повод для улыбки

Сяо остается на крыше храма, даже когда Путешественница приходит проведать его, слишком легко определяя местоположение. Приглашает на фейерверки. Сяо, очевидно, отказывается, и Люмин ничего не остаётся кроме как уйти. Время сливается в единый поток, прерываемый лишь шёпотом ветра. Многие демоны были уничтожены, поэтому Якша мог пропадать с насиженного места не так часто, совсем забывшись в определении дня и ночи. Пока не услышал чьи-то шаги, без особого желания смотреть на прибывшего гостя, хоть несколько все же подвинувшись — это могли быть монстры, но точно не разбойники, им хватало совести, чтобы не воровать в храме. Ван Пинъань что-то сказал пришедшему, пришедший ответил слишком знакомыми нотками, заставляя спуститься вниз и наблюдать из-за угла. Широкая спина, обёрнутая в серый пиджак, повернулась, пока рука в перчатке ставила на стол подношение. Какое-то блюдо из Снежной, Сяо его видел впервые. — Разве вы не из Фатуи? — поинтересовался Ван Пинъань. В его голосе скользнула ненависть, перемешанная с едким отвращением к тем, кто чуть не уничтожил Ли Юэ при помощи древнего божества. Фатуи было за что недолюбливать и многие, кто не имел кредитов в банке Снежной, не боялись в проявлении своей ненависти к иностранцам. Но в тоже время он боялся. Чайльда трудно не бояться, даже если тот притворяется хорошим человеком. — А что, будучи Фатуи нельзя воскурить благовония, чтобы проявить уважение к адепту? — отвечает вопросом на вопрос Чайльд, хитро щурясь рыжим лисом. Знает, что ему ничего не ответят. Не отвечают, лишь протягивая благовония, которые он поджигает от стоящих рядом свечей и помещает в курильницу, осторожно расставив. Именно тогда же бросает взгляд в сторону Сяо, явно замечая его присутствие. Коротко кланяется статуе, неспешно выходя. Молчаливое приглашение на диалог, адепт исчезает на крыше, вслушиваясь в треск черепицы под ботинками. Чайльд отстаёт, оставляя что-то внизу, прежде чем забраться следом, с лёгкостью спрыгивая на поверхность, проехавшись ногами. Они недолго сидят в молчании, позволяя тёплому ветру лохматить волосы, а сумеркам сгущаться сильнее, окружая темнотой их маленький островок. В храме горят окна. Сяо цокает, смотря на тупо улыбающегося Предвестника. — Тебе Путешественница рассказала об этом храме? — приподнимает бровь, интересуясь просто ради того, чтобы поинтересоваться. И так все понятно. Просто кристально ясно. — Я обещал не сдавать, поэтому нет, — в ответ улыбается Аякс, вытягивая ноги, которые почти достают до края крыши. Люмин, на самом деле, становится общим знакомым. Она сводит их, приглашая в свой отряд для одного из заданий. И Путешественнице всегда чертовски трудно отказать, потому что та легко находит причины, чтобы именно они оказали ей непосильную помощь. Чайльд слишком хотел размяться, а Сяо просто следовал желанию защитить союзницу. Не ожидая, что ему придётся защищать помимо неё незнакомого лекаря и Предвестника Фатуи. С последним они переругиваются поначалу, раздражаясь. Чем дальше — тем проще. В бою они оказываются действительно смертельным дуэтом, Аякс вдруг зовёт его товарищем. И все становится хорошо. Предвестник, на опыте, оказывается не таким плохим человеком, каким его изображают люди. Они иногда говорят что-то о нем, недовольно корча лица, будто Тарталья стал врагом номер один и Сяо толкает их ветром, сбивая головные уборы и заставляя прически трепаться. В какой-то момент Чайльда становиться много. Слишком много. А рядом уже даже нет Путешественницы. Они общаются вдвоём, обедают и делают то, что делают смертные, потому что Чайльду так нравится. Сяо позволяет себя таскать, недовольно вздыхая, когда пресловутое товарищ перерастает в прозвища, заставляющее кончики ушей краснеть. Будучи не таким уж и плохим, Аякс все ещё чертовски громкий, раздражающий и самодовольный. Настолько, что Сяо ощущает давление в груди, сравнимое с чувством любви, которое пытается осознать длительное время. К счастью — имея возможность рассуждать почти сутки, да чуть больше. Чайльд