в твоей голове

      На шероховатой бумаге кривыми линиями и округлыми петлями расползается очередной личный ад Дазая Осаму.       Строчки хаотично вьются вокруг перечеркнутых слов и ломаных иероглифов вперемежку с пометками латиницей.       Эстетика хаоса.       Прелесть деструкции.       Схождение с ума, если, конечно, уже не сошёл.       У Дазая в голове сюжеты, достойные известнейших полотен Босха, и мутные образы, самые разные — неоново-розовые, багряные и тёмно-серые. И все до единого — страшные.       Контрастность на максимум. Скрипучим пером по желтушной бумаге.       У Дазая в голове страхи чужие, но не свои — сам он бояться давно разучился, потому что от того, что пугает, надо бежать. А от себя не убежишь. Попробовать можно.       Треск металлического кончика по листкам вгрызается в мозг и жуёт его изнутри, пока в голове рождаются картинки новые и те, в которых понемногу намешано старого — квинтессенция сумасшествия.       Бумага стерпит всё. Дазай так не умеет. Хотел бы, но в голове между привычными мыслями вьются такие же привычные перипетии неоформленных и смазанных историй, у каждой из которых судьба одинаковая — строчками на бумагу и в дальний ящик под ключ. Чтобы не вырвались.       Голоса в голове воют неупокоенными душами и жалобно скулят, потому что больно и страшно. Они живые. Дазай не уверен, что он тоже.       Перо соскальзывает с исписанного в каждом уголке листа. Чернила мажут по столу, капают на пол бесформенными лужами. Они должны быть чёрными — Дазай помнит, — но по ламинату расползаются багровые кляксы, и он знает, почему.       Ему вдруг думается, что было бы неплохо, если бы так же утекали не чернила, а ледяная кровь из синюшных вен, крася всё вокруг в привычный бордовый.       Наискосок и вдоль предплечья. И правда, хорошо.       Дазай прикрывает глаза и представляет перед собой не все оттенки тошнотворного красного, а пятна ярко-рыжего и сине-голубого, потому что думать о них куда приятнее.       Долго держать глаза закрытыми опасно, потому что сквозь уютную темноту незрячести обязательно пробираются навязчивые мысли, наконец обретающие форму, и прогнать их оранжевым и синим уже не получается.       Когда Дазай открывает глаза, перед ним маячит рыжий, и он на секунду думает, что мысли материальны, но потом щёку запоздало обжигает и щиплет. Временная депривация отступает.       Чуя смотрит на него не испуганно и даже не насмешливо — зло. Но Дазай, кажется, почти не видит его, потому что перед глазами всё ещё расплывается оранжевый, и он, если честно, совсем не против.       По комнате растекаются сумерки; почти темно — книжные шкафы отбрасывают крупные тёмные тени на стены, и Дазай старается не смотреть. Глядеть в темноту чревато. — Совсем последние мозги отшибло? — интересуется Накахара уже даже не агрессивно, а как-то устало-смиренно. — Долго будешь в пустоту пялиться?       Дазай не хочет отвечать. Даже не потому, что устал, а потому что вместо обыденного ада теперь на сетчатке отпечатывается Чуя — с пятнами масляной краски на щеках и шее, полыхающими огнём кудрями и сложенными на груди руками. Привычный, но всё ещё слишком нереальный, чтобы поверить в то, что всё это — не выдумка обезумевшего эстета.       Дазай молчит.       Дазай думает, что если бы умел рисовать, то вместо запертого в ящике на ключ ада он бы развешал по всей комнате портреты человека напротив.       Так и не получив ответа, Чуя обречённо вздыхает и каким-то слишком уютным жестом пытается стереть масляный развод со скулы. На деле — размазывает ещё больше, но Дазай ничего не говорит — ему нравится.       Нравится весь Чуя целиком и каждая его частичка по отдельности. Простить можно было даже регулярные побои и синяки — возвращает в реальность, откуда выпасть проще простого, если разрываешься между миром реальным и тем, что сам по себе рисуется в голове. Не остаться бы там навсегда.       На самом деле, Дазай иногда думает, что так, может, было бы лучше — когда не нужно отличать действительность от выдумки, потому что знаешь наверняка, что всё вокруг — фикция.       Он бы с лёгкостью поверил, что уже давным давно сошёл с ума и теперь реального ничего и не осталось, но тогда то, что ему постоянно является Чуя — тоже выдумка, а в его голове ничему хорошему места нет. Пока всё по-настоящему.       