Глава 22. В Блумфонтейне
14 апреля 2022 г., 02:46
На блумфонтейнском воинском вокзале Готфрид принес полковник Бруку телеграмму, которую послал несчастный командир бригады, отправленный в санаторий. Телеграмма была нешифрованная и того же содержания, что и предыдущая: "Быстро сварить обед и наступать на Булавайо". К этому было прибавлено: "Обоз зачислить в восточную группу. Разведочная служба отменяется. Шестому маршевому батальону построить мост через озеро Кариба. Подробности в газетах".
Полковник Брук немедленно отправился к коменданту вокзала. Его приветливо встретил маленький толстый офицер.
— Ну и наворотил ваш бригадный генерал,— сказал, заливаясь смехом, маленький офицер. — Но все же мы были обязаны вручить вам эту ерунду, так как от дивизии еще не пришло распоряжения не доставлять адресатам его телеграммы. Вчера здесь проезжал пятый маршевый батальон Третьей дивизии, и командир батальона получил телеграмму: выдать всей команде по шесть фунтов в качестве особой награды за Гверу. К тому же было отдано распоряжение: две из этих шести фунтов каждый солдат должен внести на военный заем... По достоверным сведениям, вашего бригадного генерала хватил паралич.
— Господин майор, — осведомился полковник Брук у коменданта военного вокзала.— Согласно приказам по полку, мы едем по маршруту в Ботсвану. Команде полагается получить здесь по сто пятьдесят граммов швейцарского сыра. На последней станции солдатам должны были выдать по сто пятьдесят граммов марокканской колбасы, но они ничего не получили...
— И здесь вы едва ли чего-нибудь добьетесь,— по-прежнему улыбаясь, ответил майор. — Мне неизвестен такой приказ для полков из Англии. Впрочем, это не мое дело, обратитесь в управление по снабжению.
— Когда мы отправляемся, господин майор?
— Впереди вас стоит поезд с тяжелой артиллерией, направляющийся в Ботсвану. Мы отправим его через час, господин капитан. На третьем пути стоит санитарный поезд. Он отходит спустя двадцать пять минут после артиллерии. На двенадцатом пути стоит поезд с боеприпасами. Он отправляется десять минут спустя после санитарного, и через двадцать минут после него мы отправим ваш поезд. Правда, если не будет каких-либо изменений, — прибавил он, улыбнувшись, чем совершенно опротивел полковнику Бруку.
— Извините, господин майор, — решив выяснить все до конца, допытывался Брук, — можете ли вы дать справку о том, что вам ничего не известно о ста пятидесяти граммах швейцарского сыра для полков из Англии?
— Это секретный приказ, — ответил, не переставая приятно улыбаться, комендант воинского вокзала в Блумфонтейне.
"Нечего сказать, сел я в лужу,— подумал полковник Брук, выходя из здания комендатуры.— На кой черт я велел Паттерсону собрать командиров и идти вместе с ними и с солдатами на продовольственный склад?"
Командир седьмой роты майор Паттерсон, согласно распоряжению полковник Брука, намеревался отдать приказ двинуться к складу за получением швейцарского сыра по сто пятьдесят граммов на человека, но именно в этот момент перед ним предстала Круэлла с несчастным Мелтоном. Мелтон весь трясся.
— Мистер Паттерсон, — сказала Круэлла с обычной для неё расторопностью, — дело чрезвычайно серьезное. Смею просить, мистер Паттерсон, справить это дело где-нибудь в сторонке...
— В чем дело, Круэлла? — не вытерпел майор Паттерсон, который соскучился по Круэлле, так же как и Круэлла по майору Паттерсону. — Давайте отойдем.
Мелтон поплелся за ними. Этот великан совершенно утратил душевное равновесие и в полном отчаянии размахивал руками.
— Так в чем дело, Круэлла? — спросил майор Паттерсон, когда они отошли в сторону.
— Мистер Паттерсон, — выпалила Круэлла, — всегда лучше сознаться самому, чем ждать, пока дело откроется. Вы отдали вполне ясный приказ, мистер Паттерсон, чтобы Мелтон, когда мы прибудем в Блумфонтейн, принес вам печеночный паштет и булочку. Получил ты этот приказ или нет? — строго обратилась Круэлла к Мелтону.
