Нерассказанное

Микаса улыбается, занося клинки и глядя в глаза Эрену во рту того гигантского чудовища, в которое он превратился, активировав силу Прародителя. Но когда до неё доходит, что она видит его в последний раз, у неё внутри закручивается воронка из пустоты, засасывая в себя остатки эмоций. Уходит все: злость, страх, радость, даже та, которая в ней ещё теплилась, стоило ей увидеть его. Остаётся только сковывающая тело и сознание боль. После похорон она сбегает, не сказав никому ни слова, и седлает лошадь, когда Армин заходит в конюшню. — Ты куда? — он робеет, как тысячу лет назад, теребит край рубашки. — Искать новый дом, — односложно отвечает Микаса, и не прощаясь ни с кем, даже вещей толком не взяв, скачет подальше, в горы. Она несётся во весь опор и останавливается, только когда загнанная, взмыленная лошадь чуть не падает под ней, споткнувшись о корень дерева, торчащий из земли. Микаса позволяет измученному животному идти шагом, а своим измученным глазам — осмотреться. Лес вокруг густой и хвойный, послеполуденное солнце едва добирается до земли. Воздух тяжелый, холодный и разряженный — она наконец оказалась в горах. Апокалипсис играет ей на руку — через час-два она находит пустующий уже не один год домишко, вполне сохранившийся для не вполне сохранившейся девушки. Оставив лошадь приходить в себя, Микаса заходит внутрь и без сил валится на простенькую лежанку, покрытую почти рассыпавшимся в пыль одеялом. Она бы и рада расплакаться, чтобы по капле выдавить из себя всю боль, царапающую ее изнутри от самой Шингашины, но все слёзы высушил ветер. Она лежит так, онемевшая, несколько часов, не чувствуя жажды, голода и боли в затёкших от долгой езды мышцах. Но когда перед глазами появляется его лицо, она рычит дикой кошкой и со всей силы бьет по ни в чем не повинному дереву, разбивая ладонь в кровь. Телесная боль, такая банальная, такая привычная, почти родная, наконец выводят ее из оцепенения, и Микаса встаёт, чтобы найти то, чем можно перевязать руку. Завязывая узел на импровизированном бинте, она горько усмехается, смахивая крохотную слезинку из уголка глаза — начинается ее жизнь в дивном новом мире. Следующие несколько дней водоворотом проносятся перед глазами, не давая прийти в себя. Да Микаса и не хочет, внутри ее все равно ничего не ждёт кроме тоски. Поэтому она как ужаленная носится между новым домом и Шинганшиной в попытке обустроить жилище. Забирает из штаба одежду, крадясь как вор, стараясь никому не попасться на глаза, покупает посуду и еду, удивляясь, что на руинах цивилизации людям настолько нужна бытовая утварь, что ее в секунды сметают с прилавков. Остервенело колет дрова на зиму, до кровавых мозолей изуродовав руки. Не забывает и про несчастную лошадь — запасов соломы теперь хватит на целый полк. За домишком оказался небольшой участок, очищенный от деревьев, а в сарае лопаты и мотыга, и Микаса решает устроить там огород. Снова спускается в город и настолько погружается в выбор семян, что вздрагивает, стоит тёплой ладони опуститься ей на плечо. — П-привет, — робко начинает Армин, и Микаса может его понять — в старой одежде, с грязью под поломанными ногтями, спутанными волосами и ссадинами по всему телу она выглядит как дровосек-убийца, — Ты так внезапно исчезла… Как у тебя дела вообще? «Мне хочется умереть вместе с ним», думает Микаса. — Прости, что пропала. Мне сейчас надо побыть одной, — вместо этого отвечает Микаса. — Нашла домик в горах, — она демонстрирует мешок с рассадой, — Обживаюсь. Она ловит взгляд стоящей позади Арлерта Энни и понимает, что та видит ее насквозь и, впервые за время их знакомства, в ее глазах есть что-то отдаленно напоминающее сочувствие. Микасе совсем чуть-чуть хочется придушить их обоих, когда Армин берет Энни за руку. — Если хотите, можете приехать через пару дней, — выдавив из себя улыбку, наконец предлагает Микаса, скорее