Бонд и швепс

Они тогда долго шли до Ленинского проспекта, комментируя всё вокруг. Приятный тёплый ветер нежно, еле касаясь опоясывал одинокие тела, идущие по пустынной улице. — Ты местный?— Задал очередной вопрос Илья. — Нет, я из Нальчика приехал.— Эмир снова достал сигаретку и чиркнул зажигалкой «Bic» ярко оранжевого цвета. — Кабардино-Балкария? Пиздец. И это ради Воронежа? Ты серьезно сейчас?— Голос Макара вмещал в себя всевозможные эмоции. Ну действительно… нафига ехать в такую даль, ради ГАСУ? Вот в том же самом Питере, этих художественных вузов навалом, а он в Воронеж поехал. Эмир не ответил ничего, затянулся пару раз и выпустил едкий дым. Голова неприятно гудела от прошедшего вечера и отсутствия алкоголя. Ботан не пил, точнее пил, но немного. Поэтому и таскался со швепсом в руке, не желая оставлять бутылку в том же снятом домике, где и проводилась вечеринка. Они дошли до дома сто тридцать один и разошлись. Эмир к себе домой в съёмную, а Макар к себе в общагу. Потом началась сессия. Учёба, учёба и ещё раз учёба. Эмиру нравилась теория архитектуры. Даже не так… он обожал теорию архитектуры. Не удивительно, и то что он не пропускал не одной лекции и в итоге становился примером для подражания по мнению преподов. А вот Илья любил проектирование. С одной догадкой Макар в корень ошибся. Эмир не староста и даже не душнила. Ну только немного. Они постоянно тусуются вместе. Илья приходит к Кашокову домой и они смотрят телек, рисуют или разбираются с домашкой.

***

— Встань чуть-чуть… блять, не так.— Илья подошёл и аккуратно развернул Эмира в сторону. Тот улыбнулся слегка и послушно встал в заданную позу. Макар рисовал. Вкладывал всю душу в этот листок А4, на котором уже красовались пропорции по мелочи. Рисовать Кашокова было сплошным удовольствием, поэтому Илья делал это регулярно. На скучной лекции или дома у Эмира. У него же съёмная, он один живёт и это круто. Даже слишком. Старая потрёпанная мебель от хозяйки квартиры не казалась такой уж кривой и некрасивой, когда рядом стоит кабардинец. Он всегда мог одним своим присутствием скрасить обстановку вокруг. Даже когда Нурлан Алибекович ворчит и просит всех заткнуться и с этого невероятно выносит, то Эмир положит руку на плечо и кивнёт, мол не надо тут злиться. И Илья никогда не злится, он лыбится и руки́ с плеча не убирает. Каждое касание отображается нежным, словно тёплым ощущением внутри. Это пугало. Не к добру это… совсем не к добру. Нельзя же так просто выпадать с каждого прикосновения, нельзя просить его позировать каждый день, нельзя в конце концов пялиться, как влюблённая семиклассница! Неправильно происходит, но плевать Макар хотел, что правильно, а что неправильно. Его другое смущало: как к этому отнесётся сам Эмир. Он ничего про геев плохого не говорил, но и хорошего не говорил, тоже. Грифель шуршал, отдаваясь на бумагу, придавая всё больше целостности картине. Это уже не рисунок, это картина. Самая настоящая. На столе только ластик и канцелярский нож, не краски и даже не фломастеры, но это всё равно, блять, картина. Весь блокнот был исписан этими самыми «картинами», и на каждой из них был один и тот же человек: ботан и чуть-чуть душнила. Ему посвящены самые лучшие блокноты и листы. Он ангел, хоть и дьявольски красив. — Всё, можешь смотреть.— Проговорил Илья, победно улыбаясь. Эмир подошёл и завороженно взглянул. — Ты делаешь меня слишком красивым.— С лёгкой улыбкой произнёс он.— Спасибо. Это просто невероятно.— его голос спустился до шёпота. Каким бы супер-непробиваемым и крутым не казался Кашоков, у него дохуялион загонов, которые он тщательно скрывает от остальных, но не от Макара. — Я никогда не думал, что меня можно рисовать в принципе. Илья, ты… спасибо, ещё раз.— Он не мог найти слов. Его взгляд смущённо смотрел то на творение, то на творца и… улыбка засияла ещё ярче на его лице. На лице румяном и слегка потерянном. Его изящные руки подрагивали слегка, выказывая весь тремор и эту ёбанную эйфорию. Эмир рассказывал, что когда он видит работы Ильи, то у него дико сбивается дыхание и всё вокруг словно плывёт. Макар никогда не слышал что-то более лестное, чем это. И бабочки в животе летали, как бешеные, а он скидывал всё на чувство голода, игнорируя эту наивную влюблённость, от которой невозможно избавиться никакими заклинаниями. Слишком мило выглядели эти ямочки на щеках и задумчивый взгляд. Такого человека хотелось вечно обнимать и лелеять, даже когда тот саркастично плюётся своей желчью в сторону какого-нибудь козла с института. Кашоков совсем не подходил под описания Ильи. Эмир холодный и чёрствый по мнению остальных, но нежный и свободный в сторону Макара. — Бляха муха, всё хорошо. Ты красивый, что пиздец, я люблю тебя рисовать.— Илья знал, что говорить и знал, когда обнимать. Его руки трепетно прижали тело кабардинца к себе. — Слушай… прости меня за это.— Эмир аккуратно вызволил себя из крепких объятий и на удивление Ильи, припал к его губам. Целовал бархатно, еле касаясь, это совсем не подходило под обычный образ Эмира Кашокова. Оторвался от сладких уст и отвернулся, ожидая приговора. Макар не верил своим глазам. Улыбка сама появилась на лице, он закусил губу и посмотрел на такого потерянного, такого взволнованного Эмира, который наверняка был в полной уверенности, что таковым никогда не станет. Илья поцеловал вновь, а потом ещё и ещё, пока ботан не начал ухмыляться сквозь поцелуй. Вот они уже в развалочку идут к мягкому дивану, а вот Эмир уже сидит сверху и задницей трётся о непристойности. — Бля, ты охуительный.— Сквозь отдышку и горячку вспыхнувших чувств проговорил Илья, а потом снова вторгся в глубокий и такой сладкий поцелуй, в штанах уже завязан тугой узел вожделения, который только укрепляется, движениями Эмира. Теперь они окутаны пеленой общей тайны, навеки объединяющей их.

***

Кашоков одевается в свой зелёный свитер и смотрит вновь на довольного Илью. Он развалился на диване и лыбится во всю. Глупо так выходит, им обоим завтра на учёбу, придётся изображать, что ничего не было и они остались теми, кем являлись ранее. И что не поедут они завтра на одном автобусе, и что не будут улыбаться сквозь поцелуи. — Я люблю тебя.— Смело заявляет Илья. — Я тебя тоже.— В той же манере отвечает Эмир.