Situation at the Olympics

      Конец произвольной программы. Нэйтан задыхался. Он сделал это. Он чисто откатал! Спустя столько лет соперничества олимпийская медаль наконец в его руках. Крышесносные баллы наконец-то видны всему миру. Тренера и спортсмены в шоке. Нэйтан Чен — новый олимпийский чемпион!       А Юдзуру Ханю четвёртый. Двукратный олимпийский чемпион упал с трёх прыжков. Человек, тренирующийся до потери сознания, легенда фигурного катания, первый в истории фигурист, решивший прыгнуть четверной аксель… Четвёртый. Блять, он четвертый! Разрыв между четвёртым и третьим местом десять баллов. Его обогнал Шома Уно и совсем молодой Юма Кагияма! И, блядский, Нэйтан Чен. Да, Юдзуру знал, что его время заканчивается. Ничто не стоит на месте. Что теперь говорить журналистам? «Я сделал всё, что мог»? «Я правда старался»?       Юдзуру прекрасно знает, что его фанаты будут восхищаться катанием фигуриста, даже если он прыгнет один тулуп, и то, даже если свалится с него. Юдзуру это прекрасно осознавал, но ситуацию это никак не меняло. Все зовут его живой легендой… А он сделал вот такие прокаты. Опозорился. Он не чувствует ногу, потянул спину, ему двадцать семь ссаных лет. И четвёртое место по всем новостям.       После провальной произвольной программы Юдзуру уходит. Он, как положено, посмотрел все последующие, после его произвольной, программы. И Нэйтана он видел. И уже на середине выступления знал, что его безжалостно спихнут с пьедестала. Юдзуру не знал, что чувствует. С одной стороны, он рад за новых победителей, а с другой… Он снова не оправдал ожиданий. Даже спустя столько травм и стараний он всё ещё недостаточно хорош. А стоит ли вообще всё это чего-то?       Юдзуру бежал. Он бежал куда глаза глядят, поворачивая с одного угла в другой. Цепляясь буквально за свои же ноги, не чувствуя одну из них. Он плакал. Отмахнулся от всех журналистов, бросив пару фраз, и просто сбежал. Слёзы текли ручьем, он просто не мог их остановить. Рукава олимпийки были уже промокшие насквозь, слёзы нечем было вытирать. Юдзуру нашёл не занятую никем раздевалку и просто плюхнулся на холодный пол, уткнувшись лицом в колени.       Болит. Больно. Мне больно! Мне больно, больно, больно! И сердце болит, и лодыжка, и колено. Я устал! Мне больно кататься, мне больно дышать. Почему? Почему я въехал в чёртову дыру на короткой программе, почему я завалил аксель, который тренировал столько лет? А что с сальховом? Почему я его не прыгнул?       Он рыдал. Тихо, не издавая звуков, слёзы капали на кафель. И слышно было только постукивания жидкости о пол. Немая истерика наполнила его до краёв. Слишком тяжело нести это бремя одному. После ухода Фернандеса ни старые друзья, ни соперники, ни знакомые не могут скрасить серые будни. Всё такое пустое. Юдзуру рыдал и вспоминал олимпиаду две тысячи восемнадцатого года в Пхёнчхане. Если бы Хавьер не покинул его… Если бы… Он остался… Все они остались бы… Юдзуру было бы хоть на немного, на капельку, на совсем чуть-чуть… Менее больно.       Нэйтан тем временем плакал не от боли, а от счастья. Такие одинаковые, но такие разные. Один в самом расцвете сил не может скрыть эмоции, другой тихо угасает в раздевалке.       Нет, общее у них всё-таки есть. Лишь одно.       Чен идёт по тем же коридорам что и Ханю. На пути в ту же раздевалку. И тоже плачет. Но уже не из-за победы, а… Из-за Ханю. Он выиграл, заставив его проиграть. Снова. Снова Юзу, его драгоценный Юзу калечится, снова делает вид, что всё хорошо. Нэйтану больно. Нет, у него нет никаких травм, просто… Они есть у самого лучшего человека в мире. Его солнышка, его счастья.       И вот, Нэйтан смотрит на Юдзуру. А Ханю даже не видит и не слышит никого, настолько ему больно. Действие обезболивающего проходит и нога начинает снова ощущаться, а вместе с ней и нестерпимая боль. У Юдзуру всё плывет перед глазами, настолько ему невыносимо. У Чена все слёзы как рукой сносит. Берет на руки Ханю, а тот уже даже не сопротивляется. Не может. Нэйтан бежит с Юдзуру на руках, минуя все оживлённые коридоры лазейками. Несёт в комнату, отведённую японцам. Как хорошо, что они все сейчас заняты интервью.       