Не для посторонних глаз

Гаррус раздраженно рыкнул и потер глаза, когда цифры на панели калибровки начали предательски расплываться. Была уже глубокая ночь, и давно следовало сделать перерыв, но он хотел закончить работу, чтобы проклятые цепочки цифр не пришлось составлять и во сне тоже. Четыре часа назад это казалось отличной идеей, но сейчас он уже сомневался и был твердо уверен, что все надо будет проверить еще раз утром, на свежую голову. Стоило выключить панель и отправляться спать, но Гаррус решил перед этим закончить хотя бы с механическим ремонтом, тем более там работы было минут на десять, всего-то поменять пару деталей — с таким он справился бы и с закрытыми глазами. Гаррус закрыл программу калибровки, взял инструменты и полез под Мако, чьи механические потроха за последнее время стали как родные. Первая замена прошла успешно и быстро, так что Гаррус уже вовсю мечтал о подушке, когда открыл ящик с деталями, чтобы взять вторую… и не обнаружил ее. На этот раз рык был громче и эхом разнесся по гулкому пространству ангарной палубы. Гаррус, приглушенно ругаясь, снова включил терминал и убедился, что в списке последних поступивших на борт запчастей есть нужное ему наименование, оставалось выяснить, куда — побери все Духи — могла деваться проклятая железка. Еще несколько минут ушло на то, чтобы обойти ангар с фонарем и убедиться, что среди размещенных здесь контейнеров нет ящика с нужной маркировкой. Но где же тогда?.. Кому и зачем могло понадобиться уносить контейнер из ангара, где проходила большая часть ремонта? Уставший разум работал неохотно, поэтому Гаррус далеко не сразу вспомнил, как неделю назад они с одним из инженеров чинили засбоившую проводку в техническом отсеке корабля. Проблемный участок располагался так неудобно, что до него было не добраться с обычной лестницы, пришлось принести пару пустых, как казалось, контейнеров. Видимо, один был не совсем пустым. Гаррус проворчал витиеватое ругательство и поплелся в отсек, решив закончить с чертовым ремонтом уже просто из принципа. Усталость давила на плечи, хотелось спать и особенно хотелось, чтобы завтра геты взяли выходной. Мрачно раздумывая о шансах на такое чудо, Гаррус не сразу обратил внимание, что из-за поворота узкого коридора, по которому он шел, доносится какой-то невнятный шум. Гаррус замер и прислушался, но сходу не понял, что могло бы стать источником звуков. Какие-то напоминали шорох и скрип, другие неуловимо ассоциировались с чем-то живым, но общей картины составить не получалось, и Гаррус насторожился. Он отошел к стене коридора и дальше стал продвигаться медленнее и тише. Здравый смысл подсказывал, что вероятность встретить за углом нечто опасное крайне невелика, но инстинкт требовал оставаться настороже. Тем более через пару секунд вспомнилось, как во время последней высадки на борт пролезло несколько пыжаков, и весь не занятый дежурством личный состав обшаривал «Нормандию» сверху донизу, вылавливая вертких поганцев под громогласные заверения Рекса о том, что он умеет их готовить. Если хоть одного тогда пропустили, это могло обернуться серьезными неприятностями, учитывая разрушительный потенциал пыжачьих лап… впрочем, когда Гаррус дошел до угла коридора, за которым должно было располагаться нужное ему небольшое техническое помещение с распределительными щитами, он уже был уверен, что шум создают не пыжаки. Звуки все еще были непривычными, но в них отчетливо угадывалось сбитое дыхание, а еще тихие стоны и неразборчивые слова двоих людей. Гаррус подавил желание стукнуть кулаком по стене с досады. Похоже, проклятый ремонт сегодня все-таки не закончится. Не портить же кому-то свидание своим: «Не обращайте на меня внимания, я на минуту, только возьму одну деталь». Вообще-то стоило уйти сразу же, но любопытство взяло верх: Пресли держал личный состав «Нормандии» в ежовых рукавицах, и Гаррусу было очень интересно, кто же та парочка бунтарей, которая рискнула нарушить суровые правила старпома насчет «оставьте свои глупости до увольнительной!». Поэтому он заглянул за угол. Картина, представшая его глазам, заставила смешливое любопытство окостенеть и рассыпаться в пыль. Гаррус на несколько секунд замер, и растерянность была единственной эмоцией, которую в тот момент он мог четко осознать. Именно из-за этой парализующей растерянности он несколько секунд простоял столбом, прежде чем мозг перезапустился и, крепко обматерив хозяина, велел разворачиваться и убираться прочь, желательно так же тихо и незаметно, как пришел. Гаррус выполнил это распоряжение с энтузиазмом подростка, который впервые приехал в тренировочный лагерь, и позволил себе перевести дух только, когда оказался в привычной темноте ангарной палубы. Из-за ящиков доносился монструозный, но размеренный храп Рэкса, больше похожий на работу какого-то механизма, чем на дыхание живого существа. Интендант исчез из своего угла, что красноречиво говорило: сейчас самый глухой час ночи. Стараясь не шуметь, Гаррус забрался в Мако и тоже собирался лечь спать, но стоило ему устроиться на своей импровизированной кровати и закрыть глаза, как под веками вспыхнула увиденная в подсобке картина, и что-то у него внутри от этого воспоминания завязалось в тугой, давящий узел. Гаррус еще какое-то время пытался уснуть и выкинуть все из головы, но образы как будто назло проявлялись только ярче, а память подкидывала все новые детали в ответ на его попытки отвернуться. В конце концов Гаррус сдался и понял, что если хотя бы не попытается разобраться, откуда взялся этот поганый клубок беспокойства внутри — сна ему не видать. Раньше ты б не стал, — заметил внутренний голос, и Гаррус не мог не согласиться. Он не особенно любил копаться в эмоциях и анализировать свои порывы, но за последние месяцы Шепард ненавязчиво приучила его к этому занятию. И в диалогах с ней оно не казалось таким