лето пахнет солнцем

Утро совсем ещё трепетно-сонное, и солнце ещё не раскалило летним жаром город добела, лишь подогревает мягкое спокойствие. В Таврическом пока чарующе тихо, и только отзвуки двигателей и гудков машин не позволяют до конца погрузиться в умиротворяющий пейзаж. Диана лежит на прохладной ткани брошенного пледа, и рука вольно располагается на ещё чуть влажной ближе к земле траве. Пальцами захватывает рассеянно стебельки, обрывает, наблюдая за уткой, мерно покачивающейся на воде. Вторая рука предплечьем касается чужого не менее нагретого под летними лучами за все эти дни. Сбоку мерно отщелкиваются страницы тонкой потрепанной книжки стихотворений, и Диана осторожно, по-подростковому исподтишка поглядывает на Свету, на ее спокойные, удивительно выверенные природой черты. Оглаживает взглядом скулу, нос, линию челюсти, цепляется за то, как разметались пряди непослушных волос, а в них совершенно правильно и игриво запутались солнечные блики. В очередной раз отмечает особенную красоту Светы и переводит взгляд наверх, жмурится от скользящих лучей и от мягкого высокого чистого неба. Сурганова беззвучно закрывает книжку и откладывает в сторону. Пальцы сами находят нужную по длине травинку и вытягивают сочный стебелёк, который можно с хрустом зажать между зубов, но сейчас он для других целей. Света приподнимается и фиксирует новое положение на локте, немного нависая над Дианой, ведёт стебельком по руке, игриво щекоча нежную кожу. Диана открывает глаза и хмыкает, смотря в чужие блестящие и довольные глаза. — Сыграешь что-нибудь? — Света кивает на лежащую рядом на чехле гитару и ведёт стебельком по практически полностью обнажённому плечу — она не может достать лишь узкую полоску от лямки тонкой майки; спускается к стыку плеча и шеи и замирает чуть ниже, уткнувшись кончиком стебелька в ключицу. — Немногие присутствующие зрители решат, что теперь милостыню просят и здесь, — Диана усмехается Свете, но подтягивает за боковую лямку чехол с инструментом ближе, подхватывает за гриф у пятки, укладывает на бедра, поглаживая ласково струны. Совершенно трепетные отношения, которые непросто понять не музыкантам. Диана обводит изгиб деки так, как проводит ладонью по женской талии, и Света провожает взглядом чужие пальцы, скользящие медленно и нежно, поглаживающие лакированное дерево все с той же чувственной плавной лаской. В горле собирается комок, а по коже пробегается табун непрошеных мурашек. — Дополнительные доходы лишними не будут. Сыграй, Динь, — скользит играючи стебельком уже по шее. Диана совершенно бесстыдно плывет от этих сияющих глаз над собой, от чуть влажных крыльев носа, от тонкой улыбки и от мечущейся травинки по коже, растравляющей внутри что-то глубинно жадное и всепоглощающее, стихийное. — Я люблю того, кто не придет… — пальцы сами находят нужный лад, нужные струны, а вот голос проседает в хрипотце, капелька пота стекает с линии челюсти и остаётся где-то в ямочке ключицы. Света замирает с чуть приоткрытыми губами и наблюдает за мимикой лица, перемежая со взглядами на умелые пальцы, безошибочно знающие следующий аккорд. На последнем Сурганова наклоняется и целует тыльную сторону ладони Дианы, а от нее идёт влажной и трепетной дорожкой вверх, подогревая солнечной лаской мягкую загорелую кожу. Арбенина откладывает гитару и гладит чужие волосы, касается подушечками прядей. Света поднимается до плеча, отрывается, смотрит на Диану и наклоняется уже за французским поцелуем. И не волнует эта открытость, откровенность действий, чужое мнение. Она любит, и никто не сможет ей помешать. Жар солнца и Светы плавит Диану, и она не может думать ни о чем, кроме как о сухих жадных губах на своих и о руках, руках Сургановой на своих ладонях, пальцах, сплетающихся в крепкий замок. Жарче уже, кажется, некуда, по венам бурлит не кровь, совсем нет, кипяток обжигающий, от которого хорошо до цветных ярких вспышек под прикрытыми веками. — Динь… — первое, что шепчет Света на автомате после того, как немного отстраняется. — Пойдем домой. Жарко. Диана смотрит на Свету и в очередной раз любуется кошачьей чувственной игривостью и искорками в светлых глазах. Собираются спешно, руки совершенно непослушные и будто не свои. Они торопятся, а солнце, поднимающееся все выше по привычной траектории, ласкает обжигающе взъерошенные макушки. Кавалергардская. Диана благодарит всех возможных богов за то, что Лия Давыдовна уехала к подруге погостить. Зажимает Свету ещё в подъезде, лопатками распластывая по стене и целуя заполошно, так, как целуют тех, кого не видели так давно, по