парень, ты хуйло, а не король.

успокоится, растворится пусть вокруг пузырятся лица я упрямо давлю улыбку и пускаю седую нитку дыма в форточку самолёта невидимка в седле пилота [хаски — неведимка].

ваня смотрит глазами задушенного подслеповатого котенка. ваня смотрит снисходительно-умоляюще и чуть-чуть злобно, — как умеет только он и только тогда, когда хочет невербально послать кого-нибудь нахуй. (это он сам рассказывал). сережа думает, что он — блядское олицетворение девчонки — той, которая «пиздец» и «ждал тебя с детства» — из старенькой песенки уже-не-того фёдорова мирона яныча (ваня такое не слушает — говорит, что сережа идиот и «лучше уж флёр»). сережа думает, что ване об этих его ассоциациях знать не нужно — потому что а) они дурацкие; б) ванька не девчонка; в) сережа будет выглядеть как еблан; г) «не пиздец, а крайнее недоразумение, бро, фильтруй речь». хотя это, наверное, не очень правильно — у вани от девочки-пиздец только «как я тебя заебался ждать и нашёл» — и то, там ведь по-другому всё. ваню хочется схватить за его маленькое доброе личико, упачканное блеклой россыпью веснушек, похожих на неровные пятнышки титановых белил, и встряхнуть так, чтобы перед глазами у него заплясали искры. пятнышки ваниных белил выглядят как кровь в раковине. как сифилис. как ветрянка. как мертвые звезды и героин. ваня выглядит как редкая оптическая иллюзия — вонючая фата моргана, возведенная в степень несуществования. вонючая сонечка мармеладова под иконой святого никона. ебаная гиперборея на карте мира. утром после грандиозных пьянок мира не существует: сплошная дереализация. или, может — она и есть весь мир после пьянок. воздух на забитом балкончике съемной московской хаты пахнет нафталином, ацетоном и сахаром — он сжиженный, густой и липкий, венерный и венерический. полуденное утро цвета тараканьего панциря, туманное и молочное: словно они на самом деле болтаются где-нибудь на второй в солнечной, а не пьют на таганке. хочется облеваться или удавиться, а получается только зажимать в ручках мятую пачечку красного чапмана и зажигалку с ананасами, которые смотрят на сережу так же, как ваня на тех, кого хочет послать — становится даже смешно. пошли они нахуй все вместе. остатки душненькой тусовки за дверью глушат русская попса и русская тоска, потому что после дрянной дешевой водяры никому ничего больше не хочется и не остается. серёже теперь тоже ничего не остаётся — он разглядывает облезлые мартовские деревья и необъятную обгашенную москву — светящуюся и никогда не мрущую. в ближайшей комнате в отрубе человека три, остальные либо спят, либо насилу трезвеют на кухне. — давай поговорим. нет, блять, не давай. нет, блять, не поговорим. ваня смотрит неожиданно трезво и бешено. ваня не подходит к нему ближе, чем на расстояние вытянутой руки. ваня жует губы. ваня включает и выключает экран телефона. ваня трогает пальцы. ваня пытается успокоить серёжу, но не может успокоить даже себя. серёже хочется материться и цитировать писателей-постмодернистов. — а ты хочешь поговорить? всё это бесит, потому что разговаривать о таких вещах глупо и утомительно. с похмелья в половине одиннадцатого утра разговаривать вообще — глупо и утомительно. — да. пизда. — тогда давай поговорим. у сережи немеет язык и жжётся глотка: слова-овальчики, отчаянные и дохлые, вылетают и шлёпаются об пол, как искусственный снег из фикспрайса, залитый чуть тёплой водичкой, и пощёчины об любимых людей. серёжу этими словами-овальчиками полощет — они похожи на протухший мирамистин, русский рэп, одуванчики и ушную серу. слова до ванечки добираются снежными брызгами или больными жуками — и он с трудом сдерживается, что всех их не укокошить, чтобы не скривить отвращенную мордочку и не свалить отсюда — обратно — к остаткам пережеванной вписки, изжоге и лучшей жизни. пешков бы и сам сейчас так сделал: сбежал бы с балкона в комнату, перепрыгнул через невменозных дружков и подружек, схватил куртку (свою или чужую — неважно) и сбежал бы в утро воскресной столицы прямо в чьих-то пушистых тапках. — давай.