чтобы успокоить их, чем себя — с ней все хорошо. Просто, черт возьми, замечательно. Вопреки надеждам Микасы, они действительно приезжают. Вопреки опасениям — только вдвоём. Вопреки прогнозам — Микасе не хочется их убить, пока они сидят перед ней, такие тошнотворно счастливые, прислонившись бедром к бедру и слишком часто мимолётно касаясь друг друга. Ревность и гнев сменяется удивлением, когда она понимает, что за два часа Энни сказала больше, чем за годы их знакомства, а Армин покраснел и опустил глаза всего два раза. Удивление уступает место радости, когда она понимает, что эти двое, разные, как солнце и луна, смогли найти друг друга, даже стоя по разные стороны баррикад в прошедшей войне. Но тепло, забившееся было в груди, тает, стоит им уйти. *** Отделаться от мелюзги ему удаётся только под вечер. При этом у Габи и Фалько такой виноватый, как будто это из-за них он теперь не может ходить на своих двоих, до безумия участливый вид, что Леви едва не разрешает им остаться, но вовремя одергивает себя — сегодня ему просто хочется тишины. И плевать, сколько придётся ехать на коляске до дома. Героям войны вроде как полагаются почести, уважение и материальные блага, но в разнесенном титанами и людьми городе с жилищным фондом дела обстоят так себе, поэтому у него затекают руки, когда он наконец добирается до своей крошечной квартирки. Спасибо хоть, что на первом этаже. — О, привет! — выкрикивает Ханджи, и Леви понимает, что посидеть в тишине сегодня не получится, — Есть что пожрать? — В тебя Блаус, что ли, вселилась? — спрашивает Аккерман и подкатывается к ней. — Зачем тебе такая огромная сумка? Ты же только перевязать… Зое прерывает его взмахом руки, чуть не выколов оставшийся глаз. — Я теперь тут живу и забочусь о тебе, пока не встанешь на ноги. Так что смирись. — Сдалась мне твоя забота, — ворчит Аккерман, укатывая от неё на кухню, и чертыхается — мелкие с непривычки снова поставили его чашку на верхнюю полку после мойки, — Проваливай, очкастая. — Как только верну тебе привычный вид, так сразу, — отзывается Ханджи и участливо снимает ему чашку с милой, лишь капельку издевательской улыбкой. Демонстративно быстро перемещаясь, наполняет чайник водой и ставит его на плиту, разогревает его вчерашний не то обед, не то ужин, накрывает на стол. Леви наблюдает за ней с плохо скрываемым раздражением. — Я все это могу сделать сам. — В десять раз медленнее? — Могу эксплуатировать детскую рабочую силу, — пожимает плечами Аккерман, принимаясь за еду, стараясь не показывать ей, как ему неудобно без двух пальцев. Блядь. — Скоро им будет не до тебя, — Ханджи садится напротив. Прядки к концу дня выбились из хвоста и сосульками свисают на землистого цвета, осунувшееся лицо, под глазами залегли тёмные круги — Ханджи подрабатывает в госпитале, куда даже несколько недель после окончания войны продолжают поступать раненные. В ней все ещё горит этот холодный огонь, появившийся после смерти Эрвина и выходки Йегера, но он вдруг понимает, что при нем взгляд ее неизменно теплеет, как когда-то, тысячу лет назад, при виде титанов. Да и, неохотно признаётся он сам себе, у него самого не осталось никого, кому можно настолько доверять. Твою мать. — У меня только одна чашка, — хватается за последнюю соломинку Леви и, скрипя зубами от отвращения, добавляет, — И одно полотенце. Ханджи, довольно оскалившись, демонстрирует искомое в сумке. — Закончил? — спрашивает Зое. Леви не удостаивает ее ответом. — Кровать тоже одна, — бросает Леви. — Так уж и быть, — весело говорит Ханджи, вставая из-за стола и собирая посуду в мойку, — Сегодня приставать не буду. Когда она домывает последнюю тарелку, насухо вытерев ее под чутким надзором Леви, что-то больно ударяет ее по ногам и, ойкнув, Ханджи падает, оказавшись у него на коленях. Проявляя чудеса маневрирования, поддерживая Зое где-то в районе задницы, Аккерман