кому сумасшедшая жажда. Это перманентное состояние преследует их обеих, заставляя идти иногда на совершенные безумства. Зависимость и смешение кровей. До квартиры добираются урывками, гитара от неаккуратных прикладываний о лестницу и стены позвякивает жалобно, но не осуждающе. Рубашка и майка со Светы птицами белокрылыми падают поломанными ещё в коридоре, и Диана беззастенчиво любуется контрастом молочной кожи на груди и загорелыми плечами. Удивителен осторожный градиент цветов. Дианина майка сорвана горячими руками Светы и оставлена заботливо на бортике дивана. Они сталкиваются коленями, руками, носами, и все совершенно безрассудно и неловко. Только абсолютное отсутствие стыда отличает от подросткового первого жадного секса, когда отстраниться не получается, а хочется вжиматься лишь сильнее в тело над или под, кажущееся в эти секунды самым необходимым. Эмоции захлёстывают с головой, а от этого жара нагретой квартиры и тела под собой Диане кажется, что и стены плавятся, а краска со стен цветными слезами катится и катится вниз. Арбенина на отработанном человеческом автоматизме трется пахом о пах и вздрагивает крупной дрожью от того, как чужие музыкальные пальцы зажимают разгоряченные от возбуждения соски. — Света, Светка, Светик, — звучит хрипло, просяще, но с животным поскуливанием. Имя выпаливается скомканно, звучит абсолютно бессмысленно, но им его и не нужно. Света тянет Диану на себя, и Арбенина успевает поцеловать коротко, пока длится недолгий контакт полуобнаженных тел, а дальше Сурганова смещается к спинке, укладывая Диану рядом и меняя положение так, чтобы нависнуть сверху. Арбенина притягивает Свету за подбородок и вновь целует, мягко придерживая, а второй ладонью скользит по боку, доходит до живота и находит пуговицу тонких льняных брюк, расстёгивает беззвучно, но так, чтобы Света это чувствовала. Поцелуй обжигает, и Диана, в один момент не выдержав этого ядерного накала, разрывает, дышит с трудом, воздух кажется пустынным вязким песком, и каждый вдох даётся с трудом, почти обдирает сухое горло. Диана стаскивает с чужих бедер брюки вместе с бельем, вновь наталкиваясь на градиент цветов, утыкается носом ей в плечо и вдыхает шумно, хочет почувствовать, как пахнет ее кожа по-настоящему, не прикрытая истинно женским сладковатым парфюмом. Света пахнет солнцем. Ещё деревом, отчего-то ладаном и зелёным духовитым настоящим чаем, трудолюбиво собранным из трав. И Диана дуреет ещё больше, хотя куда больше? Голова не просто не соображает, все кажется слишком нереальным, но тем не менее прекрасным настолько, что описать не получится никакими стихами. Руки ложатся на Светины бедра и ощущаются абсолютно правильно. Сурганова навстречу тянется, осторожно и по-кошачьи прогибаясь в пояснице так, что животом касается живота. На этот раз поцелуй приходится на скулу. Света опускается ниже и ниже и выводит только ей понятный узор по животу Арбениной. До Дианы доходит позже и как-то инстинктивно — это был скрипичный ключ. Шорты Света стягивает постепенно, обнажая кожу сантиметр за сантиметром, проводит самым кончиком языка. Пальцы Светы скользят ниже, чем исследует чуткий язык, первое влажное проникновение двумя пальцами не заставляет ждать, и Диана подаётся навстречу с глухим полувсхлипом. Туман застилает глаза, и Арбенина жмурится, только по памяти касается ребер, пересчитывает и дрожит от медленных и глубоких движений внутри. — Хочу тебя касаться. Везде, понимаешь, везде, — любовная летняя лирика под прикрытыми веками звучит нежным шепотом. — Понимаю. Только ты и можешь это, — Света подаётся выше и зарывается носом в макушку, в самый чувственный эпицентр волос. Диана благодарно улыбается и скользит пальцами по внутренней стороне бедра, задевает чувствительный, как первая струна, клитор, ведёт чуть ниже по горячему и входит в расслабленное и жадное до ласк тело. Света сжимает свободное запястье кратко и переплетает пальцы, почти до боли сжав их, зацеловывает лоб. Они обе дрожат от обоюдной нежности, и мурашки на какой-то момент становятся общими. Обе прикладываются поочередно к бутылке с ледяной водой из холодильника и никак не могут напиться, обнаженные, мокрые, с липнущими волосами, совершенно очумевшие от чувств, внезапно жаркого лета, от того, что от их любви загораются леса, и всеобъемлющий огонь уничтожает на пути все выставляемые препятствия. Диана вглядывается в далекий горизонт в окне, в белый жгучий диск и улыбается своим мыслям. На небе лживый холодный двойник. Настоящее солнце сейчас обнимает руками талию и нежно ведёт носом по шейным позвонкам.