***

— бля-я-ять, вань. в квартире накурено и фруктово: серёга тянет гласные в словах, краснеет и по-дебильному улыбается. сгибается, прямо тут, под дверью гостиной, ржёт и загашено пялится в сторону перешептывающихся под сладенький ремикс на скриптонита девчонок. серёже всё равно. серёжа весёлый. вместо скриптонита играет смазливый трек про мяту и мятые футболки. такая, дескать, любовь. красивая и клубничная. серёжа вот никакой мятой не пахнет: от него несёт крышей, потом и арбузной жвачкой от орбит. вместо футболки на нём мятый чёрно-белый лонгслив и пятна крови из носа. ваня ржёт тоже (непонятно почему, наверное «блять, вань» — это ахуенно смешно, когда ты в слюни) истерично и как-то задушено, вдыхает приторный пар чужой шакальной ашки с манго и пялится в ответ чуть менее загашенным взглядом. ночь на улице закручивается вместе с потолком. влажные ванечкины глаза и отросшие светлые волосы нежно поблёскивают в темноте — он похож на херувима с иконы. на архангела или воплощение всех трёх божественных ипостасей. кажется, что над головой у него даже светится золотое колечко нимба — хотя, наверное, это просто отражение кольцевой лампы и третий по счёту джин-тоник. в колонках свистит минестрелью русская попса, в ушах тоже свистит — у серёжи в голове вата и зелёные человечки. серёжа валяется (полулежит, полусидит, полувертится) на грязном диванчике цвета запущенного парадонтоза и аллергии, красном, как обваренная рука — наверное, у любого уважающего себя человека дома должен быть грязный диван уродского цвета, думается, потому что везде, где он пил, был как минимум один такой. может — два. нахуя им такие диваны? под боком кто-то хихикает и трогает его плечи, под другим боком кто-то отчаянно лижется. накрашенный некрасивый мальчик с неправильным прикусом сует в руки пластиковый стаканчик с домашним алко-коктейлем. нельзя брать напитки из чужих рук. нельзябратьнапиткиизчужихрук. нет. запрещено. проклятоненадонесмей. «спасибо» — говорит серёжа и улыбается невнимательно-бессовестно — с ямочками. глотает — приторную, как карамельный макфлури, спиртную и самую малость горькую рыже-красную жижу. ощущается она как рвота колой зеро или несколько смешанных вкусов какой-нибудь эссы или нирваны. кажется, это уже четвёртый такой стаканчик за вечер. кажется, четвёртый раз его угощает один и тот же человек. кажется, он видит его впервые. кажется, это плохо. серёжа глотает снова — музыка в ушах пузырится, как виноградная газировка от чупа-чупс, даёт в ноздри и забивается в уши. ванечка приходит незаметно и невовремя — как всегда — серёжа говорит, что ему очень идёт его одежда, пока он вынимает (выдирает-выбивает-выкручивает) из рук напиток и беззвучно о чём-то вещает. сережа любуется: от ванечки, всегда красивого такого, нежного и важного, пахнет мамой и сливочными карамельками. почему-то вместо ванечкиных слов слышатся строчки из песен хаски — но серёжа его слова по губам читает, потому что не слышать ванечку стыдно. стыдно, потому что он старается, и это нечестно: у него голубая кожа, тонкие пальчики и красные большие глаза. он похож на эльфийского отпрыска. ванечке хочется подарить луну и беленького котёнка, пока он нюхает краешек стаканчика и кривит рот в заедах.

это, видимо, не сон. головы на взлёт музыка — сука, почему меня так прёт?