катит в сторону ванной и только там сбрасывает ее с себя, предварительно загородив выход. — Пока не вымоешься, в кровать не пойдёшь. — Но Леви! Я могу спать и на полу, — она ловит его взгляд, которым он смотрел только на Звероподобного, и послушно лезет в ванну, — Ладно-ладно, чистюля хренов. — Заткнись, очкастая, — отвечает Леви, даже для приличия не отвернувшись. Чего он там не видел. Им приходится делить кровать, явно рассчитанную на одного человека. Ее распущенные волосы лезут ему в нос, в глаза, мешая заснуть. Когда Ханджи в очередной раз переворачивается, пытаясь улечься поудобнее и при этом чуть не сбросив его на пол, Леви сгребает ее в охапку и крепко прижимает к себе. От неё пахнет его мылом, и это немного сводит с ума. — Угомонись уже, очкастая. Черт, горячая как Колоссальный. Ханджи смеётся ему в плечо. — Когда это ты обнимал Армина? *** — Микаса! Она поднимает голову, отложив лопатку — куст мяты занял своё законное место между грядками капусты и моркови. Поле позади дома она еще на прошлой неделе засадила картошкой. И пока сажала, старалась не думать о Саше. Ей бы тут точно понравилось. — Привет, — озадаченная, Микаса встаёт на ноги, оттирая руки от земли фартуком — с начала бегства у неё еще не было целых троих гостей сразу. — Армин ни в чем не виноват, — говорит сияющий Жан, сгребая ее в объятия, пока не очухалась, — Я шантажом и угрозами заставил их меня к тебе привести. Армин улыбается, глядя как Микаса обнимает его в ответ, когда Кирштейн торжественно вручает ей букетик, собранный по пути сюда из варварски сорванных ромашек. Энни лишь закатывает глаза, тем не менее на миг опуская голову на плечо Арлерта — у неё этих цветов уже на целую лавку наберется. Все ещё растерянная, Микаса, за полгода отвыкшая от людей в своём доме, пару минут стоит на кухне и теребит букет, пока эти трое устраиваются в скромной гостиной. «Нужно как-то притащить судя пару кресел», думает она, ставя ромашки в стакан с водой за неимением вазы, понимая, что дни ее затворничества сочтены. «Ещё и чашки новые нужны», приходит к выводу Микаса, когда обнаруживает, что у неё их всего три, одна из которых уже успела треснуть. — Ну, Арлерт, хвастайся, — командует Жан, когда Микаса наконец присоединяется к ним, усаживаясь на полу. — Мы наконец закончили подготовку и через месяц поплывем на материк! Будем налаживать контакт с выжившими, — сияя, как новая монетка, говорит Армин, — Возможно, в конце концов нам удастся заключить с ними мирный договор, — мечтательно заканчивает он. — Ну да, у них просто не останется другого выхода, с нашей-то военной мощью! — Жан! — осаждает его Армин. — Ладно-ладно, молчу, Миротворец. Они еще долго рассказывают ей о предстоящем путешествии, о конфузах, случившихся с ними, пока они заново отстраивали корабли, например, как когда многотонный линкор, вместо того, чтобы плыть вперёд, с грохотом ударился в берег. Тогда ещё на шум выбежал какой-то древний старик, рудимент Культа Стен, и начал горланить проповедь на тему вернувшихся покарать их титанов. Микаса, почти против своей воли, улыбается уголками губ, завидуя тому, как всего за несколько месяцев они, пусть и с не высохшими слезами на глазах, научились снова смеяться. Уничтожив приличное количество ее скромных запасов чая, они возвращаются в город. Армин настойчиво тянет Энни за руку на улицу, аргументируя спешку тем, что им нужно ещё подготовить лошадь к долгому пути обратно в Шингашину. Жан остаётся с Микасой наедине, протягивает ей руку, помогая встать с пола, и не торопится отпускать ее ладонь. — Как ты вообще? — спрашивает он непривычным для себя серьёзным, мягким и тёплым тоном. «Скоро начну кричать от этого вопроса», думает Микаса. — Я в порядке, — почти не врет Микаса. Эрен действительно не снился ей уже целых две недели. — Не хочешь выбраться в город? — Жан краснеет так, что будь она не Микасой, а