Похождения бравой модницы Круэллы де Виль

Приготовления к отправке людей на тот свет всегда производились именем бога или другого высшего существа, созданного человеческой фантазией. Древние финикияне, прежде чем перерезать пленнику горло, также совершали торжественное богослужение, как проделывали это несколько тысячелетий спустя новые поколения, отправляясь на войну, чтобы огнем и мечом уничтожить противника. Людоеды на Гвинейских островах и в Полинезии перед торжественным съедением пленных или же людей никчемных, как-то: миссионеров, путешественников, коммивояжеров различных фирм и просто любопытных, приносят жертвы своим богам, выполняя при этом самые разнообразные религиозные обряды. Но, поскольку к ним еще не проникла культура церковных облачений, в торжественных случаях они украшают свои зады венками из ярких перьев лесных птиц. Однако, святая инквизиция, прежде чем сжечь свою несчастную жертву, служила торжественную мессу с песнопениями. В казни преступника всегда участвует священник, своим присутствием обременяя осужденного. В Пруссии пастор подводил несчастного осужденного под топор, в Австрии католический священник — к виселице, а во Франции — под гильотину, в Америке священник подводил к электрическому стулу, в Испании — к креслу с замысловатым приспособлением для удушения, а в России бородатый поп сопровождал преступников на казнь и т. д. И всегда при этом манипулировали распятым, словно желая сказать: "Тебе всего-навсего отрубят голову, или только повесят, удавят, или пропустят через тебя пятнадцать тысяч вольт,— но это сущая чепуха в сравнении с тем, что пришлось испытать ему!" Такая великая бойня — мировая война — тоже не обошлась без благословения священников. Полковые священники всех армий молились и служили обедни за победу тех, у кого стояли на содержании. Священник появлялся во время казни взбунтовавшихся солдат; священника можно было видеть и на казнях чешских легионеров. Ничего не изменилось с той поры, как разбойник Дэймон Салерс , прозванный "святым Дэймоном", истреблял прибалтийских славян с мечом в одной руке и с крестом — в другой. Во всей Европе люди, будто скот, шли на бойню, куда их рядом с мясниками — императорами, королями, президентами и другими владыками и полководцами гнали священнослужители всех вероисповеданий, благословляя их и принуждая к ложной присяге: "На суше, в воздухе, на море..." и т. д. Полевую обедню служили дважды: когда часть отправлялась на фронт и потом на передовой, накануне кровавой бойни, перед тем как вели на смерть. Помнится, однажды во время полевой обедни на позициях неприятельский аэроплан сбросил бомбу. Бомба угодила прямехонько в походный алтарь, и от священника остались окровавленные клочья. Газеты писали о нем, как о мученике, а тем временем наши аэропланы старались таким же способом прославить неприятельских священников. Мы зло над этим шутили. На кресте, под которым было погребено то, что осталось от священника, на следующее утро появилась такая эпитафия:

Что нас постичь могло, с тобой, увы, случилось: Судил ты небо нам, но было суждено, Чтоб благодать небес тебе на плешь свалилась, Оставив от тебя лишь мокрое пятно...

***

Круэлла сварила замечательный грог, превосходивший даже гроги старых моряков. Такой грог с удовольствием отведали бы даже пираты восемнадцатого столетия. Проповедник Джерри Феррари был в восторге. — Где это вы научились варить такую чудесную штуку? — спросил он. — Еще в те годы, когда я была дизайнером одежды,— ответила Круэлла.— Меня научил этому в Ямайке один спившийся матрос. Он говаривал, что грог должен быть таким крепким, что если кто, напившись, свалится в море, то переплывет Карибское море. А после слабого грога утонет, как щенок. — После такого грога, фон Хеллман, хорошо служить полевую обедню,— рассуждал Феррари.— Я думаю перед обедней произнести несколько напутственных слов. Полевая обедня— это не шутка. Это вам не то, что служить обедню в гарнизонной тюрьме или прочесть проповедь этим негодяям. Тут нужно иметь голову на плечах! Складной, карманный так сказать, алтарь у нас есть... Боже мой! — схватился он за голову.— Ну и ослы же мы! Знаете, куда я спрятал этот складной алтарь? В диван, который мы продали! — Беда, мистер Феррари! — сказала Круэлла.— Правда, я с этим торговцем старой мебелью знакома, но позавчера я встретила его жену. Оказывается, ее супруга посадили за краденую шифоньерку, а диван наш у одного учителя в Пентонвилле. Да, с алтарем получается скандал. Лучше всего давайте допьем грог и пойдем искать этот алтарь, потому что без него, думается, служить обедню нельзя. — В самом деле, только походного алтаря нам недостает,— озабоченно сказал молодой проповедник.