перед глазами взрываются фейерверки: серёжа смотрит влюбленно и неадекватно, пока ваня испуганно трясёт его плечи. сквозь вату в голове, хаски и марш зелёных человечков иногда проступает его имя. что такое, серёг? се-рё-га. се-рё-жень-ка. что с тобой? у ваньки ещё очень красиво получается говорить имена: надо будет спросить, где он этому научился. наверняка есть какие-то курсы — интересно, у них можно заочкой? а для оплаты нужно будет в офис ехать или можно просто перевести? от светящихся ваниных волос отворачиваться не требуется, но приходится: серёжа стёсывает и стискивает дверные косяки, пока пытается добраться до ванной. хочется умыться — перед глазами мажет, под руку кто-то придерживает. наверное, без ваньки — а кто ж ещё, кроме него, ангелочка, его может придерживать (много ведь кто, на самом деле — да хоть тот же чувак с прикусом, но об этом он не думает, потому что пахнет мамой и карамельками) — он рухнул бы ещё на пороге гостиной. у серёжи к ванечке благодарность размером с римскую империю при августе октавиане и все газовые гиганты вселенной. от вани пахнет мамой и карамельками, он ждёт его за дверью ванной и растерянно шутит шутки. серёжа не слышит и половины, но смеётся. серёжа с ваней заржёт даже над тишиной. даже над трупом эвредики заржет. над гиацинтом. над третьим законом диалектики. над любой онтологической теорией. над дизайном стаканчиков из старбакса. над лентой твиттера. над необъятной и нерезиновой. ваня он же такой — люблёночек. маленький. сладкий. как коты. как лучик. как слёзки. как стразики. как мультики про хеллоу китти. как эстетика дома и ошибки в ударениях. к ванечке щемит спёртой тоненькой теплотой. нездоровой. химической. детской. — ваня. ванечка. имя распадается на буквы и пиксели. на лексические единицы. на таблеточки. на отхода. на смешинки. в а н е ч к а. ванечка заходит с паузой в двадцать восемь секунд — нервно, рывком, с опоздавшим пониманием того, что ничего не случилось и шумным вдохом. ваня. ванечка. ванюша. ванюся. ванька. ваня. ванечка.

***

— поговорим. серёжа с большим трудом вспоминает хоть что-то: говорить о пьяном петтинге в туалете чужой квартиры сереже не хочется даже чуточки. даже маленечко. даже немножечко. немножечко серёже хочется вырыть себе могилку в огороде чьей-нибудь дачи и прямо там скопытиться. немножечко серёже хочется надеяться, что он не мог так нажраться. — что это было? — что? — овальчик тяжёлый, трусливый, противный, как тофу и рыбий жир. ваня смотрит пристыженно и обескуражено. в голове трещит: — ты пытался мне отсосать.       ... сережа не мог так нажраться. пешков давится кислородом и наспех затягивается сигаретой — надеется, что ему изменяет слух. у дыма во рту вкус фейри и вишнёвого доктор пеппера. «ннннадейся» — хохочут ананасы на зажигалке. ощущение чего-то до спазмов в желудке абсурдного прижигает рассудок где-то за левым ухом. ваня молчит молчанием мертвеца — болезненного, искушенного и внимающего. серёжа молчит просто. молчит, как уличившая мужа на измене набожная женщина за тридцать. как маленькая девочка-пятиклассница, затравленная и напуганная первой менструацией. как панельки и пятиэтажки, разрисованные, пустые и пыльные. как озеро — грязное, в котором всех «белых лебедей» перетравили палёной водкой. молчит просто и оскорблённо. вот так — долго мнёт серую снежную манку, слова сжевывая, поджигая и скуривая. думается, что можно было бы просто притвориться, что он ничего не слышал или рассмеяться — сказать, что шутки у него идиотские, сделать вид, что всё супер и что ничего не случилось. не выходит ни того, ни другого: ваня выглядит слишком нервным для шуток, серёжа — слишком ахуевшим для праздного игнорирования. ебаный артхаус. сюр. смех. увертюра. верхняя губа дёргается, а в горле ёрзает то ли подкатывающий к нему рвотный позыв, то ли меховой ком, какие обычно бывают в глотке где-нибудь между дракой и истерикой. в глотке полощет и булькает. — …и?       … — и тебя стошнило. а потом ты расплакался.