Мелтон еще отчаяннее замахал руками, словно защищаясь от нападающего противника.
— К сожалению, мистер Паттерсон, — продолжала Круэлла, — этот приказ не мог быть выполнен. Ваш печеночный паштет сожрала я... Я его сожрала,— повторила Круэлла, толкнув в бок обезумевшего Мелтона. — Я подумала, что печеночный паштет может испортиться. Я не раз читала в газетах, как целые семьи отравлялись паштетом из печенки. Все отравленные умерли. Паштет из печенки — ужаснейшая мерзость...
Мелтон, трясясь всем телом, отошел в сторону и сунул палец в рот. Его вырвало.
— Что с тобой, Мелтон?
— Блю-блю-ю, м-м-ис-с-т-ер П-пат-т-е-ер-с-с-он, — между приступами рвоты кричал несчастный Мелтон. — Э-э-э-то я со-со-жрал...— Изо рта страдальца Мелтон лезли также куски станиолевой обертки паштета.
— Как видите, мистер Паттерсон, — ничуть не растерявшись, сказала Круэлла, — каждый сожранный паштет всегда лезет наружу, как шило из мешка. Я хотела взять вину на себя, а он, кретин, сам себя выдал. Мелтон вполне порядочный человек, но сожрет все, что ни доверь. Я знала еще одного такого субъекта, тот служил курьером в банке. Этому можно было доверить тысячи. Как-то раз он получал деньги в другом банке, и ему передали лишних тысячу фунтов. Он тут же вернул их. Но послать его купить копченого ошейка на пятнадцать фунтов было невозможно: обязательно по дороге сожрет половину. Он был таким невоздержанным по части жратвы, что, когда его посылали за ливерными колбасками, он по дороге распарывал их перочинным ножиком, а дыры залеплял английским пластырем. Пластырь для пяти маленьких ливерных колбасок обходился ему дороже, чем одна большая ливерная колбаса...
Майор Паттерсон вздохнул и пошел прочь.
— Не будет ли каких приказаний, мистер Паттерсон? — прокричала вслед ему Круэлла, в то время как несчастный Мелтон беспрерывно совал палец в глотку.
Майор Паттерсон махнул рукой и направился к продовольственному складу. На ум ему пришла парадоксальная мысль: раз солдаты жрут печеночные паштеты своих офицеров — Англия выиграть войну не сможет.
Между тем Круэлла перевела Мелтона на другую сторону железнодорожного пути. По дороге она утешала его, говоря, что они вместе осмотрят город и оттуда принесут поручику дебреценских сосисок. Представление Круэллы о Блумфонтнейне, естественно, ограничивалось представлением об особом сорте копченостей.
— Как бы наш поезд не ушел, — заныл Мелтон, ненасытность которого сочеталась с исключительной скупостью.
— Когда едешь на фронт, — убежденно заявила Круэлла, — то никогда не опоздаешь, потому как каждый поезд, отправляющийся на фронт, прекрасно понимает, что если он будет торопиться, то привезет на конечную станцию только половину эшелона. Впрочем, я тебя прекрасно понимаю, Мелтон! Дрожишь за свой карман.
Однако пойти им никуда не удалось, так как вдруг раздалась команда "по вагонам". Солдаты разных рот возвращались к своим вагонам не солоно хлебавши. Вместо ста пятидесяти граммов швейцарского сыра, которые им должны были здесь выдать, они получили по коробке спичек и по открытке, изданной комитетом по охране воинских могил в Англии. Вместо ста пятидесяти граммов швейцарского сыра им вручили солдатское кладбище в Лидсе с памятником несчастным ополченцам.
У штабного вагона царило необычайное оживление. Офицеры маршевого батальона толпились вокруг полковника Брука, который взволнованно что-то рассказывал. Он только что вернулся из комендатуры вокзала и держал в руках строго секретную телеграмму из штаба бригады, очень длинную, с инструкциями и указаниями, как действовать в новой ситуации, в которой очутилась Англия 26 мая 1979 года.