— Все остальное на учебном плацу уже приготовлено. Помост плотники сколотили. Если что, дароносицу нам одолжат в Ноттинг-Хилле. Чаша у меня должна быть своя, но где она может быть? Он задумался. — Ну, допустим, я ее потерял... В таком случае одолжим призовой кубок у лейтенанта Селлерса. Несколько лет назад он участвовал от клуба "Спорт-Фаворит" в состязаниях в беге и выиграл этот кубок. Отличный был бегун! Расстояние в сорок километров Лондон — Кембридж покрыл за один час сорок восемь минут. Он всегда этим хвастается. Я с ним, на всякий случай, еще вчера об этом договорился... Вечно я откладываю все на последнюю минуту! Вот ведь я скотина! И как это я, балда, не посмотрел в диван! И под влиянием выпитого грога, изготовленного по рецепту спившегося матроса, проповедник принялся ругать себя последними словами, в самых отборных выражениях давая понять, что, собственно, он собой представляет. — Да идемте же искать этот походный алтарь! — взывала Круэлла.— Уже утро. Надо только надеть форму и выпить на дорогу еще по стаканчику. Наконец они вышли. По дороге к жене торговца старой мебелью Феррари рассказал чернобеловолосой, что он вчера выиграл в "божье благословение" много денег и если ему и дальше так повезет, то он выкупит рояль из ломбарда. Это походило на обещание язычников принести жертву. От заспанной жены торговца старой мебелью проповедник и Круэлла де Виль узнали адрес нового владельца дивана — учителя из Пентонвилля. При этом проповедник проявил довольно необыкновенную галантность: ущипнул чужую супругу за щеку и пощекотал под подбородком. До самого Пентонвилля Феррари и Круэлла шли пешком, так как Феррари заявил, что ему надо подышать свежим воздухом, чтобы рассеяться. В Пентонвилле, в квартире учителя, набожного старика, их ожидал неприятный сюрприз. Найдя в диване походный алтарь, старик вообразил, что это божье провидение, и подарил алтарь пентонвиллскому костелу в ризницу, выговорив себе право сделать на оборотной стороне алтаря надпись: "Даровано во хвалу и славу божью учителем в отставке Буллварку в зиму от рождества Христова 1977". Учитель, застигнутый в одном нижнем белье, очень растерялся. Из разговора с ним выяснилось, что он считал свою находку чудом и видел в ней перст божий. Когда он купил диван, какой-то внутренний голос рек ему: "Посмотри, нет ли чего в ящике дивана?" А во сне к нему якобы явился ангел и повелел: "Открой ящик в диване!" Учитель повиновался. И когда он увидел там миниатюрный складной алтарь с нишей для дарохранительницы, он пал на колени перед диваном и долго горячо молился, воздавая хвалу богу. Учитель видел в этом указание свыше украсить сим алтарем пентонвиллский костел. — Это нас мало интересует,— заявил молодой проповедник.— Во-первых, эта вещь вам вообще не принадлежала, и вы обязаны были отдать ее в полицию, а не в какую-то проклятую ризницу! — А во-вторых, как бы у вас с этим чудом не вышло неприятности,— добавила чернобеловолосая Круэлла, скрестив руки на груди. — Вы купили диван, а не алтарь. Алтарь — военное имущество. Этот перст божий может вам дорого обойтись! Нечего было обращать внимание на ангелов. Один человек из Финчли тоже вот пахал и нашел в земле чашу для причастия, которую кто-то, совершив святотатство, украл и закопал до поры до времени в землю, пока дело не забудется. Пахарь тоже увидел в этом перст божий и, вместо того чтобы чашу переплавить, понес ее священнику,— хочу, дескать, пожертвовать ее в костел. А священник подумал, что крестьянина привели к нему угрызения совести, и послал за старостой, а староста — за жандармами, и крестьянина невинно осудили за святотатство, так как на суде он все время болтал что-то насчет чуда. Он-то хотел оправдаться и рассказывал про какого-то ангела, да еще приплел божью матерь, а в результате получил десять лет. Самое благоразумное для вас пойти с нами к здешнему священнику и помочь получить от него обратно казенное имущество. Так что, полевой алтарь — это вам не кошка или носок, который кому хочешь, тому и даришь. Старик, одеваясь, трясся всем телом. У него зуб на зуб не попадал. — Даю вам слово, у меня и в мыслях не было ничего плохого! Я думал, что этим божьим даром помогу украшению нашего бедного храма господня в Пентонвилле. — Я так поняла, за счет воинской казны? — оборвала его Круэлла сурово и дерзко.