Царапина

Доски под ногами нещадно скрипели, и мысль о том, что их давно уже пора заменить проносится в голове слишком быстро, чтобы быть запомненной. Отчётливо чувствуется запах сырой древесины и озона, и быстро зайдя под крышу террасы, мужчина направляется к двери. Дождь лил уже на протяжении двух дней, с перерывами на час, и это начинало порядком надоедать. Подойдя к двери, человек замер, с занесённым кулаком. В голове начали кружиться вопросы о будущем. Резко встряхнув головой, он всё-таки постучал. Через минуту раздался торопливый стук каблуков и скрип открывающейся двери.  — Дилюк? — растерянный тон горничной сначала смущает, но лишь на секунду.  — Мастер, Аделинда, уже мастер Дилюк, сколько повторять — раздражение и горечь так и сквозит в словах, но горничная, по своему опыту, слышит что-то ещё в закромах недовольного тона. Женщина извиняется, слегка склонив голову, тем самым пряча блуждающую на губах улыбку.  — - Прошу, мастер Дилюк, добро пожаловать домой. Моко! Подай ужин через двадцать минут — и удалилась куда-то вглубь дома. Поднимаясь по лестнице на второй этаж Дилюк чувствовал что-то необъяснимое. Грудь сжимала тугая, крепкая нить, не дававшая спокойно вдохнуть. Прикрыв на секунду глаза, он собирается с мыслями и направляется в свой кабинет. Снимая с себя цепочку с ключом он отворяет дверь. Так же не убрано, горничные не добрались сюда, из-за отсутствия ключей. Все тот же беспорядок, который был в день прощания с винокурней, как, собственно, и со всем Мондштадтом в целом. Пыль лежала слоем в несколько миллиметров по всей возможной и казавшейся раньше невозможной поверхностях. Задумчиво проведя пальцем в перчатке по слою пыли на столе, Дилюк погрузился в свои мысли. Исход этого похода нельзя было предугадать и предотвратить, каких бы пророков не вызвали бы. Он сам виноват в том, что из-за своего несдержанного характера он поступал, порою, слишком импульсивно. Вот и пришёл час расплаты. Его предупреждали, и не раз. Оставшись каким-то недо-калекой из-за метачурла-мутанта, Дилюк долго не мог прийти в себя. Как же он, он, ставший капитаном целого ордена в четырнадцать лет, не заметить атаки с левой стороны. После он ходил ко всем возможным целителям Ли Юэ, даже ездил в Сумеру, но и там сказали что это будет чудо, если рука восстановится хотя-бы на семьдесят пять процентов. А если уж в Сумеру были такие неутешительные прогнозы, то что уж говорить о других регионах. Собрав все остатки воли в себе, мужчина все же решается вернуться на родину, чего бы это не стоило. И вот он, стоит в своём нетронутом за эти три месяца кабинете, собравшего в себе все пыль винокурни, и ждёт чего-то. Вдруг взгляд зацепляется за край старого футляра. Подойдя ближе и отодвинув сброшенные в порыве ярости книги, о Дилюк наконец-то добирается до чехла от скрипки. Открыв замки он задумчиво наблюдает и прикидывает, сможет ли вообще держать инструмент в руках. Аккуратно освободив скрипку он примеряется и пытается поставить левую руку на гриф. Нет. Нет-нет-нет-нет-нет. Только не это. Рука, как и предсказывали лекари восстановилась на семьдесят пять процентов, и если с клеймором он мог работать хоть как-то, пусть осторожно, пусть аккуратно, но мог. Для игры на скрипке же не хватало тех самых двадцати пяти сантиметров разворота предплечья. Его отдушина, его спасение отныне не могло помочь ему забыться. Рука судорожно пытается развернуться, но мозг уже понимает, что это невозможно. Вдруг указательный палец зацепляется за что-то на нижней деке. Проведя рукой вдоль царапины, чуть доходящей до середины обечайки он вспоминает.