ему симпатичен. Или нравится. Без разницы. — А то, что я тут бываю? — Тоже не она. — отнекивается, продолжая идиотски улыбаться, совсем не раздражая. К собственному удивлению. — Просто пришел к адепту, почтить память и проявить уважение. Кажется, праздник фонарей как раз им посвящён. Вот именно что. Сейчас чёртов праздник, будут фонари и фейерверки. В городе. Тут разве что фейерверки за горой взорвутся или даже над горой. Рассыпаются разноцветными огнями, затухаю. Так несколько раз — взрыв, ещё один и ещё. Сяо будет смотреть, пытаясь увидеть эти рисунки. Чайльду Тарталье не обязательно приходить на праздник сюда, чтобы сидеть рядом с адептом. Которому должно быть наплевать-наплевать-наплевать. Но не наплевать. У него в груди что-то ворочается от радости, того факта, что он будет не один. Без обид, Бронзовый Воробей. — Тебе не обязательно проводить праздник здесь. Что вы там любите делать, смертные? Есть, выпивать. Посмотри на празднество Ли Юэ, — недовольно закатывая глаза, заявляет Якша, складывая руки на груди и отворачиваясь, будто обижаясь. В ответ Чайльд тяжело выдыхает, начиная смеяться. Хотя Сяо ничего очень уж смешного не сказал, лишь сильнее хмурясь от непонимания. Ему не нравилось, когда он что-то не понимает. А начав слишком тесно общаться со смертными, Якша почти всегда пребывал в непонимании чего-то совсем очевидного для людей. — Не забыл, как к Фатуи относятся в Ли Юэ? Да, и я не особо хочу праздновать со всеми, банк закрылся. Скука смертная, — тянет, проводя пальцами по голому плечу, прямо по татуировке, выводя узоры. Сяо не может различить температуру из-за кожи перчаток. Только дёргается, вскидываясь. Отстраняться не планирует. — Веселее бесить тебя. Давит лыбу, скалясь зубами. — С чего ты взял, что бесишь меня? — слишком много вопросов сегодня уже прозвучало. Это странно для них обоих, понимающих друг друга по движениям или легкой мимике. Думать о Фатуи совсем не хочется. После Осиала и всего происходящего, те действительно теряют в доверии. Разрывать партнёрство Нин Гуан не планирует, видимо, из каких-то экономических целей, в которых Сяо ничерта не смыслит. Но банк теряет посетителей, люди злы и недовольны попыткой опорочить их бога. Смотрят, провожая глазами, прямо как Ван Пинъань. Лишь молчаливо осуждают. Тарталья для них почти что персона нон грата — главная проблема вселенной, которой немедленно стоит отплыть обратно восвояси. Сяо на это плевать. Чайльд хоть и не совсем плохой человек, но достаточный, чтобы с лёгкостью принимать от него всяческие комплименты без смущения. Люди таят обиды, даже живя не так долго, чтобы пронести каждую в себе, отравляясь. — Разве нет? Ты такой милый, маленький Якша, — прозвище протягивается едва звенящей лаской в голосе, когда Аякс даже отворачивается, будто бы посмотреть не на красивое лицо адепта, а на природу вокруг. Потом возвращается, вновь внимательно сверля взглядом. Сяо подтягивает ноги к себе, утыкаясь в них подбородком, прежде чем продолжить разговор. Говорит едва слышно, прячась в коленях и смущённо дергает острым ухом. — Спасибо. Воробей был рад тому, что ты пришёл. Храм посещает не так много человек, — улыбается. Нежно-нежно. Так нежно, что внутри все переворачивается, растекаясь приторно-сладким. Как миндальный тофу, который Сяо обожает. Если Сяо будет продолжать так улыбаться, Аякс построит ещё тысячи храмов для всех его погибших друзей и повесит огромный рекламный баннер прямо над банком. С картой и «приходите в храм!». Потому что Сяо ему нравиться. Так сильно нравиться. — Без проблем, — он потягивается, сокращая расстояние между ними, тыкаясь плечом в плечо. — А фейерверки твоему этому Воробью нравятся? Возможно, он сделал ещё одну глупость, которая совсем не была глупостью и стоила очень-очень мало. Люмин отговорила его от покупки отдельного светового шоу специально для Сяо, потому что тот не любит громкие звуки. Но обещал посмотреть на фейерверки. Какие тут фейерверки-то? Ничего не увидишь за высокими горами, которые составляли весь рельеф Ли Юэ, несколько