— Что ж, покорно благодарю за такой божий дар! Некий Брофорд из Брент Кросса, когда ему в руки попала веревка вместе с чужой коровой, тоже принял это за дар божий! От таких разговоров несчастный старик совсем растерялся и перестал защищаться, торопясь одеться и поскорей покончить с этим делом. Пентонвиллский фарар еще спал и, когда его разбудили, начал браниться, решив спросонок, что его зовут с требой. — Покоя не дадут с этим соборованием! — ворчал он, неохотно одеваясь.— И придет же в голову умирать как раз в тот момент, когда человек только разоспался! А потом торгуйся с ними о плате. Итак, они встретились в прихожей — представитель господа бога у пентонвиллских штатских мирян католиков, с одной стороны, и представитель бога на земле при военном ведомстве — с другой. Собственно говоря, это был спор между штатским и военным. Если приходский священник утверждал, что походному алтарю не место в диване, то военный священник указывал, что тем менее его следовало переносить из дивана в ризницу костела, который посещается исключительно штатскими. Круэлла вставляла в разговор, разные замечания, вроде того, что легко, мол, обогащать бедный костел за счет казенного военного имущества, причем слово "бедный" она произносила как бы в кавычках. Наконец они прошли в ризницу, и фарар выдал проповеднику походный алтарь под расписку следующего содержания: "Получил походный алтарь, который случайно попал в храм Пентонвилля. Проповедник Джерри Феррари". Злосчастный походный алтарь был изделием дуврской французской фирмы Мориц Ле Франсуа, изготовлявшей всевозможные предметы, необходимые для богослужения и религиозного обихода, как-то: четки, образки святых. Алтарь состоял из трех растворов и был покрыт фальшивой позолотой, как и вся слава святой церкви. Не было никакой возможности, не обладая фантазией, установить, что, собственно, нарисовано на этих трех растворах. Ясно было только, что алтарь этот могли с таким же успехом использовать язычники из Замбези или бурятские и монгольские шаманы. Намалеванный кричащими красками, этот алтарь издали казался цветной таблицей для проверки зрения железнодорожников. Выделялась только одна фигура какого-то голого человека с сиянием вокруг головы и с позеленевшим телом, словно огузок протухшего и разлагающегося гуся. Хотя этому святому никто ничего плохого не делал, а, наоборот, по обеим сторонам от него находились два крылатых существа, которые должны были изображать ангелов,— на зрителя картина производила такое впечатление, будто голый святой орет от ужаса при виде окружающей компании: дело в том, что ангелы выглядели сказочными чудовищами, чем-то средним между крылатой дикой кошкой и апокалипсическим чудовищем. На противоположной створке алтаря намалевали образ, который должен был изображать троицу. Голубя художнику в общем не особенно удалось испортить. Художник нарисовал какую-то птицу, которая так же походила на голубя, как и на белую курицу породы виандот. Зато бог-отец был похож на разбойника с дикого Запада, каких преподносят публике захватывающие кровавые американские фильмы. Бог-сын, наоборот, был изображен в виде веселого молодого человека с порядочным брюшком, прикрытым чем-то вроде плавок. В общем бог-сын походил на спортсмена: крест он держал в руке так элегантно, точно это была теннисная ракетка. Издали вся троица расплывалась, и создавалось впечатление, будто в крытый вокзал въезжает поезд. Что представляла собой третья икона — совсем нельзя было разобрать. Солдаты во время обедни всегда спорили, разгадывая этот ребус. Кто-то даже признал на образе пейзаж Челмсфорда. Тем не менее под этой иконо стояло: "Святая Мария, матерь божья, помилуй нас!" Наша Круэлла благополучно погрузила походный алтарь в багажник, а сама села на переднее сиденье в такси. Феррари расположился поудобнее на заднем сиденье. Эстелла (она же Круэлла) болтала с таксистом о войне. Таксистом оказался бунтарем — делал разные замечания по части непобедимости британского оружия, вроде: "Так в Гайане, значит, всыпали вам по первое число?" — и так далее. Когда они проезжали продовольственную заставу, Круэлла на вопрос сторожа, что везут, ответила: — Пресвятую троицу и деву Марию с проповедником. Тем временем на учебном плацу их с нетерпением ждали маршевые роты. Ждать пришлось долго. Круэлла и проповедник поехали сначала за призовым кубком к лейтенанту Селлерса, а потом — в монастырь Ноттинг-Хилла за дароносицей и другими необходимыми для мессы предметами, в том числе и за бутылкой церковного вина. Понятное дело — не так-то просто служить полевую обедню! — Шатаемся по всему городу! — сказала Круэлла таксисту, и это была правда. Когда они приехали на учебный плац и подошли к помосту с деревянным барьером и столом, на котором должен был стоять походный алтарь, выяснилось, что проповедник забыл про министранта. Во время обедни проподвенику всегда прислуживал один пехотинец, который теперь как раз предпочел сделаться телефонистом и уехал на фронт. — Не парьтесь, мистер Феррари,— заявила Круэлла.