Штаб телеграфировал, что Япония объявила войну Англии.
Еще в Кейптауне в Офицерском собрании во время сытных обедов и ужинов с полным ртом говорили о странном поведении Японии, однако никто не ожидал, что исполнятся пророческие слова идиота Пирса, который как-то за ужином оттолкнул тарелку с суши и заявил: "Этого-то я вдоволь наемся у врат Осаки".
Полковник Брук, изучив полученную из бригады инструкцию, приказал трубить тревогу.
Когда все солдаты маршевого батальона были собраны, их построили в каре, и полковник Брук необычайно торжественно прочитал солдатам переданный ему по телеграфу приказ:
— "Японский премьер-министр, влекомый алчностью, совершил акт неслыханного предательства, забыв о своих братских обязательствах, которыми он был связан как союзник нашей державы. С самого начала войны, в которой он, как союзник, должен был стать бок о бок с нашими мужественными войсками, изменник — японский премьер-министр — играл роль замаскированного предателя, занимаясь двурушничеством, ведя тайные переговоры с нашими врагами. Это предательство завершилось в ночь с двадцать пятого на двадцать шестое мая, когда он объявил войну нашей монархии. Наш верховный главнокомандующий выражает уверенность, что наша мужественная и славная британская армия ответит на постыдное предательство коварного врага таким сокрушительным ударом, что предатель поймет, что, позорно и коварно начав войну, он погубил самого себя. Мы твердо верим, что с божьей помощью скоро наступит день, когда японские равнины опять увидят победителя при Киото, Осаке, Ниигате, Токио. Мы хотим, мы должны победить, и мы, несомненно, победим!"
Потом последовало обычное троекратное, и приунывшее воинство село в поезд. Вместо ста пятидесяти граммов швейцарского сыра на голову солдатам свалилась война с Японией.
* * *
В вагоне, где сидели Круэлла, Джаспер, артиллерист Фолуэлл, Мелтон и Хорас, завязался интересный разговор о вступлении Японии в войну.
— Подобный же случай произошел в Лондоне на Фокс-Стрит, — начала Круэлла. — Там жил купец Армстронг. Неподалеку от него, напротив, в своей лавчонке хозяйничал купец Освальд. Между ними держал мелочную лавочку Питерсон. Так вот, купцу Армстронгу как-то взбрело в голову объединиться с лавочником Питерсоном против купца Освальда, и он начал вести переговоры с Питерсоном о том, как бы им объединить обе лавки под одной фирмой "Армстронг и Питерсон". Но лавочник Питерсон пошел к купцу Освальду да и рассказал ему, что Армстронг дает тысячу двести фунтов за его лавчонку и предлагает войти с ним в компанию. Но если Освальд даст ему тысячу восемьсот, то он предпочтет заключить союз с ним против Армстронга. Ну, договорились. Однако Питерсон, предав Армстронга, все время терся около него и делал вид, будто он его ближайший друг, а когда заходила речь о совместном ведении дел, отвечал: "Да-да, скоро, скоро. Я только жду, когда вернутся жильцы с дач". Ну, а когда жильцы вернулись, то уже действительно все было готово для совместной работы, как он и обещал Армстронгу. Вот раз утром пошел Армстронг открывать свою лавку и видит над лавкой своего конкурента большую вывеску, а на ней большущими буквами выведено название фирмы "Освальд и Питерсон".
— У нас, — вмешался глуповатый Мелтон, — тоже был такой случай. Хотел я в соседней деревне купить телку, уже договорился, а лестерский мясник возьми и перехвати ее у меня под самым носом.
— Что ж, раз опять новая война, — продолжала Круэлла, — раз у нас теперь одним врагом больше, раз открылся новый фронт, то боеприпасы придется экономить. Чем больше в семье детей, тем больше требуется розог, говорил, бывало, дедушка Бернштейн из Портсмута, который за небольшое вознаграждение сек соседских детей.
— Я боюсь только, — высказал свои опасения Мелтон, задрожав всем телом, — что из-за этой самой Японии нам пайки сократят.