Кто бы знал, что оно такое, настоящее.       Получать по одной и той же щеке второй раз за несколько секунд (минут?) не слишком приятно, но точно отрезвляюще.       Дазай судорожно выдыхает, ощущая, как на скуле алеет ненавижу красный отпечаток чужой ладони.       Чуя, поняв, что теперь-то Дазай точно в себе (ха-ха, посмейся, ну же), тут же теряет запал и извиняющимся жестом оглаживает скулу кончиками пальцев. Дазай прикрывает глаза. Приятно.       Чуть жмётся к руке, лениво ластится, потому что сил нет совсем — твари в его голове жрут их без остатка, а Чуя тёплый, и самое главное — рядом. Достаточно, чтобы немного прийти в себя. Слишком мало, чтобы когда-либо позволить уйти.       Чужие пальцы больше не касаются щеки — вместо этого они разворачивают и хватаются за исписанные разбегающимися во все стороны строчками листы. Дазай даже не дёргается — Чуе можно.       На самом деле, ключ от ящика Пандоры с его личным адом тоже принадлежит ему.       Чуя читает — он всегда читает, а иногда даже перечитывает по несколько раз. Дазай правда не понимает — он сам не может вынести даже одного, но Чуя не боится того, что у него в голове — Чуя вообще ничего не боится, — и, наверное, поэтому именно к нему так тянет где-то между рёбер.       Дочитывает и тяжело вздыхает. Никаких “снова?” и “ты опять видел это?”. Потому что да, снова, да, видел, и в объяснении не нуждается никто из них.       Дазай никак не реагирует на шорох бумаг и движение рядом с собой и совсем не сопротивляется, когда его тянут на себя за кончики пальцев и утаскивают следом — он покорно следует за Чуей. Потому что если не за ним, то больше некуда, и дело даже не в том, что вариантов почти нет.       Дазай выпадает в реальность, только когда под спиной прогибается жёсткий диван, а под боком укладывается Чуя — обхватывает руками голову Осаму, прижимает её к своей груди и перебирает пальцами каштановые кудри, накручивая некоторые прядки кривыми спиральками.       За окном уже давно стемнело, а комнате из источников света только тусклая лампа в углу стола, поэтому Дазай почти не сомневается — подтягивается чуть выше и касается кончика чужого носа своим.       Голоса в голове не замолкают насовсем, но всё же притихают, и этого вполне достаточно.       Он долго вглядывается в глаза Чуи, заправляет за ухо вьющуюся прядь и впитывает-впитывает-впитывает. Вбирает в себя рыжий и синий, перебивает мечущийся перед глазами красный и вздыхает уже легче, чем до этого.       Всё происходит за считанные секунды, потому что тянуть незачем — губы касаются губ, слегка потираются, что почти невинно. Благодарность.       За то, что рядом.       За то, что держишь под замком моё сумасшествие.       За то, что реален.       Чуя отвечает, не может не ответить, и в этом весь он — хаос и порядок одновременно, сингулярность, оксюморон, сочетание несочетаемого, и Дазай чувствует, что теперь закрывать глаза не страшно, потому что под веками на этот раз он не увидит ничего — всё, что могло бы быть, уже есть сейчас, в этом моменте, большего не надо.       Он обхватывает ладонями чужие щёки, гладит, ласкает кожу, размазывая по ней цветное масло, оседающее на пальцах, и целует — мягко настолько, насколько умеет и может, едва касаясь губ, почти невесомо проводя языком. Извинение.       Прости, что делаешь это.       Прости, что ты всё ещё здесь.       Прости, что я такой.       Когда в голове больше нет ничего, кроме рыжего и синего, Дазай слегка отодвигается, всё ещё поглаживая кожу на щеках, и прижимается лбом ко лбу.

Почему ты до сих пор здесь?

      Чуя не отвечает, но по выражению лица Дазай точно угадывает, что тот понял. Хмурится, отцепляет Дазая от себя и вновь утыкает носом в свои ключицы, обхватывая крепче, кутая в себя и своё тепло, потому что знает, что надо делать.

“Я не заслужил тебя” — мысленно говорит Чуе Дазай.

— Спи, Осаму, — нашёптывает Чуя ему на ухо, и Дазай решает, что слушать его голос наяву куда приятнее, чем свой собственный — в голове.       И поэтому он засыпает. И до следующего утра его личный ад надёжно заперт на ключ в самом дальнем ящике.