же утомительным и раздражающим, каким было в разговорах с отцом или во время выволочек у начальства и командиров. Так и она — твой командир — не преминул напомнить внутренний голос и издевательски рассмеялся, когда Гаррус подумал «это другое». Голос, как ни крути, был прав. Шепард была его командиром…и сегодня он увидел ее так, как подчиненные не должны видеть своих командиров. Перед глазами вспыхнуло видение: две фигуры в глубине тесной темной комнаты, тусклый свет от распределительных панелей бросает на тела лишь несколько скудных бликов, и только турианское ночное зрение позволяет опознать их. Опознать ее . Хотя она почти неузнаваема. Мозг фиксирует знакомые черты лица, волосы, небольшой шрам, оставшийся еще со времен Мендуара… но в то же время сознание оказывается не способно сразу соотнести Шепард с этой женщиной. Мужчина повернулся к коридору спиной, он притискивает женщину к стене между двумя контейнерами и почти заслоняет собой ее туловище. Одежда обоих в беспорядке: что-то осталось на них, что-то темными холмиками валяется на решетчатом полу под ногами. Свет оставляет блеклые мазки на коленях женщины…ее голые ноги кажутся такие тонкими… возможно из-за резкого контраста с массивными берцами, которые она не потрудилась снять. А возможно потому, что вся она сейчас выглядит непривычно уязвимой… Гаррус мотнул головой и попытался изгнать из своей головы этот образ, а когда не получилось, сел и сжал виски ладонями, будто проклятые картинки можно было выдавить из головы физически. Сцена сама по себе не представляла что-то особенное или шокирующее, во время работы в СБЦ Гаррус провел в неблагополучных районах, барах и притонах куда больше времени, чем хотел бы, и тамошние зрелища были куда забористей. И уж конечно, Гаррус не разделял мнения Пресли о «глупостях», которые стоит оставлять для увольнительной. До увольнительной вообще-то можно и не дожить. Дело было в другом… Дело было в Шепард. В ее лице, которое ночное зрение позволило рассмотреть куда лучше, чем следовало. Беглый взгляд, всего несколько мгновений до того, как разум включился и отдал приказ убираться к черту, но эта картинка отпечаталась в мозгу и именно из-за нее внутри разливался тревожный липкий холод. Лицо Шепард искажали боль и отчаяние. Гаррус знал о людях не так уж много, но был уверен: это не то выражение, которое должно быть на лице человеческой женщины в момент страсти. Шепард крепко зажмуривала глаза, как человек, который изо всех сил пытается не смотреть на то, на что смотреть невыносимо. Она кусала губы, и на них было несколько темных сгустков. Кровь — ошеломленно понял Гаррус. Она кусала губы до крови и это тоже было совсем не похоже на бешеный порыв страсти. Ее руки дрожали, когда она цеплялась ими за Кайдена, захватывая в горсть его слишком короткие волосы и впиваясь в плечи так, что кожа сильно проминалась под ее пальцами. Сидя в холодной и темной кабине Мако, Гаррус осознал, что среди хаотичного потока мыслей, пронесшихся в его голове в тот момент, были и мысль о насилии. Захлебывающееся, беспомощное выражение на лице Шепард куда больше соответствовало этому. Но в ту же секунду холодная часть разума напомнила, что эта женщина была кем угодно, но только не жертвой… а еще о том, что жертвы не умоляют своих мучителей продолжать. Гаррус залез в вещмешок и достал фляжку, к которой редко позволял себе притрагиваться. Горячая волна продрала горло, и на секунду мозг залило белым шумом, но только на секунду, а потом липкая тревога вновь вспыхнула в середине груди. Почему? Почему, побери все Духи? Его не удивляло, что Шепард все же ответила на ухаживания Аленко, дело давно к тому шло. Он не сомневался, что все, что между ними сейчас происходило — происходило с ее согласия, и что от Кайдена ей не грозит никакой опасности, лейтенант ее только что не боготворил и скорее бы умер, чем причинил ей хоть какой-то вред. И в конце концов, почему ее лицо то и дело всплывает перед глазами Гарруса, почему его пробирает холод от воспоминания о том, как она судорожно цеплялась пальцами за плечи Кайдена и сжимала их до того, что проступали костяшки на кистях…почему от образа ее зажмуренных глаз и прикушенных губ хочется взвыть, а Кайдена хочется ударить…? Гаррус вздрогнул и выпрямился, позволив проклятой сцене еще раз проиграться у него в голове. Осознание пришло внезапно и показалось столь естественным, что можно было б посмеяться, если бы ситуация не была такой паршивой. Эти боль и отчаяние…это несвойственное, уязвимое выражение…если бы она не кусала губы — она бы закричала, и в этом крике звучала бы не страсть, не переливающееся через край удовольствие, а мука, которую уже не удержать внутри. Если бы она так сильно не жмурила глаза, она бы плакала… она тонула в этом страдании и лихорадочно цеплялась за плечи лейтенанта, чтобы не захлебнуться окончательно. Цеплялась, в надежде удержаться, выбраться…а он даже не видел этого! Вот почему Гаррус обнаружил, что собственные руки сжаты в кулаки и ноют от желания ударить Кайдена. Она доверила ему гораздо больше, чем свое тело, она позволила ему увидеть собственную слабость, для любого командира это был прыжок в бездну, и Гаррус не представлял, как плохо ей должно было быть, чтобы она на это решилась…. А Кайден просто не видел. Или проигнорировал. И тот и другой вариант вызывали жгучее желание вылезти из Мако, вернуться в тот темный закоулок корабля и пустить сжатые кулаки в ход. Гаррус даже шагнул к двери, но спустя мгновение осознал свое действие и прислонился лбом к холодной переборке. — Что ты, мать твою, делаешь? — прошипел он. А здравый смысл дополнил вопрос более конструктивным: «Как ты собираешься объяснять непотребную драку ей ? «Коммандер, я ударил лейтенанта Аленко, поскольку случайно стал свидетелем вашей с ним близости и полагаю, что он был преступно невнимателен к вашему