кем-то другим, умилилась бы, — Никколо на днях снова открыл ресторан, правда, с меньшим размахом, чем раньше. Он понимает, что именно ляпнул, когда улыбка сползает с ее лица — в том самом ресторане Эрен растоптал ей сердце. — Жан, послушай, — она все также держит его ладонь, чуть пожимая в ответ. Извиняясь. — Я не могу дать тебе то, что ты хочешь. Прости. — Эй, — он оказывается ближе к ней на два острожных шага и поднимает ее лицо за подбородок, заставляя посмотреть на себя, — Мне ничего не нужно в ответ. Я просто не хочу оставлять тебя одну. Микаса яростно качает головой. — Я не хочу так с тобой поступать. Прости. — Я всегда рядом, если понадоблюсь, — шепчет Жан ей в волосы, прижимая к себе. Понимает, что тогда она тоже отчасти умерла. Умерла вместе с ним. *** — Надо нам съездить к Микасе, — безапелляционно заявляет Ханджи за завтраком. Леви поднимает на неё глаза, отпивая чай. — Твой маниакальный интерес обратился на кого-то, кроме титанов и меня? И зачем? Она уже вроде большая девочка. Ханджи раздраженно отмахивается от этого сухаря. — Армин говорит, что она совсем расклеилась, хотя старается не подавать виду. Кирштейн, как вернулся от неё, вообще целый день молчал. — Так может он наконец научился держать язык за зубами, особенно на службе? — не сдаётся Леви. Ханджи смотрит на него долгим взглядом, тяжело вздыхает, снимает очки, протирает их заботливо пододвинутой Леви салфеткой. — Я буду мыться два раза в день. — Ты и так это делаешь, — усмехается Аккерман. — Без напоминания! Ты и так уже все ноги мне отбил своей коляской. Леви закатывает горе очи к небу. — Кстати, и как на этой самой коляске я доберусь до ее дома? Зое не думает и секунды. — Повезём тебя в карете, как настоящую принцессу. — Убью же, очкастая. — И я тебя люблю. Карету им достать не удаётся, поэтому они часа три трясутся в повозке, одолженной компанией Ривза. — Угораздило же ее забраться так далеко, — морщится Леви, когда повозка в очередной раз подпрыгивает на кочке — боль поднимается от таза до самого черепа и отдаётся в ногах. — Армин говорил, что она сбежала сразу после похорон Эрена. Скакала, как бешеная. — Вот идиотка. По таким дорогам только галопом нестись. Удивительно, что не расшиблась. — Теперь ты понимаешь, что с ней не все в порядке? — Ханджи, — вздыхает Леви, — Конечно, с ней не все в порядке. Я бы больше удивился, если бы было наоборот. Только вот почему ты думаешь, что общество калек - бывших командиров ей поможет? Зое только загадочно пожимает плечами, смотря в спину лошади — калеки, по ее мнению, должны держаться вместе. Они застают Микасу у грядки с капустой — корзинка уже почти полная. — Привет! — выкрикивает Ханджи, спрыгивая с тележки, — Решила переквалифицироваться в фермера? — Зое чуть не роняет ее на землю, набрасываясь с объятиями. — Делаю первые шаги, — отвечает Микаса, поднимая корзинку с земли и двигаясь с Ханджи, повисшей на ее плече, в сторону дома. — Эй, очкастая, ты ничего не забыла? — спрашивает Леви. — Ой, прости, — вскидывается Ханджи, — Сейчас помогу. Микаса, иди пока в дом, с этим тщедушным тельцем я справлюсь сама. Ответ тщедушного тельца Микаса, вошедшая в дом, как бы ей ни хотелось, уже не слышит. — Вы голодные? Картошка ещё не созрела, но есть морковь и капуста, — спрашивает Микаса, ставя чайник на огонь. — Чая будет достаточно. Микаса пожимает плечами и разливает кипяток. Ее немного беспокоит, как Леви косится на свою чашку, хмуря брови. — Что там? — наконец спрашивает он. — Мята. У меня перед домом растёт, — почти оправдывается Микаса. — Собери мне тоже немного. Леви видит, что, несмотря на опасения Ханджи (Армина и Жана), Микаса выглядит хорошо. Волосы отросли уже ниже плеч, мышцы ещё больше окрепли из-за работы на импровизированной ферме. Дома у неё вполне чисто и уютно. Она улыбается, пусть и едва заметно, когда Ханджи в сотый раз рассказывает