Кладёт тело на скамью и роется в сумке. Обезбол, мази, тейпы, таблетки. Вода. Всё в выверенных дозах. Начиная кормить всем этим Юдзуру, Чен снова задыхается, глядя на ногу: синяк на половину бедра, переходящий на икру; опухшая лодыжка, покрасневшее колено. Там наверняка есть пара надрывов, которые Юдзуру тщательно скрыл кучей уколов и таблетками. Прикасаясь к опухшим местам холодной мазью, Чен наблюдал как Ханю то и дело вздрагивал и кривил брови. Это невероятно больно. Как будто в тебя втыкают сто ножей одновременно. Нэйтан это прекрасно понимал, именно поэтому ему было в сто раз больнее, чем ранее.       — Спасибо, — прошептал Ханю. — Тебя уже ждут, тебе нужно идти…       — Я никуда не пойду, Юзу. Ни за что, пока я вижу тебя таким.       — Нэйтан, — шепчет дальше японец, — я уйду из спорта. Я… Не хочу больше. Я не…       Чен снова начал плакать. Его лицо скривилось как у младенца, это было в каком то роде смешно, но сейчас было не до смеха ни одному в этой комнате.       — Ты чего? — Ханю был обескуражен. Уже даже боль не чувствуешь, когда видишь Чена плачущим.       — Юзу, я… Ты…       Нэйтан оторвал руку от лодыжки и взглянул в глаза японцу.       — Ты не можешь. Не можешь этого сделать. Я не позволю. Я вылечу тебя, а потом ты побьёшь мой рекорд.       Ханю пытался что-то ответить, но американец продолжал:       — А потом ты удачно приземлишь четверной аксель. И снова станешь чемпионом мира. Я… Я никогда не поддавался тебе и не буду. Просто… Я знаю, что ты… Ты тот, до уровня которого я никогда не смогу допрыгнуть. Ты недосягаем. Юзу, я… Я всегда восхищался тобой. Ты прекрасно сегодня катался. Я знаю, что если бы не четверной аксель и выплывающие из него травмы, ты бы наверняка обошёл меня. Ты бы стал олимпийским чемпионом в третий раз.       — Нэй…       — Заткнись! Юзу, не говори ничего! Просто, — Чен рыдал как дитё, — просто слушай сюда! Слушай меня! Не сбегай! Хватит, хватит!       Нэйтан взял мазь в руки и продолжил лёгкими движениями наносить состав уже на колено.       — Ты не уйдешь. Ты не покончишь со спортом. Пока я существую, я не позволю легенде фигурного катания сдаться. Ни за что.       Нэйтан провел мазью ближе к бедру, задевая синяк.       — Агх! — Юдзуру запрокинул голову и скривился, чувствуя разряд боли по всему телу.       Нэйтан продолжал давить, застыв в одной позиции со своими мыслями в голове. Он не заметил.       — Нэй… Нэйтан! — Юдзуру хлопнул американца по голове. — Если хочешь помочь — помогай! Поддержать — поддержи! Это я тут рыдать должен, а не ты. Олимпийский чемпион, блять.       Чен от неожиданности задрал голову и в упор посмотрел на Ханю. Услышать мат из уст этого чистого как лист на ветру японца… Это как в лотерею выиграть.       Юдзуру провел рукой по щеке Нэйтона задевая ухо. Улыбка расцвела на его устах:       — Спасибо… Правда, спасибо… Нэй. Мне стало легче. Я благодарен тебе.       Слёзы обоих уже высохли. Как легко всё оказалось. Для того, чтобы успокоиться на таком нервном мероприятии, этим двоим нужно было всего лишь быть рядом друг с другом.       Ханю поманил американца пальцем ближе, будто говоря: «Дай скажу на ушко кое-что…». Нэйтан приблизился, ожидая.       Чмок.       Лёгкий чмок в щёчку. От… Юдзуру… Ханю… Чен чуть ли не отпрыгнул, залившись краской.       «Какой же он всё-таки ребёнок», — подумал Ханю. Юдзуру усмехнулся и щёлкнул по лбу американца.       — Ты милый. Я рад, что ты переживаешь за меня. Мне уже не так больно.       И Чен сбежал. Уж лучше к журналистам, чем сидеть и сгорать от стыда перед самым лучшим на этой планете человеком. И самым желанным. И самым идеальным. И, вообще, самым крутым, суперским, невероятным. Самым-самым, короче!       И уже после этой ситуации мы слышали от Юдзуру заявления о том, что ему надо подумать на счёт четверного акселя. И уже после этого поцелуя мы слышали от Нэйтана, что Юдзуру самый лучший и неповторимый. И после этой ситуации мы ждём чемпионат мира. Для вот таких вот новых ситуаций.