душевному состоянию» — даже в мыслях это звучало абсурдно и дико. Но и вполовину не так убедительно, как второй вопрос, заданный здравым смыслом: «И как непотребная драка поможет ей?». Все верно. Гаррус откинулся назад, снова созерцая темные ребра жесткости на крыше бронетранспортера. Это бы никак не помогло, только бы добавило Шепард сложностей…и неловкости, если бы вскрылась вся картина. И скорее всего Гаррус утратил бы существенную часть уважения этой женщины, а ее дружеское отношение — так наверняка. Он сделал бы только хуже. Так что остаться здесь и попытаться поспать — куда конструктивнее. Но сон не шел. Мерзкое чувство внутри не унималось. А воспоминания резкими стоп-кадрами мелькали перед глазами. Гаррус зарычал и зло пнул дверь Мако, осознав, что не уснет, пока не убедится, что она в порядке. Пока не сделает хоть что-нибудь, чтобы она была в порядке. Он выбрался из Мако и пошел к лифту, раздумывая о том, что — если увидит ее сейчас, просто посмотрит ей в лицо — то этот образ заместит собой мельтешащие перед глазами картинки. Это должно помочь — если не уснуть, то хотя бы прояснить голову. Без ясной головы снайпер — стопроцентный балласт и мишень с винтовкой. Когда лифт начал свой неспешный подъем на палубу экипажа, Гаррус от мыслей о ясной голове перешел к более насущному вопросу: а что, собственно, он планирует делать на палубе экипажа в середине ночного цикла, когда не спит только дежурная смена и такие остолопы как он. Утром можно было бы без труда разыскать Шепард и придумать повод переброситься с ней парой слов, но сейчас… «Тук-тук, это Гаррус Вакариан, капитан, я знаю, что вряд ли вы спите, поскольку четверть часа назад вы обнимались с лейтенантом Аленко в темном уголке корабля. Можно с вами поговорить?» «Тук-тук, это Гаррус Вакариан, мэм. Нет-нет, ничего не случилось, мне просто надо было взглянуть на вас, чтобы суметь уснуть» «Тук-тук, это Гаррус Вакариан, коммандер, вы не могли бы взглянуть на кое-какие схемы, у меня есть идея как модифицировать Мако под ваше вождение… что? Середина ночного цикла? Не вовремя? О простите, мэм, сержант Уильямс утверждала, что счастливые часов не наблюдают, а я так счастлив перебирать Мако от колес до крыши после каждой операции» Внутренний голос явно глумился, предлагая вариант, один другого «лучше», и когда Гаррус вышел из лифта, он совершенно не представлял себе, что тут делает и какого черта вообще происходит. Все казалось слегка нереальным, как во сне, или как наяву, но после тридцати часов работы без сна и нормальных перерывов. Здравый смысл, в отличие от внутреннего голоса, глумиться не пытался и просто советовал не валять дурака и возвращаться в трюм. Пожалуй, Гаррус так и сделал бы, не звучи здравый смысл точь-в-точь как Кастис Вакариан, который был мастером уместить в пару предложений не только указание на ошибку, но и собственное к ней, а заодно и к самому Гаррусу отношение. Когда ты встревоженной сомнамбулой бродишь по тихому, погруженному в сон кораблю, пойти к холодильнику исключительно из чувства противоречия голосу собственного отца в голове — не так уж и странно. Гаррус прошел в зону кухни и стал рассеянно копаться в груде коробок с разным чаем и кофе, чтобы найти упаковку с dextro-маркировкой. Его взгляд то и дело ускользал из нужной зоны и касался то рабочих консолей, у которых обычно торчал Кайден, то неприметной двери в капитанскую каюту. Вернулась ли Шепард к себе, или они все еще там, в этом крошечном инженерном закутке, про существование которого большинство экипажа даже не знает? Возможно, да? Возможно, прямо сейчас они сидят там на ящиках и разговаривают? В конце концов, какие основания были у него для того, чтобы думать, будто Кайден не способен увидеть, что Шепард плохо? Может, видел. Может, знал, что с этим делать, куда лучше, чем Гаррус. Было бы логично: во-первых, он как никак человек, во-вторых, впечатление идиота не производит, да и вряд ли Шепард доверилась бы кому попало. В последнем Гаррус был уверен на все сто, а вот перед Кайденом даже стало немного неловко. Делать какие бы то ни было выводы из сцены, которую ты наблюдал пять секунд — верх идиотизма. Особенно выводы настолько категоричные, что они не дают тебе спать и гонят шататься по кораблю в неурочное время в призрачной надежде повстречать капитана. Гаррус уже собирался плюнуть на кофе и вернуться к себе, пока не наткнулся на старпома или еще кого-нибудь, для кого придется придумывать отговорки… как из-за поворота появилась капитан корабля собственной персоной. Шепард была одета в короткие черные шорты и черную же майку с поблекшим от времени логотипом ВКС Альянса. Берцы исчезли, вместо них на ногах красовались простые резиновые шлепанцы. Через шею было перекинуто полотенце, а вторым она прямо на ходу вытирала волосы, потому до сих пор не видела, что не одинока в просторном столовом зале. Гаррус застыл с пачкой кофе в руках и не отдавал себе отчета, что откровенно рассматривает ее. Ему много раз доводилось видеть Шепард без брони, когда она приходила поболтать по вечерам, и несколько раз он видел ее в гражданской одежде, когда у них случались короткие увольнительные на Цитадели, но эта женщина не жаловала облегающую одежду. Глядя на нее сейчас, Гаррус в очередной раз задался вопросом: как в таком маленьком хрупком теле, напрочь лишенном какой-то естественной защиты, умещается столько силы? Впрочем, это было только первое впечатление, стоило присмотреться и становилось очевидно: слабой Шепард не выглядела и сейчас, без брони. Напротив, минимум одежды позволял заметить, как перекатываются под кожей упругие мускулы. В ее движениях была своеобразная, непривычная пластика. Она больше напоминала пластику азари, но в ней не было присущей всем азари мягкости, вместо нее ощущалась не задействованная сейчас, но всегда присутствующая точность и опасность