***

Дилюка, как издавна повелось в аристократии, должны были обучить игре на каком-либо классическом инструменте. Его отец, слава Архонтам, деспотом не был, и дал сыну неделю, чтобы самому выбрать инструмент для дальнейшей игры. За два дня до окончания срока, Дилюк, прогуливаясь по маленькой, забытой всеми улице в Мондштадте, слышит незатейливую мелодию. Простая, но изящная, как описал бы он ее сейчас. Оказалось, что в город приехал музыкант из Сумеру, которому нужно было ухаживать за матерью. Дилюка тогда заворожила эта мелодия, и он стоял под окном дома скрипача до начала грозы, а после, под ярким впечатление, побежал со всех ног делиться с отцом. Крепус принял выбор сына с радостью, и пошёл к музыканту просить давать хотя бы базовые уроки его сыну. Тот долго отговаривал и отца и сына от этой затеи, объясняя тем, что далеко не каждый способен выдержать нагрузки, необходимые для хоть немного сносной игры, но позже всё-таки согласился. И вот с этого момента начались серые дни Дилюка. Занятия проходили в поместье, два или три раза на неделе. Сначала было даже весело — учить струны, обозначения нот, петь и изучать некое сольфеджио. Но как только он начал углубляться, он стал понимать, в каком болоте он увяз. Все эти стаккато, легато и рикошеты смычком, терции сексты и октавы, из-за которых порой приходилось силой раздвигать пальцы. Иногда даже доходило до бессонных ночей, в надежде заучить строение аккордов и из звучание. После появления в поместье Кэйи, Дилюк старался заниматься во время отсутствия кого-либо в доме. Объяснить он своё поведение нормально не мог, да и сам понять, почему он стал стесняться своей игры, не доведённой до идеала, не получалось. Самостоятельные занятия увеличивались с двух часов до четырёх, а порой и шести. Кэйя, видев то, с какой остервенелостью его брат играет, решил попробовать научиться играть на фортепиано. Крепус его идею поддержал, и вскоре в поместье прибыл учитель. Но долго Кэйя не продержался. Научившись хоть как-то играть и читать ноты, он решил, что с него достаточно, и благополучно забросил это дело. Дилюк тогда завидовал, сильно, ведь он не мог просто так взять, и бросить все годы тренировок и нервы, выброшенные в этот инструмент. Тот день Дилюк запомнил отчетливо, все, до каждой детали. Придя домой с тренировки он направился прямиком в свою комнату, где на подходе услышал странные звуки. Рука медленно начала тянуться к ножнам с маленьким метательным ножом, а сам Дилюк начал тихо подкрадываться к проему. Резко открыв дверь, Дилюк обнаруживает никого иного как Кэйю, стоящего посередине комнаты со скрипкой в руках. Парень испугавшись резкого шума и открытия двери, растерявшись, роняет инструмент. Время замедлилось. В глазах Дилюка все происходило как в замедленной съемке. Раздался глухой звук, и Рагнвиндр тут же сорвался к инструменту, живо поднимая его с пола. Судорожно осматривая на наличие каких-то повреждений, он мысленно проклинал Альбериха за его любопытство. Вдруг пальцы нащупывают явную царапину на нижней деке.  — Ты, ты понимаешь, что натворил?! — нотки истерики сквозят в голосе слишком отчетливо, чтобы притворяться глухим на чужие эмоции. — Дилюк, я могу объяснить, и тебе и отцу. Все будет хорошо, я обещаю — Кэйя выставляет руки вперёд в примиряющем жесте, и медленно подходит к Рагнвиндру. А у Дилюка уже начинается истерика. Оглядываясь назад, сейчас мужчина совершенно не понимает почему тогда так разволновался, отец не ругал бы его в любом случае, не в его стиле. В себя младшего Рагнвиндра приводят потрескавшиеся губы, оказавшиеся неожиданно на его. Этот первый нежный и робкий поцелуй запомнился Дилюку на всю жизнь.

***

— Мастер Дилюк, обед подан — очнувшись от забытья, мужчина на пару секунд забыл, где находится. Все тот же кабинет, все те же пыльные фолианты. Только пальцы до сих пор щупают ту царапину, пытаясь найти что-то новое. Да, на скрипке он играть больше не сможет, но кто отменял фортепиано? Быть может, Кэйя согласится дать пару уроков игры? 9.02.2022-12.02.2022