какой-то весёлый случай. Но ещё Леви видит ее глаза, когда она думает, что на неё не обращают внимания. Видит, как она смотрит на них с Ханджи, сидящих бедро к бедру, на Зое, постоянно хватающую его за руку. На него самого, не отдергивающего руку. Видит и запас дров, которого хватит на целую деревню. Видит поле позади дома, которое отряду взрослых мужиков не вспахать за несколько дней. Видит ее мозолистые руки и синяки под глазами. Леви тяжело вздыхает. Ему плевать, что формально он уже давно не ее командир. — Очкастая, не хочешь, пока окончательно не стемнело, подготовить нашу карету к обратной дороге? — спрашивает Леви, смотря в глаза Ханджи. Она ловит его взгляд, кивает и выходит на улицу, оставляя их одних. — Ну и долго ты будешь притворяться? — спрашивает Леви, едва за Ханджи закрывается дверь. — Что? — непонимающе спрашивает Микаса, собирая посуду. — Долго ты будешь притворяться, что у тебя все хорошо? — А разве я притворяюсь? — А разве нет? Сбежала в ебеня, живешь одна посреди леса, никого к себе не зовёшь, смотришь на всех с тонюсенькой улыбкой, а у самой глаза недобитого мертвеца. Микаса замирает с чашками в руках, не дойдя до кухни. — Это не ваше дело, капитан, — ледяным тоном говорит она, не оборачиваясь. Леви вздыхает и хлопает по дивану рядом с собой. — Сюда иди. К их общему удивлению, Микаса действительно садится рядом. За пару шагов ее холодность растворяется, уступая место обесточивающей пустоте. Она так и замирает, слепо пялясь в точку на стене. — Микаса, испытывать боль в твоей ситуации нормально. Нормальнее некуда. Но не надо вырубать к чертям собачим лес вокруг дома. Не надо отгораживаться ото всех. Не надо сдерживать себя, если хочется выть. Микаса, у которой уже неконтролируемым потоком льются слёзы по щекам, криво усмехается, смотря ему в глаза. — Приказываете поплакать, капитан? Он тяжело вздыхает. — Да. И она слушается приказа и плачет. Плачет, сломанная пополам, обнимая колени, плачет, крича в ночную темноту. Чувствует, как он гладит ее по волосам, не произнося ни слова. Чувствует, что грызущие ее боль, тоска и гнев не уходят полностью, но притупляются, расслабляют свою хватку, давая возможность идти дальше. — Полегчало? — спрашивает он, когда рёв опускается до тихих всхлипываний. — Да, — шмыгает носом Микаса, — Спасибо. — Вот и умница. Она помогает ему пересесть на коляску и выкатывает на улицу, где Ханджи задумчиво смотрит в звездное небо, а потом, не сказав ни слова, затаскивает его на тележку. — Капитан! — догоняет их Микаса, протягивая пучок трав, когда им удаётся отъехать метров на пятьдесят, — Мята. *** Когда ей надоедает питаться одними овощами с грядки и рыбой, выловленной в местной речушке, Микаса берет лук и стрелы, купленные в память о Саше, и идёт в лес охотится на дичь. Зверей здесь водится много — куропатки, утки, кабаны и даже олени. Если ей удаётся поймать кого-то крупного, она маринует мясо, которое не сможет съесть сразу, обрабатывает шкуры и спускается в город, чтобы продать. Иногда просто так отдаёт Армину или Жану, которым, к ее удивлению, нравится ее солонина. Арлерт же в ответ привозит ей деликатесы с материка. Под ногами тихонько хрустят упавшие веточки и прошлогодняя листва. Между кронами свистит ветер и заливаются птицы, не замечая ее шагов. Микаса, откинув собранные в хвост волосы, доросшие уже до лопаток, как раз думает, не завести ли ей пару куриц по совету Жана, который жить не может, как хочет попробовать у неё омлет, замечает впереди движение и сжимает лук. Серая тень движется между деревьями. Она прищуривается — высокий зверь, наверное олень. Ей как раз нужна шкура вместо тёплого покрывала на зиму, да и запасы солонины подходят к концу. Микаса облизывает в миг пересохшие губы и сглатывает слюну — можно собрать ягод и сделать варенье, а мясо пожарить на костре с розмарином. Пригнувшись, она бесшумно двигается