движений закаленного бойца. Гаррус хмыкнул, подумав, как странно замечать что-то настолько турианское в ком-то предельно непохожем на его сородичей. «Так и будешь таращиться на ее ноги и дожидаться, пока она уйдет к себе, или предпримешь что-нибудь?» — проворчал внутренний голос, и Гаррус заговорил, не успев обдумать слова. — Кофе, капитан? Шепард застыла и вскинула голову, несколько мокрых прядей упали ей на лоб. Она выглядела удивленной и явно растерялась, но под этими поверхностными эмоциями отчетливо виднелась усталость. Гаррус понятия не имел, когда наловчился определять все это по ее лицу, но он был уверен в своем выводе…как был уверен и в том, что эта усталость не имеет ничего общего с вчерашней вылазкой и горой бюрократических бумаг, которую Шепард сварливо упоминала пару дней назад. Гаррус приподнял пачку с кофе в руке и чуть наклонил в ее сторону, молчаливо повторяя предложение. Шепард скомкано улыбнулась и кивнула. Проходя мимо общего стола, она бросила на стул полотенце, которым вытирала волосы, и прошла к зоне кухни, чтобы помочь Гаррусу. Какое-то время они молчали, и единственными звуками в зале были тихий звон посуды и плеск воды, разливаемой по чашкам. Они гулко разносились вокруг и впитывались в стены. Гаррус время от времени останавливал взгляд на руках Шепард, порхающих над посудой и коробками. Ее движения были уверенными и точными, привычными . Точно так же эти пальцы скользили по голографическим замкам, взламывая защиту, пока геты поливали группу шквальным огнем. Точно так же Шепард вкалывала напарникам панацелин, когда они не могли помочь себе сами, точно так же она как-то раз вправила Гаррусу руку прямо на поле боя. Всего одно короткое движение, но выверенное настолько, что он даже на время того боя не выбыл из строя. Сейчас Гаррус смотрел на эти руки, и какая-то его часть не могла поверить, что именно их он видел всего полчаса назад судорожно сжимающимися и дрожащими. В этом было что-то неправильное, что-то настолько выбивающееся из его представлений об этой женщине, что это лишало равновесия. В тот же момент, когда в уме возникло слово «неправильное», всколыхнулась и острая неприязнь к самому себе. Его так бесили отцовские попытки сделать из него идеального турианца, в чьем образе не будет ни одного пятна, ни одной самой маленькой слабости! Кастис Вакариан был убежден, что слабости нужно искоренять, а если ты потерпел в этом неудачу — о ней никто не должен знать, даже самый ближний круг. Гаррус давно перестал спорить с отцом и не слишком часто обдумывал эту тему, но сейчас все эти бесконечные споры пронеслись в памяти. Гаррус был согласен с тем, что люди должны верить: командир достаточно силен, чтобы привести их к победе. Но Гаррус не верил, что во всей чертовой галактике найдется хоть одно живое существо, которое способно полностью искоренить свои слабости и держать свои эмоции под таким идеальным контролем, чтобы они ни при каких обстоятельствах не вырывались наружу. Даже синтетики — и те время от времени глючат. Гаррус слегка наклонил голову, бросив на Шепард короткий взгляд. Она как раз открыла шкаф, где хранилась масса цветастых коробок с печеньем и морщила лоб, выбирая. Она была его командиром. И она была, пожалуй, лучшим командиром из всех, под чьим командованием Гаррусу доводилось служить. С нею было легко на поле боя, а ее манера сочетать неформальное общение и жесткий профессионализм на заданиях просто потрясала. Она действительно заботилась о своих людях, не только без раздумий рискуя собой, чтобы вытащить их из горячей передряги на миссии, но и среди повседневной рутины. Гаррусу казалось, что она знает все обо всех на борту «Нормандии» и не просто знает, но и тратит время на то, чтобы решать проблемы своих людей, давать более чем мудрые советы, а подчас и подставлять «плечо для слез», как бы нелепо это ни звучало на военном корабле. Этот образ искренне восхищал, и на первый взгляд дрожащие руки и искусанные в кровь губы никак в него не вписывались. Но только на первый взгляд. И даже не на его взгляд, — вдруг понял Гаррус — а на взгляд Кастиса Вакариана. Он едва успел погасить рождающийся в субгармониках недовольный рык, когда осознал, что позволил мышлению отца пролезть в его голову, да еще и в том вопросе, по которому он никогда не был с ним согласен. Он не стал уважать эту женщину ни на йоту меньше, увидев ее слабость. Даже наоборот. Сколько силы надо, чтобы, испытывая все то, что он увидел на ее лице, собирать себя по кусочку каждый день и делать свою работу? Сколько надо воли и силы духа, чтобы не вымещать это напряжение на подчиненных, да еще и выслушивать их проблемы и искать решения? Гаррус не представлял и был уверен, что сам не смог бы так. А еще он понял, что их разговоры о проблемах, как правило, были ужасающе однобокими, и даже когда он спрашивал Шепард — та отвечала обтекаемо или вовсе отмахивалась, да так убедительно, что это отнюдь не казалось отговоркой. Такое положение дел вдруг показалось Гаррус совершенно неприемлемым. Это следовало исправить и начать можно прямо сейчас, раз уж судьба так любезно предоставила ему возможность для разговора. Пока все эти мысли проносились у Гарруса в голове, Шепард, похоже, остановила свой выбор на одной из коробок и уже собиралась взять ее, но в этот момент Гаррус тоже протянул руку и выудил из самого угла ящика другую. Брови Шепард взлетели вверх, она усмехнулась и посмотрела на Гарруса. Он пожал плечами: — Видел, как Джокер ее припрятал. Подойдет? — Гораздо лучше, чем «Меджерс», — кивнула она, забирая упаковку и свою кружку. — Плохой день? — негромко спросил Гаррус, устраиваясь напротив нее. — Не хуже прочих, — Шепард пожала плечами и подобрала ноги, забираясь с ними на стул, а потом причудливым образом их переплетая. Гаррус уже такое видел в исполнении азари, и одной коллеги-человека на