Джаспер задумался и серьезно ответил:
— Все может быть, ибо теперь, несомненно, наша победа несколько отдалится.
— Эх, нам бы нового Макартура! — сказала Круэлла. — Вот кто был знаком с тамошним краем! Уж он знал, где у японцев слабое место, что нужно штурмовать и с какой стороны. Оно ведь не легко — куда-нибудь влезть. Влезть-то сумеет каждый, но вылезть — в этом и заключается настоящее военное искусство. Когда человек куда-нибудь лезет, он должен знать, что вокруг происходит, чтобы не сесть в лужу, называемую катастрофой.
— Нечего и говорить, прекрасная страна, — вступил в разговор Хорас. — Я был раз в Нагасаки и знаю, что японец каждого называет свиньей. Когда он рассердится, все у него "kuso ̄ buta" [Проклятая свинья (яп.)]. И папа римский у него "buta" [Свинья (яп.)], и "madon'na wa buta, papa wa butadesu" [Мадонна — свинья, папа — свинья (яп.)].
Джаспер, напротив, отозвался о Японии с большой симпатией. В Кардиффе в своей аптекарской лавке он готовил лимонные сиропы, — это делается из гнилого бамбука, а самые дешевый и самый гнилой бамбук он всегда покупал в Японии. Теперь конец поставкам бамбука из Японии в Кардифф. Нет сомнения, война с Японией принесет много сюрпризов, так как Англия постарается отомстить Японии.
— Легко сказать, отомстить! — с улыбкой возразила Круэлла. — Иной думает, что отомстит, а в конце концов страдает тот, кого он выбрал орудием своей мести. Когда кому-нибудь мстишь, то от этого страдает невинный!
Мелтон между тем напряженно и долго о чем-то размышлял и наконец с трепетом спросил Джаспера:
— Простите, Джаспер, вы думаете, из-за войны с Японией нам урежут пайки?
— Ясно как божий день, — ответил Джаспер.
— Иисус Мария! — воскликнул Мелтон, опустив голову на руки, и затих в углу.
Так в этом вагоне закончились дебаты о Японии.
* * *
В штабном вагоне разговор о новой ситуации, создавшейся в связи со вступлением Японии в войну, грозил быть весьма нудным из-за отсутствия там прославленного военного теоретика сержанта Пирса, но его отчасти заменил старший лейтенант второй роты Гудвэй.
Старший лейтнант Гудвэй в мирное время был преподавателем английского языка и уже тогда, где только представлялась возможность, старался проявить свою лояльность. Он задавал своим ученикам письменные работы на темы из истории династии королей Стюартов. В младших классах учеников устрашали император Карл I, Вильгельм III Оранский и Георг V; в старших классах темы были более сложными. Например, в седьмом классе предлагалось сочинение "Елизавета Вторая — покровитель наук и искусств". Из-за этого сочинения один семиклассник был исключен без права поступления в средние учебные заведения Великобртании, так как он написал, что замечательнейшим деянием королевы было сооружение моста королевы Елизаветы Второй в Датфорде.
Зорко следил Гудвэй за тем, чтобы все его ученики в день рождения королевы и в другие торжественные дни с энтузиазмом распевали британский гимн.