между деревьями, огибает кустарники, подбираясь все ближе и ближе к своей, она в этом не сомневается, будущей добыче. Но когда до цели остаются какие-то десятки метров, достаточные для точного попадания в сердце, Микаса замирает как вкопанная, даже не удосужившись спрятаться за раскидистой елью. Неведомый зверь как раз поворачивается к ней. — Микаса?! Она не может поверить своим глазам. Нет, это просто не может быть правдой. Это всего лишь очередной сон, горячечный бред, действие той наливки, которую недавно притащила Ханджи. Но нет, вот он стоит, живой, невредимый. — Эрен? — на всякий случай уточняет Микаса, когда зверь с лицом ее любимого человека делает еще несколько шагов в ее сторону. — Наконец-то я тебя нашёл, — в его глазах стоят слёзы, — Я так долго тебя искал, Микаса. Он уже протягивает к ней руки, а на Микасу вдруг снова обрушивается все. Вся боль, вся тоска, грызшие ее три года после его смерти. Все кошмары, терзавшие ее долгие холодные ночи, после которых она просыпалась мокрая от пота и в слезах. Вся злость на него, за то, что он оставил ее одну. Смахивая слёзы, Микаса достаёт стрелу из колчана за спиной и натягивает тетиву. — Беги, Эрен. Эрен замирает, смотрит на неё рассеянно, непонимающе. — Микаса? Это я, Эрен. — Эрен, я не шучу. Беги. Он едва успевает чуть повернуться, когда она спускает стрелу, которая со свистом рассекает воздух и пробивает плечо, прошивая его насквозь. От силы удара, от неожиданности, Эрен, издав короткий крик боли, падает. Микаса налетает на него разъяренной фурией, прижимает собой к земле, не давая пошевелиться, и бьет, расшибая ему нос, в кровь разбивая губу. — Это тебе за то, что разбил мне сердце! За то, что заставил себя убить! За то, что заставил себе верить! За то, что оставил меня одну! С каждым словом ее удары слабеют, и в конце концов она, обессиленная, плача навзрыд, падает ему грудь. Эрен молчит, боясь сказать хоть слово, боясь пошевелиться. Когда же она замирает окончательно, прижимаясь к нему, Эрен обнимает ее, гладя по волосам. — Пойдём домой, Микаса. — Я мало что помню о том, что было после того, как я умер… Ай! — он шипит, когда она протирает проспиртованным ватным тампоном его губу, — Как будто я целую вечность блуждал по Путям в полном одиночестве. Каждую секунду думая о тебе. Об Армине. О вас всех. — Сейчас будет больно, — говорит Микаса, заканчивая с губой и нависая над ними, чтобы вправить нос на место. Эрен сглатывает, криво усмехаясь. — Больнее, чем стрела в плече? — храбрится он, пока она примеряется. Ему удаётся сдержать крик, когда хрящ встаёт на место. — Я уже говорила. Я не буду за это извиняться, — Микаса смотрит на его туго перебинтованные плечи. Эрен тихо смеется и берет ее за руку. — Я заслужил, — он тяжело вздыхает, — Надо ещё привыкнуть жить без силы титана. Теперь все заживает не за долю секунды, — Эрен смотрит на расплывающееся по бинту пятно крови. — А потом я очнулся, уже в этом мире. Не знаю, то ли мироздание надо мной сжалилось, — он усмехается, — То ли устало от моего бесконечного нытья. Микаса, закончив устранять последствия своего отмщения, садится рядом и ныряет под его руку, прижимаясь к нему и опуская голову ему на плечо, прикрывает глаза — он наконец-то дома. С ней. — Сначала жил среди беженцев. Узнал, что вы живы. Пришлось сбежать, постоянно перемещаться — мне казалось, что меня начинали узнавать. Я пытался тебя найти, — Эрен прижимает Микасу к себе, целуя в макушку, — Это оказалось не так просто. В газетах не писали, где ты, чем занимаешься. Я знал про Армина, Жана, их экспедиции на континент. Знал о Ханджи с капитаном Леви. А ты словно сквозь землю провалилась. Микасе не хочется снова возвращаться к тому дню, когда она бросила все и сбежала в лес. К той боли, которая ее на это толкнула. — Мне не хотелось оставаться в Шинганшине. Не хотелось никого видеть, кто напоминал, — она