Цитадели, но этот процесс все еще казался ему гипнотизирующе-странным. — Последняя неделя была так себе, — осторожно заметил он, прикладываясь к кружке. — Так себе была пара последних месяцев, а последняя неделя была сплошной отстой. — фыркнула Шепард. Слова прозвучали странно: казалось, что это должна была быть шутка, но содержание вполне соответствовало действительности, да и в интонациях Шепард не было ни намека на улыбку. — Это точно. Когда все закончится, Альянс должен будет вам очень длительный отпуск. Шепард собиралась сделать глоток, но после этих слов чашка замерла у нее в руках, а взгляд расфокусировался, словно она смотрела на что-то за пределами видимости. Гаррус мысленно обругал себя, поняв, что сморозил глупость даже сейчас, хотя совершенно не понимал, какую именно. В другое время он постарался бы сгладить эффект, переведя тему, но сегодня уставший разум сбоил все сильнее. — Капитан? В чем дело? — А? — Она будто проснулась, снова сосредотачиваясь на собеседнике. — Ни в чем. Просто задумалась. Этот ответ ничем не отличался от множества таких же, которые Гаррус слышал за последние недели, вот только сейчас он не поверил в него. — И все же? Вижу, что сказал что-то не то, и не хотелось бы… как там говорится? «Вставать на одни грабли двумя ногами»? — «Дважды наступать на одни и те же грабли». — уголки губ Шепард дрогнули, но улыбка так и не появилась. Она качнула головой. — Все в норме, просто вспомнила, что последний мой разговор с Эшли был об этом. — Об отпуске? — Да, из-за службы она подолгу отсутствовала дома и скучала по сестрам, так что, когда прищучим Сарэна, хотела взять длительный отпуск, чтобы хватило времени как следует отдохнуть в кругу семьи и свозить куда-нибудь сестер. Подумывала о зоопарках. Мы пару часов просидели в экстранете, выясняя, где есть хорошие зоопарки с инопланетной фауной и насколько сложно и затратно туда добираться. Шепард говорила все это обычным ровным голосом, тем же, которым отдавала Джокеру распоряжения насчет курса или сообщала вводную по очередной высадке. Спокойный голос, такие простые слова… и столько всего, что осталось непроизнесенным. Боль, сожаление, горечь и бессильная злость, опустошающее понимание, что уже ничего не переиграть…— эти чувства стояли за словами как армия призраков. Гаррус не представлял, как понял это… может, дело было в боли, которую он видел на ее лице в той комнате, а может, нет, может, во всем виновата ее мимика и глаза, может, в них было столько же выразительности, сколько в турианских субгармониках, и он наблюдал достаточно, чтобы расшифровать этот язык и начать понимать его интуитивно. А может, причина крылась в чем-то еще. Гаррус не знал, и прямо сейчас ему было безразлично. Он смотрел на сидящую напротив женщину и думал о том, каково это: переживать потерю каждого бойца вот так. Эшли ведь была далеко не первым бойцом, который погиб, сражаясь под командованием Шепард. Был Дженкинс на Иден Прайм, были люди на Элизиуме, и наверняка были и другие за десять лет службы. Чтобы прослужить столько лет и продолжать принимать гибель бойцов так близко к сердцу, нужно быть очень неординарной личностью. Шепард была неординарна вдвойне. Она не только переживала об этом, но еще и не показывала этого. Гаррусу неприятно было думать об этом, но он все же задал самому себе вопрос: понял бы он, как обстоят дела, если бы не стал свидетелем той сцены? Задумался бы? Или продолжал бы видеть вместо нее агитационный плакат о чести службе в ВКС? Однозначного ответа не было, и уже это Гаррусу не нравилось. — Мне очень жаль, — пробормотал он, думая сразу о многих вещах. — Мне тоже, — Шепард кивнула и встряхнула плечами, чуть выпрямляя спину. — Но не во всех боях можно выиграть, Эш знала это. Мы все знаем это. — Я не о том, — Гаррус покачал головой, — Она была хорошим бойцом и осталась им до самого конце. Достойная смерть. Но я… — Что? — Шепард наклонила голову к плечу, внимательно глядя на него. — О чем вы сожалеете в таком случае? — О том, что вам пришлось принять это решение, — прямо сказал он, посмотрев ей в глаза. — Я знаю, что это — долг командира, и вы исполняете его блестяще, но все же когда обстоятельства заставляют делать такой выбор — это чертовски несправедливо. И куда труднее, чем выбор, который сделали за себя Кайден и Эшли в тот момент. — Надеюсь, больше такой выбор делать не придется, — Шепард кивнула, откидываясь на спинку стула и бесцельно разглядывая потолок. — В ближайшее время по крайней мере. — Да, пусть выбор будет «пристрелить Сарэна или сперва сломать ублюдку гребень» — пробормотал Гаррус себе под нос, но в идеальной тишине пустого зала сенсоры переводчика уловили слова. Шепард вскинула бровь и не упустила шанс уйти от гнетущей темы. — А это физически возможно? — Что? Сломать гребень? — Гаррус невольно усмехнулся, и его взгляд скользнул по рукам Шепард. Когда она напрягала руки на тренировках, мускулы проступали очень отчетливо, но сейчас — в расслабленном состоянии, — они только создавали плавные линии. — Зависит от того, какие усилители стоят сейчас в вашей броне, капитан. И — он подался вперед, наклоняясь над столом так, словно хотел поделиться секретом, — от степени вашего желания. — Если так, хана его гребню. Шепард усмехнулась и тут же резко поморщилась. Гаррус заметил, что на ее губах выступили капли крови поверх темных корок на ранках. Это было такой мелочью, Шепард наверняка поморщилась от неожиданности, а не от боли, ни один солдат не посчитал бы болью дискомфорт от крошечных порезов… Гаррус собирался продолжить разговор о том, что еще можно и нужно оторвать Сарэну, но эти капли приковали к себе его взгляд. Смотреть так пристально было невежливо, и стоило побеспокоиться о том, чтобы на лице не отразилась осведомленность о том, при каких обстоятельствах эти ранки появились. Но Гаррусу не пришло в голову