— Я могу его заменить. — А вы умеете министровать? — Никогда этим не занималась,— ответила Круэлла,— но попробовать можно. Теперь ведь война, а в войну люди берутся за такие дела, которые раньше им и не снились. Уж как-нибудь приклею это дурацкое "et cum spiritu tuo" [И со духом твоим (лат.)] к вашему "dominus vobiscum" [Благословение господне на вас (лат.)]. В конце концов не так уж, я думаю, трудно ходить около вас, как кот вокруг горячей каши, умывать вам руки и наливать из кувшинчика вина... — Ладно! — сказал проповедник Феррари.— Только воды мне в чашу не наливайте. Вот что: вы лучше сейчас же и в другой кувшинчик налейте вина. А впрочем, я сам буду вам подсказывать, когда идти направо, когда налево. Свистну один раз— значит, "направо", два— "налево". Требник особенно часто ко мне не таскайте. В общем это все пустяки. Не боитесь? — Я ничего не боюсь, мистер Феррари, даже не боюсь быть министрантом. Проповедник был прав, что в общем все это— пустяки. Все шло как по маслу. Речь Феррари была весьма лаконична: — Солдаты! Мы собрались здесь для того, чтобы перед отъездом на поле брани обратить свои сердца к богу; да дарует он нам победу и сохранит нас невредимыми. Не буду вас долго задерживать, желаю всего наилучшего. — Ruht! [Вольно! (нем.)]— скомандовал старый полковник на левом фланге. Полевая обедня зовется полевой потому, что подчиняется тем же законам, каким подчиняется и военная тактика на поле сражения. В Тридцатилетнюю войну при длительных маневрах войск полевые обедни тоже продолжались необычайно долго. При современной тактике, когда передвижения войск стали быстрыми, и полевую обедню следует служить быстро. Сегодня обедня продолжалась ровно десять минут. Тем, кто стоял близко, казалось очень странным, отчего это во время мессы проповедник посвистывает. Круэлла на лету ловила сигналы, появляясь то по правую, то по левую сторону престола, и произносил только "Et cum spiritu tuo". Это несколько напоминало индийский танец вокруг жертвенника. Но в общем богослужение произвело очень хорошее впечатление и рассеяло скуку пыльного, угрюмого учебного плаца с аллеей сливовых деревьев и отхожими местами на заднем плане. Аромат отхожих мест заменял мистическое благовоние ладана в готических храмах. У всех было прекрасное настроение. Офицеры, окружавшие полковника, рассказывали друг другу анекдоты. Так что все сошло благополучно. То там, то здесь среди солдат слышалось: "Дай разок затянуться". И как фимиам, к небу поднимались синеватые облачка табачного дыма. Закурили даже унтер-офицеры, увидев, что полковник тоже курит. Наконец раздалось: "Prayer!" [На молитву! (англ.)], поднялась пыль, и серый квадрат военных мундиров преклонил колени перед спортивным кубком лейтенант Селлерса, который он выиграл в состязании в беге на дистанции Лондон - Кембридж. Чаша была полна, и каждая манипуляция проповедника сопровождалась сочувственными возгласами солдат. — Вот это глоток! — прокатывалось по рядам. Обряд был повторен дважды. Затем снова раздалась команда: "На молитву!", хор грянул "Храни нам, боже, государя". Потом последовало "Стройся!" и "Шагом марш!" — Все, собирайте манатки,— сказал Круэлле проповедник, кивнув на походный алтарь.— Нам нужно все развезти владельцам. Они поехали на том же такси и честно вернули все, кроме бутылки церковного вина. Когда они вернулись домой и в наказание за медленную езду отправили несчастного таксиста рассчитываться в комендантское управление, Круэлла обратилась к Феррари: — У меня вопрос, мистер Феррари, должен ли министрант быть того же вероисповедания, что и священник, которому он прислуживает? — Конечно,— ответил проповедник,— Иначе обедня будет недействительна. — Мистер Феррари! Произошла крупная ошибка,— заявила Круэлла.— Ведь я — вне вероисповедания. Не везет мне, да и только! Проповедник удивленно взглянул на Круэллу, с минуту молчал, потом похлопал её по плечу и сказал: — Выпейте церковного вина, которое там от меня осталось в бутылке, и считайте себя вновь вступившим в лоно церкви!