напоминая Снежную. Только там на каждой горе были белые шапки снега. И холод ужасный. Тут тепло всегда. Сяо тоже. Тёплый. Греет сквозь ткань пиджака. Взгляд несколько удивлённый. Адепт склоняет голову набок, подобно птице. — Не знаю, — глухо выдыхает. — Я с ним плохо общался. Я со всеми плохо общался, кроме самых близких. Тогда было не до этого, понимаешь. Была война, нельзя было привязываться. Столько Якш. И они все мертвы. Все, кроме меня. Было много хороших Якш, намного лучше, чем я. Они заслуживали жизни, но умерли. Хотя не уверен, были ли они на самом деле хорошими. Ни с кем почти не общался, а теперь даже не могу вспомнить лиц. Его будто прорывает. Впервые Чайльд слышит, чтобы Сяо говорил настолько много, даже дышит слишком глубоко, прерываясь. Задыхается от количества звуков, которые не помещаются в небольшую грудную клетку, стискиваемую рёбрами. Иногда делает паузы, будто забыл, как разговаривать, поэтому пытается собрать буквы в слова, наполненные смыслом. Строит такое лицо в противовес своей улыбке, что хочется уже не строить храмы, а возрождать их всех. Хочется прижать к себе, успокоить. Сказать, что Сяо должен был выжить. Если выжил, значит заслужил, значит самый замечательный и самый сильный. — Сяо, — Аякс зовет его негромко, будто боясь прервать стрекотание где-то в траве позади них. — Что насчёт тебя? Ты любишь фейерверки? Ответить не выходит. За горами поднимаются фейерверки, разрываясь цветным огнём. Они рисуют что-то на темном небе, собираясь в розовые сердечки. И не только сердечки. Адепт тут же поднимает глаза, обращая все своё полное внимание туда. Чайльд, даже сидя лицом, лишь едва смотрит и вновь возвращается к Сяо. Его глаза расширяются от удовольствия наблюдения. К сожалению фейерверк слишком далеко, чтобы бликовать, пытаясь не утонуть в янтаре. Отсюда фейерверки выглядят совсем не грандиозно. Пока один не начинает взрываться в нескольких метрах от них. К счастью, здесь почти нет деревьев. Заряды, подлетая в воздух, разрываются на кусочки, оглушая. Сяо моргает, смотря уже туда и застывает. Теперь в его глазах видны картины, нарисованные фейерверками, а цветные искры осыпают, отбрасывая свой свет на лицо. — Наверное, — немного мнётся Якша, приглушённый взрывами. — Ты похож на фейерверк. Тоже яркий и слишком громкий. И его жизнь слишком коротка. Возможно, Сяо бы хотел запомнить Чайльда. Узнать его лучше, вырезать образ на подкорке мозга, чтобы ничего не смогло вымыть воспоминания. Даже если эрозия будет разрушать, рассыпая на кусочки. Чайльд не отвечает, заворожено смотря. Не на фейерверк. Прямо на Сяо, в лицо, глаза в глаза. На глубине пустой бездны глаз Аякса плещется обожание, разбиваясь о холодные ледники. Такое тёплое, такое тянущееся, как патока. Почти сердечки. — У меня что-то на лице? — получается слишком недовольно. Сяо выдыхает, весьма смущенный тем, насколько Тарталья, оказывается, близко сидит. Настолько близко, что он может рассмотреть его короткие рыжие ресницы, застрявшие в волосах блики фейерверков и почувствовать дыхание, по какому-то зову сокращая расстояние ещё сильнее. — Да, — на губах Аякса играет ухмылка, растягивая уголки. — Мои губы. Он жмётся к губам Сяо своими, заставляя того густо покраснеть, но ответить с придыханием. Поцелуй яркий, разрывает внутренности фейерверком, сжигает все. Они сминают губы друг друга, Сяо вцепляется в Чайльда так, будто от этого зависит его жизнь. Будто он дышит при помощи чужих губ, срывая с них вздохи и стискивая плотные плечи пиджака. Чайльд в ответ почти смеётся, нежно перебирая волосы на затылке адепта. Легкие жжет. Приходится отстраниться, облизывая губы. Все затихает. — Ты серьезно притащил сюда фейерверки? — хмурится Сяо, но румянец на его щеках говорит об обратном. Что ему понравились фейерверки. И поцелуй. Даже неизвестно, что больше. — Всегда пожалуйста, — приходится съязвить в ответ, потянувшись запечатлеть чужую улыбку на своих губах. Кажется, Чайльду не обязательно отстраивать кучу храмов, чтобы Сяо улыбнулся. Хватает одного фейерверка.