ничто из этого. Странный порыв поднял его на ноги и заставил дойти до кухонной зоны, где в верхнем ящике одной из тумб хранился тюбик медигеля, специально на тот случай, если кто-то из дежурных по камбузу порежется или обожжется, став жертвой неравной битвы с обедом. Гаррус вернулся к столу и вместо того, чтобы просто протянуть тюбик Шепард, спросил: — Можно? Она моргнула и непонимающе сощурилась, кажется, даже не сообразив, что он имеет ввиду, но не отстранилась, а в ее глазах не появилось тех характерных недоверчивых искр, которые он видел уже много раз в разных ситуациях и по отношению к разных людям. Но не к себе. Не представляя, какого черта с ним происходит и можно ли все это списать на рабочее переутомление или уже нет, Гаррус открыл тюбик медигеля. Тугой щелчок пробки гулко разнесся по помещению и подчеркнул царящую тут тишину. Идеальную, всеобъемлющую тишину невесомости. Ирреальную тишину. Со странным спокойствием Гаррус поддел немного густой пасты кончиком когтя и аккуратно нанес его на нижнюю губу Шепард. Она не отстранилась, не вздрогнула, ее лицо осталось таким же расслабленным…только взгляд немного изменился, но Гаррус не знал, что означает новый его оттенок. Все происходящее казалось вопиюще естественным. Вторая капля медигеля пришлась на самый уголок губ Шепард, там, где яркий цвет переходил в обычный телесный, и где обычно зарождалась улыбка. Последняя ранка была прямо по центру и шла горизонтально. Гаррус провел по ней подушечкой пальца, постаравшись свести прикосновение к минимуму. Кожа на губах Шепард оказалась еще мягче, чем вся прочая, и он боялся, что его собственная слишком груба и причинит дискомфорт. Закончив, Гаррус закрыл тюбик и бросил его на стол. Осознание происходящего начинало зарождаться где-то на границе сознания, но все еще воспринималось будто сквозь толстое матовое стекло. Здравый смысл кричал со дна колодца, что в только что произошедшем нет ничего естественного, что «естественно» — это когда ты вкалываешь панацелин напарнику, потерявшему сознание на поле боя, а не когда ты мажешь медигелем губы своего командира, пребывающего в сознании и полной дееспособности. Но Гаррусу было до странного все равно. Шепард смотрела на него без осуждения, но несколько озадаченно, как будто до нее эта сцена тоже только начинала доходить. — Спасибо, — наконец сказала она, моргнув пару раз и встряхнувшись. — Я и не заметила. — Не за что, — Гаррус изобразил усмешку, — это было из сугубо эгоистичных соображений. — В самом деле? — Она улыбнулась шире. — Это из каких? — Ценю ваше чувство юмора, — не смолчал Гаррус. — Но не хотелось бы, чтоб каждая шутка и улыбка стоила вам крови. Фраза прозвучала для его слуха очень двусмысленно. Возможно потому, что она еще не отзвучала, когда Гаррус подумал, что так дела и обстоят. Что, вероятно, шутки и улыбки стоят Шепард невероятно дорого. И он — полный идиот, раз столько времени этого не замечал. Но Шепард, похоже, не услышала во фразе ничего предосудительного. — Кажется, вы излишне ответственно подходите к задаче прикрытия, но кто я такая, чтоб жаловаться, если прикрывают меня. — Она смешливо фыркнула, но за смехом в ее голосе отчетливо слышались теплые ноты благодарности, это было почти как привычные субгармоники, и Гаррус только в самый последний момент прикусил язык, чтобы не сказать лишнего. Голова сегодня работала как-то странно, и определенно стоило думать, прежде чем говорить, а не играть с интуицией в «крути барабан и стреляй». — Всегда к вашим услугам, коммандер. Обращайтесь. — Непременно, тем более последняя четверть часа открыла в вас новые грани таланта, — ее взгляд скользнул по тюбику медигеля, но потом быстро переместился на коробку печенья. — Уметь находить Джокеровы заначки — дорогого стоит. — Я же бывший детектив, нельзя терять навык. Не то в случае, если вы спишете меня на берег, придется снова идти в патрульные. — Списать на берег кого-то, кто знает, где Джокер прячет печенье? — Шепард фыркнула и отпила кофе. — За кого вы меня принимаете, Гаррус? — Духи, храните печенье. Даже немного жаль, что, если я их попробую — следующие несколько часов буду или расчесывать кожу до скелета или выкашливать легкие, — посетовал Гаррус, глядя, как она вытаскивает из прозрачной ванночки круглое пышное печенье, сверху залитое шоколадом и явно имеющее начинку. Шепард какое-то время молчала, сосредоточившись на лакомстве и кофе, это была уютная тишина, и Гаррус подумал было, что тема печенья исчерпана, но вдруг Шепард снова заговорила: — Конкретно эти поначалу кажутся сладкими, но послевкусие с горчинкой, — она говорила странно-задумчиво. — Внутри густой джем. Особенность этой марки печенья в том, что джем в каждой печеньке разный, и ассортимент очень большой. Бывает что-то банальное, просто из какого-нибудь ягодного экстракта, а бывают необычные сочетания. В моей сейчас — острый перец и яблоко. Острый перец — очень жгучая штука и с оттенком дыма во вкусе, а яблоко…— она задумалась — сладкое, сочное и с кислинкой, самую малость. — Шепард посмотрела на Гарруса — если у вас есть еда с похожим описанием — можете себе представить. Но попробовать не предлагаю, все же хотелось бы, чтобы прикрывающий снайпер был в полном комплекте, включая легкие. И целиком, а не только скелет. — О, про острую левоаминную еду я слышал, — Гаррус кивнул, вспоминая, как коллеги-люди на одной офисной вечеринке наспор ели острые перцы, а потом подставляли раскрытые рты под холодный воздух кондиционера. — Даже подозреваю, какие из наших овощей могут быть аналогами, но мы иначе воспринимаем вкусы. — В самом деле? — Шепард переспросила удивленно, но с искренней заинтересованностью. — Да, именно остроту мы почти не ощущаем — а то, в чем ее все же немного чувствуем — резко не рекомендовано есть никому, кроме турианцев. Включая и кварианцев, если не хотят иметь