сглатывает ком в горле, — Кто бы напоминал бы о тебе. — Прости, прости, прости! — скороговоркой говорит Эрен, сжимая ее почти до хруста в рёбрах. — В конце концов я узнал, что ты живешь где-то в этих лесах. И нашёл. Или ты меня нашла, как посмотреть, — Эрен усмехается, треплет ее по волосам, — Серьезно, Микаса, ты в меня стреляла? — Его голос падает на несколько тонов. Двумя пальцами Эрен поднимает ее подбородок, заставляя посмотреть на себя, проводит большим пальцем по нижней губе. Микаса цепенеет, не в силах пошевелиться. Его зрачки расширяются, когда палец обдаёт ее горячим дыханием. — Накажу, — шепчет Эрен, наконец целуя ее. Микаса тает в его руках, как мороженное, пока Эрен укладывает ее на диван, не отрываясь от ее губ. Спустя три года ей до боли приятно чувствовать вес его тела на себе, чувствовать его губы на своих губах, его руки на груди, на животе, на бёдрах. Она выдыхает, запрокидывая назад голову, стоит его ладоням забраться под одежду. — Э-эрен, — стонет она, когда он оставляет засос у неё под ключицей, зеркально напротив того места, куда попала ее стрела, а у него в штанах становится тесно от звука собственного имени, вырывающегося из ее горла. Когда он входит в неё, Микаса мажет ногтями по бинтам. По пальцам течёт его тёплая кровь, и она вздрагивает, когда капля падает ей на лицо. — Эрен, — испуганно шепчет Микаса, — Рана открылась. — Ничего, — выдыхает Эрен, толкаясь в неё, вжимая в диван. Он помнит, что ей нравится посильнее, — Это значит, что я живой. И я с тобой. Навсегда. Теперь, — Эрен стонет, стоит ей сжаться вокруг него, — Теперь навсегда. *** — И ты думаешь, он станет помогать островным демонам? — скептически замечает Леви, но тут его обычно спокойный голос срывается на крик, — Ханджи, твою мать, куда столько заварки на две чашки, мы же не плантаторы! — Ничего, — невозмутимо бросает Ханджи, но часть чайных листьев все же высыпает обратно в банку под гневный взгляд Аккермана, — Украдём у Микасы куст с мятой. Ну так что, согласен съездить к тому хирургу с материка? Леви пожимает плечами и кивает — если уж Зое что-то решила, то переубеждать ее бесполезно. — Отлично! Собирайся, я уже договорилась — нас ждут через час. Леви закатывает глаза. Когда он выезжает из спальни, уже полностью собранный, Ханджи нетерпеливо топчется на месте, переступает с ноги на ногу, сверкая стёклами очков в мутном утреннем свете. — Давай быстрее, коротышка! — чуть не хлопает в ладошки Зое. — Да утихомирься ты уже, — отвечает Леви, когда она вдруг в два прыжка оказывается рядом, подхватывает его с коляски и закидывает себе на плечо. — Быстрее выйдет, принцесса моя, — запыхавшись, поясняет Ханджи, выходя с ним на плече на улицу. — Блядь, очкастая! — рычит на неё Леви, пытаясь побольнее ударить между лопаток, — Пусти меня, сейчас же! — Да, да, только усажу свою принцессу в карету, — щебечет Ханджи и опускает его в ту самую тележку, которая так и осталась в их распоряжении. За это время Зое уже успела ее модернизировать — приделала сиденья, поручни, обустроила отсек под коляску. — Коляску не забудь, — протирает глаза и переносицу Леви, в тайне надеясь, что в столь ранний час никто не видел, как она выносила из дома его, сильнейшего война человечества, на плече. Хирург с материка оказывается элдийцем, скрывавшим своё происхождение, чтобы продолжать врачебную практику вне гетто, и Леви очень надеется, что его фамилия не Йегер. После осмотра и изучения истории болезни доктор, как оказалось, Хантингтон, уверяет их, что, пусть и потребуется длительный период восстановления, сможет поставить его на ноги. Леви недовольно поворачивается к Ханджи, когда слышит, на его взгляд, чересчур громкий вздох облегчения, и замирает, замечая стоящие в ее глазах слёзы. Столбенея под тяжестью осознания всего того, что она для него сделала, Леви протягивает к ней руку под столом и крепко-крепко