В обществе его не любили, так как было определенно известно, что он доносил на своих коллег. В городе, где Гудвэй преподавал, он состоял членом "тройки" крупнейших идиотов и ослов. В тройку входили, кроме него, окружной прокурор и директор гимназии. В этом узком кругу он научился рассуждать о политике в рамках, дозволенных в Великобритании. Теперь он излагал свои мысли тоном косного преподавателя гимназии:
— В общем, меня совершенно не удивило выступление Японии. Я ожидал этого еще три месяца назад. После своей победоносной войны с Австралией из-за Пелелиу Япония сильно возгордилась. Кроме того, она слишком надеется на свой флот и на настроение населения наших приморских областей и Гонконг. Еще перед войной я беседовал с нашим окружным прокурор о том, что наше правительство недооценивает ирредентистское движение на юге. Тот вполне со мной соглашался, ибо каждый дальновидный человек, которому дорога целостность нашей империи, должен был предвидеть, куда может завести чрезмерная снисходительность к подобным элементам. Я отлично помню, как года пять назад я — это было, следовательно, во Вьетнамскую войну, во время аферы нашего консула Маккензи, — в разговоре с господином окружным прокурором заявил, что Япония ждет только удобного случая, чтобы коварно напасть на нас. И вот мы до этого дожили! — крикнул он, будто все с ним спорили, хотя кадровые офицеры, присутствовавшие во время его речи, молчали и мечтали о том, чтоб этот штатский трепач провалился в тартарары. — Правда, — продолжал он, несколько успокоившись, — в большинстве случаев даже в школьных сочинениях мы забывали о наших прежних отношениях с Японией, забывали о тех великих днях побед нашей славной армии, например, в тысяча девятьсот сорок четвертом году... О них упоминается в сегодняшнем приказе по бригаде. Однако что касается меня, то я всегда честно выполнял свой долг и еще перед окончанием учебного года почти, так сказать, в самом начале войны задал своим ученикам сочинение на тему "Our heroes in Japan from Peleliu to Okinawa, or..." [Наши герои в Японии от Пелелиу до Окинавы, или... (англ.)]
И дурак старший лейтенант Гудвэй торжественно присовокупил:
— Blood and life for Elizabeth II! For Great Britain, one, indivisible, great! [Кровь и жизнь за Елизавету Вторую! За Великобританию, единую, неделимую, великую!.. (англ.)]
Он замолчал, ожидая, по-видимому, что все остальные в штабном вагоне тоже заговорят о создавшейся ситуации, и тогда он еще раз докажет, что уже пять лет тому назад предвидел, как Япония поведет себя по отношению к своему союзнику. Но он жестоко просчитался, так как полковник Брук, которому ординарец батальона Готфрид принес со станции вечерний выпуск "Манчестера", просматривая газету, воскликнул: "Послушайте, та самая Вейнер, на гастролях которой мы были в Кейптауне, вчера выступала здесь на сцене Малого театра!"
На этом прекратились дебаты о Японии в штабном вагоне.
* * *
Ординарец батальона Готфрид и денщик Брука О'Рейли, также ехавшие в штабном вагоне, рассматривали войну с Японией с чисто практической точки зрения: еще давно, в мирное время, будучи на военной службе, они принимали участие в маневрах в Нагасаки.
— Тяжело нам будет лазить по лесам сакуры, — вздохнул О'Рейли, — у капитана Сагнера целый воз всяких чемоданов. Я сам горный житель, но это совсем другое дело, когда, бывало, спрячешь ружье под куртку и идешь выслеживать зайца в имении графа Пауло Шварценберга.
— Но если нас действительно перебросят на восток, в Японию... Мне тоже не улыбается носиться по горам и лесам с приказами. А что до жратвы, то там, в Японии, одна сырая рыба и несваренный рис, — печально сказал Готфрид.
— А почему бы и не сунуть нас в эти горы? — разволновался О'Рейли. — Наш полк был и в Японии и на Малой Азии. Я уже достаточно потаскал чемоданы господина полковника по горам. Два раза я их терял. Один раз в Японии, другой раз в Турции. Во время такой баталии все может случиться. Может, то же самое ждет меня и в третий раз, в Японии, а что касается тамошней жратвы... — Он сплюнул, подсел поближе к Готфриду и доверительно заговорил: — Знаешь, у нас в Кембридже делают вот такие маленькие пирожки из варенной картошки. Их сварят, поваляют в яйце, посыплют как следует сухарями, а потом... а потом поджаривают на свином сале!
Последнее слово он произнес замирающим от восторга голосом.
— Но лучше всего пирожки с куриным филе, — прибавил он меланхолически,— а суши и роллам место в сортире...
На этом и здесь закончился разговор о Японии...
В остальных вагонах в один голос утверждали, что поезд, вероятно, повернут и пошлют в Японию, так как он уже больше двух часов стоит на вокзале.
Это отчасти подтверждалось и теми странными вещами, которые проделывались с эшелоном. Солдат опять выгнали из вагонов, пришла санитарная инспекция с дезинфекционным отрядом и обрызгала все лизолом, что было встречено с большим неудовольствием, особенно в тех вагонах, где везли запасы пайкового хлеба.