дело с ожогами слизистых. Это какая-то особенность нашей эволюции. — То есть эволюция лишила вас шуток про перчинки? Ай-ай-ай. Гаррус коротко рассмеялся. — Нет, скорее предала им оттенок смысла. Если говорят, что турианец почувствовал перчинку ситуации — это значит, что он — слепой идиот, который начал о чем-то подозревать только тогда, когда ситуация готова рвануть. Шепард тихо засмеялась: — У нас в таких случаях говорят «жареным запахло». — Идиомы — забавная штука. Помню, в СБЦ новичкам раздавали сводный перечень идиом разных видов. Когда-то раньше рассматривался вариант просто загружать такие перечни в переводчики, но выяснилось, что это создает серьезную путаницу смыслов, да и не у всех идиомы совпадают идеально, чтобы быть взаимозаменяемыми. Так что остановились на старых добрых списках, — Гаррус отхлебнул кофе и усмехнулся. — Когда постоянно имеешь дело с разноязыкой публикой с Нижних Ярусов, учишься понимать сленг очень быстро, но новички из-за этого перечня выглядят на допросах презабавно. Повязали мелкого дилера красного песка, надо вытянуть из него имя поставщика, а он говорит на такой адовой смеси мата всех рас пространства Цитадели, заодно с системами Терминуса, что и опытным не сразу понятно, а новичок смотрит на него внимательно, слушает тот набор слов, которые добросовестно выдает ему переводчик, потом так же внимательно ищет нужные сочетания в датападе, переводит, соотносит, вспоминает, что в начале этого лингвистического творения было обращение лично к нему, а заканчивалось оно неоригинальными пожеланиями в адрес его мамы, папы и всей прочей родни и… — …взрыв, буря, безумие — Шепард рассмеялась, изобразив руками тот самый взрыв. Гаррус кивнул. — Точно. Причем на контрасте с давешней сосредоточенностью выглядит бесподобно. А уж если новичок горяч и не просто высказывает закономерное возмущение, но еще и пытается выразить его в понятной криминалитету словесной форме…в общем, такие допросы длятся существенно дольше, чем обычные, но хорошо влияют на продолжительность жизни личного состава, если человеческая поговорка про смех и продление жизни не врет. — Рассказ из личного опыта? — весело поинтересовалась Шепард, приподняв одну бровь и пытливо глядя на него. — Тоже переводили возмущение на язык криминалитета в начале карьеры? Гаррус опустил взгляд; это должно было выражать смущение, но он не очень-то старался придать жесту искренности. Шепард фыркнула, истолковав правильно, но смотрела все так же выжидающе. — Скажем так: в самом начале карьеры я предпочитал не размениваться на слова, которыми не владею так же хорошо, как противник. — Логика в этом несомненно есть, — смешливо кивнула Шепард, откинувшись на спинку стула и рассматривая собеседника. Сейчас она казалась расслабленной и довольной, волосы почти высохли и окружали лицо странным пышным ореолом. Она улыбалась, в глазах поблескивало веселье, и поддразнивающие нотки в голосе невероятно ей шли. Они меняли ее, делая более юной и опасно стирая границы субординации. Последняя мысль заставила Гарруса неопределенно хмыкнуть, поскольку показалась предельно абсурдной: значит, ее тон может размывать субординацию, а то, что Гаррус совсем недавно наносил мазь на ее губы, очевидно, забыв, что у нее есть и свои собственные руки, притом не сломанные — никак субординации не мешает. Шепард, к счастью, не распознала в этом хмыканье истинного настроения и истолковала его по-своему. — Дайте угадаю: эта логика имела продолжение на страницах вашего личного дела? — О да, еще как. — с готовностью кивнул Гаррус, — Красочное продолжение с порицанием и занесением. А еще, в качестве бонуса, индивидуальный урок по использованию мультикультурных идиом от Паллина, когда он объяснял, что вколачивать вежливость в подозреваемых можно только фигурально, но не буквально. — Он покачал головой, усмехаясь. — В принципе в его позиции логика тоже была. — Шепард фыркнула на такую формулировку. Ненадолго вновь воцарилась приятная расслабляющая тишина, а потом Шепард спросила уже не так смешливо, хотя улыбка и не пропала с ее губ. — Скучаете по той службе? — Нет, — Гаррус покачал головой, и задумчиво постучал когтями по поверхности своей кружки. — Не могу сказать, что работа там мне совсем не нравилась, но в ней было много того, с чем нелегко смириться. — Он собирался продолжить, но Шепард задала вопрос, явно догадавшись, что потом логика рассуждения уйдет дальше. — Например? — Бюрократия, — ответил он с нескрываемым отвращением. — Есть много вещей, с которыми на такой службе приходится смиряться потому, что их просто не изменить, как бы ни хотелось. Ты вынужден примиряться с мыслью, что невозможно спасти всех, что невозможно всего предусмотреть, что порой несчастья происходят просто “потому что”, вдруг, неожиданно, и как ни старайся, ты никогда не узнаешь время и место заранее, чтобы быть там за секунду до и успеть что-то предпринять. — Гаррус повел плечом, хмурясь. — Но бюрократия — это другое. Довольно трудно примириться с тем, что ты должен отпустить преступника на улицу к обычным, ничего не подозревающим людям, просто потому, что какой-то остолоп в канцелярии допустил ошибку в бумагах. Или потому, что такой же остолоп в законодательной палате проглядел дыру в законе. Получается, что ты-то свою работу сделал, и преступник выходит на свободу не по твоей вине, но все же… — …именно ты снимаешь с него наручники, — тихо сказала Шепард, глядя на него. — Да, — Гаррус кивнул, встречая ее взгляд. — И с того момента, как ключ щелкает в замке, ссылки на ошибки в канцелярии или дыры в законах становятся просто отговорками, потому что именно у тебя в руках была фактическая власть — реальный ключ — и ты пользуешься ею не так, как было бы справедливо и безопасно для людей вокруг. — Гаррус дернул плечом. — В общем, спорная тема. Не уникальная, и тысячи сотрудников СБЦ с