сжимает ее трясущуюся, слегка влажную ладонь. Она смотрит на него в ответ и коротко кивает — они согласны на операцию. В довесок к ноге, доктор предлагает сделать протезы двух пальцев на его правой руке, но тут Леви категорически отказывается — ему не хочется искушать судьбу. На этот раз Ханджи не противится. Но когда доктор выходит из кабинета, косится в его сторону и давит смешок кулаком: — Эй, Леви, может, стоило сделать тебе рост побольше? — Прикончу, очкастая, — вздыхает Аккерман, понимая, что иначе она сейчас просто взорвется от напряжения. — А ты догони, — улыбается Ханджи, выкатывая его на коляске из госпиталя. Операция проходит долго, тяжело, но успешно. Леви не видит, как Ханджи несколько часов мечется перед операционной, отмеряя шагами мили и мили по узкому, темному коридору, пугая своим видом медсестёр и пациентов. Не видит, как двенадцать часов она сидит, не разгибаясь, у его постели, пока он приходит в себя после наркоза. Зато первое, что он замечает, с трудом разлепив потяжелевшие веки, это ее взлохмаченные волосы, наскоро собранные в хвост, и бледное лицо. — Эй, Ханджи, — хрипит Леви, нашаривая ее руку на одеяле, — Хреново выглядишь. Она, сутки не спавшая, подскакивает и чуть не падает со стула. А потом облегченно выдыхает и улыбается. — На себя посмотри. Он заново учится ходить ещё полгода. Леви начинает понимать Эрена, когда ему в очередной раз хочется послать Ханджи к чёрту, стоит ей подскочить к нему и крепко удерживать от падения, едва он покачивается на очередной попытке сделать шаг без костылей. Но потом он смотрит в ее глаза, полные такой безграничной радости, с которой она не смотрела даже на пойманных живьём титанов, и смягчается, опираясь на ее сильные руки. — Знаешь… — начинает Ханджи непривычно серьёзным, спокойным тоном, когда ему наконец удаётся пройти метров сто самостоятельно, — Когда ты не отпустил меня навстречу титанам из стен, я очень злилась на тебя. Потом на Эрена, который подкинул тебе эту замечательную мысль до того, как сбежать. Потому что, знаешь, — Ханджи отпивает чай, пряча лицо за чашкой, — За четыре года после смерти Эрвина я слишком устала. Но теперь, — она до побелевшей кожи сжимает его руку, — Я вижу, что выжила не зря. Поблагодарить бы Эрена за это, — вздыхает она. — Думаю, у тебя есть такой шанс, — задумчиво отвечает Леви, все ещё не отпуская ее руку. — Ты тоже заметил? — улыбается Ханджи. — Трудно не заметить, — отвечает Леви, вспоминая их последний визит к Микасе. Они тогда приехали к ней без предупреждения, а она в отместку посадила их всех вместе чистить картошку к обеду. С костра посреди двора вкусно пахло мясом. — О, оленя подстрелила? — без задней мысли спросила Ханджи. К их общему удивлению, Микаса залилась краской и пробормотала что-то очень невразумительное в ответ. Явно думая о чём-то своем, улыбаясь почти до ушей, счищала половину картофелины, за что огребла бы ночное дежурство на службе. Леви, который уже не мог этого выносить, выхватил у неё овощ и начал чистить сам: — Я даже с восемью пальцами лучше справляюсь, Аккерман. Тогда-то он и понял, что уже полгода она ведёт себя совсем по-другому. Сняла траур, спускается в город чаще раза в месяц, общается со старыми друзьями по службе, даже к ним с Ханджи заходит. А ещё улыбается. Почти всегда улыбается. Леви поднимает взгляд от газеты, когда понимает, что Ханджи пялится на него, не моргая, уже минут десять. — Может, уже прекратишь ломаться и женишься на мне? — задумчиво спрашивает она, глядя ему в глаза. — А хули нет, — пожимает плечами Леви и возвращается к чтению. Но Ханджи не даёт ему дочитать, снова наскакивает на его, поднимает с кресла и закидывает на плечо, звонко хлопая по заднице. — Ну и куда теперь, к титанам или трахаться? — флегматично интересуется Аккерман. — Титанов больше не осталось, — усмехается Ханджи. Леви вздыхает. — Значит, трахаться.