этой дилеммой каждый день живут и находят в себе силы продолжать делать свою работу. Но лично я по этому скучать не буду. Здесь, — он развел руками, охватывая «Нормандию», — все, по крайней мере, зависит от нас самих. — Гаррус посмотрел на Шепард и добавил, усмехаясь: — И еще тут гораздо веселее. — Да неужели? — Шепард фыркнула, легко поддержав сменившийся тон разговора. — Веселее, чем слушать, как бедные новички пытаются высказать матерым бандитам всю правду о них и кривой дорожке, по которой они пошли? — Капитан, — Гаррус сказал это негромко и нарочито вкрадчиво, — не примите за неподобающую дерзость, но… Вы когда-нибудь обращали внимание на звуковой фон в Мако, когда вы за рулем? Шепард вскинула брови, а потом расхохоталась, зажмурившись. Гаррус замер и почти физически ощутил, как этот ее образ отвоевывает у него в голове место у того, другого образа, из-за которого в груди узлом завязался липкий холод. Теперь этот холод иссякал в звуках ее искреннего смеха. Отсмеявшись, Шепард залпом допила свой кофе и поднялась. — Ладно, пожалуй, стоит вырвать у этого дня хоть немного сна. И мне, и вам. — Проходя мимо Гарруса к своей каюте, она ненадолго положила руку ему на плечо и сказала негромко, но явно искренне: — Спасибо, Гаррус. Он только кивнул, встретившись с ней взглядом. Все «пожалуйста», «всегда рад» и «обращайтесь» не казались уместными и необходимыми. Но когда она уже потянулась к дверному замку каюты, он неожиданно для самого себя ее окликнул. — Шепард. — Да? — она обернулась через плечо и смотрела на него. Сейчас морщины разгладились, и лицо казалось по-настоящему спокойным, а в уголках губ до сих пор угадывалась улыбка. — Что бы ни затеял этот ублюдок, мы разберемся. Гаррус не обдумывал эти слова, они просто соскользнули с языка и были правдой. В этот момент его не волновало ни то, что фраза — вульгарная банальность, ни то, что это «мы» из его уст звучит ужасающе самонадеянно. Шепард застыла, глядя на него как-то странно. В ее взгляде определенно было удивление и что-то еще, но недовольства Гаррус не заметил и посчитал это за добрый знак. Вечер удался на редкость хорошо, и испортить его последней фразой совсем не хотелось. Через несколько секунд Шепард улыбнулась более явственно, молча кивнула и скрылась за дверью. Гаррус еще какое-то время сидел за столом, позволяя взгляду блуждать между пачкой печенья, тюбиком медигеля и ее пустым стулом, а потом поднялся и ушел к себе, надеясь, что хотя бы теперь сумеет спокойно уснуть, не позволив воспаленному разуму начать бурную аналитическую деятельность прямо сейчас. Шепард упала на кровать и долго не шевелилась, уставившись в потолок. Этот день сначала был рутинным, потом на терминал пришло письмо от сестры Эш, и он резко стал невыносимым По итогам последнего часа Шепард вообще не знала, как назвать этот день. Она дотронулась до губ; казалось, что кожа до сих пор помнит чуждое прикосновение турианских пальцев. У турианцев температура тела выше человеческой, и это странно ощущалось сквозь холодящий заживляющий гель. Шепард всегда казалось, что инопланетянам должно быть ужасно неудобно с такими когтями: разумом она понимала, что это не так, да и стоило хоть раз увидеть турианцев в бою, чтоб расстаться с иллюзиями, но все равно казалось, что без когтей пальцами орудовать куда удобнее… Сегодняшний вечер ее разубедил. В движениях Гарруса не только не было и тени неловкости; поражало, насколько аккуратно у него все это получилось и какими бережными могут быть руки, сами по себе являющиеся оружием. Рассматривая потолок, Шепард нашла в этом коротком воспоминании еще с десяток нюансов, прежде чем призналась себе, что старательно избегает двух главных вопросов. Первый был о том, зачем Гаррус вообще это сделал вместо того, чтобы предоставить это ей самой. Будь это серьезные раны или ссадины, до которых самому непросто добраться — все было бы понятно, но что может быть проще, чем провести медигелем по собственным губам, когда обе руки в полном порядке? Шепард досадливо поморщилась, понимая, что если ей хотелось знать ответ, то стоило спросить об этом сразу. А сейчас момент упущен, и это точно не та ситуация, к которой возвращаются спустя время. Но куда сильнее беспокоил ее другой вопрос. Почему она позволила ему и почему это короткое прикосновение отпечаталось в разуме четче и ярче, чем все те поцелуи, которые она разделила с Кайденом этим вечером? Лейтенант отлично целовался, не в пример лучше парочки последних мужчин, с которыми сводила ее увольнительная, его поцелуи вполне заслуживали того, чтобы стать приятными воспоминаниями, и того, чтобы их повторить. Почему же от них осталась только оценка разумом, но ощущение выветрилось так быстро и его сумело затмить даже мимолетное прикосновение пальцев? Может, дело было в новизне? Как ни крути, к ее губам инопланетяне раньше точно не прикасались. Или в странности, в том, что она это не пресекла, и именно этот факт придает произошедшему такое значение? Может, разум просто сигнализирует о том, что она сегодня расклеилась настолько, что напрочь забыла о субординации не только с хорошеньким лейтенантом… В мыслях всплывали все новые и новые варианты, а Шепард обращала на них все меньше внимания. Усталый голос разума советовал ей закрыть глаза и уснуть, отпустив эту ситуацию и хотя бы сегодня, ради разнообразия, не препарировать обстановку на составляющие, а просто с благодарностью принять тот факт, что душащий узел внутри ослаб достаточно, чтобы она могла вздохнуть и расслабить плечи. Это было такое чудесное, опьяняющее ощущение — просто расслабить плечи и дышать. Просто наслаждаться этой легкостью и позволить ей перерасти в сон. А о том, что это облегчение подарила мимолетная забота и до банального простые слова, можно будет подумать и завтра… или послезавтра… или когда-нибудь потом. В подходящий момент.