Но приказ есть приказ, санитарная комиссия дала приказ произвести дезинфекцию во всех вагонах эшелона No 728, а потому преспокойным образом были обрызганы лизолом и горы хлеба, и мешки с рисом. Это уже говорило о том, что происходит нечто необычное.
Потом всех опять загнали в вагоны, а через полчаса снова выгнали, так как эшелон пришел инспектировать дряхленький генерал. Круэлла тут же дала старику подходящее прозвище. Стоя позади шеренги, Круэлла шепнула Джасперу:
— Ну и дохлятинка.
Старый генерал в сопровождении полковника Брука прошел вдоль фронта и, желая воодушевить команду, остановился перед одним молодым солдатом и спросил, откуда он, сколько ему лет и есть ли у него часы. Хотя у солдата часы были, он, надеясь получить от старика еще одни, ответил, что часов у него нет. На это дряхленький генерал-дохлятинка улыбнулся придурковато, как, бывало, улыбалась Елизавета Вторая, обращаясь к бургомистру, и сказал:
— Это хорошо, это хорошо!
После этого оказал честь стоявшему рядом капралу, спросив, здорова ли его супруга.
— Осмелюсь доложить,— рявкнул капрал, — я холост!
На это генерал с благосклонной улыбкой тоже пробормотал свое:
— Это хорошо, это хорошо!
Затем впавший в детство генерал потребовал, чтобы полковник Брук продемонстрировал, как солдаты выполняют команду: "На первый-второй рассчитайсь!" И тут же раздалось:
— Первый-второй, первый-второй, первый-второй...
Генерал-дохлятинка это страшно любил. Дома у него было два денщика. Он выстраивал их перед собой, и они кричали:
— Первый-второй, первый-второй.
Таких генералов в Англии было великое множество.
Когда смотр благополучно окончился, генерал не поскупился на похвалы полковнику Бруку; солдатам разрешили прогуляться по территории вокзала, так как пришло сообщение, что эшелон тронется только через три часа. Солдаты слонялись по перрону и вынюхивали, нельзя ли что-нибудь стрельнуть. На вокзале всегда много народу, и кое-кому из солдат удавалось выклянчить сигарету.
Это было ярким показателем того, насколько повыветрился восторг прежних, торжественных встреч, которые устраивались на вокзалах для эшелонов: теперь солдатам приходилось попрошайничать.
К полковнику Бруку прибыла делегация от "Кружка для приветствия героев" в составе двух невероятно изможденных дам, которые передали подарок, предназначенный для эшелона, а именно: двадцать коробочек ароматных таблеток для освежения рта — реклама одной будапештской конфетной фабрики. Эти таблетки были упакованы в очень красивые жестяные коробочки. На крышке каждой коробочки был нарисован советский солдат, пожимающий руку английскому ополченцу, а над ними — сияющая корона с Кохинуром. По ободку была выведена надпись на английском и африкаансе: "For Queen, God and Fatherland" [За королеву, Бога и отечество (англ)].
Конфетная фабрика была настолько лояльна, что отдала предпочтение королеве, поставив её перед господом богом.
В каждой коробочке содержалось восемьдесят таблеток, так что на трех человек приходилось приблизительно по пяти таблеток. Кроме того, пожилые изнуренные дамы принесли целый тюк листовок с двумя молитвами, сочиненными блумфонтейнским архиепископом Гезой из Фрейзенберга. Молитвы были написаны по-английски и по-русски и содержали самые ужасные проклятия по адресу всех неприятелей. Молитвы были пронизаны такой страстью, что им не хватало только одного крепкого венгерского ругательства "Baszorn a Kristusmarjat".
По мнению достопочтенного архиепископа, любвеобильный бог должен изрубить американцев, испанцев, ботсванцев, норвежцев и мексиканцев, сделать из них лапшу и гуляш с красным перцем. Любвеобильный бог должен купаться в крови неприятелей и перебить всех врагов, как перебил младенцев жестокий Ирод. Преосвященный архиепископ блумфонтейнский употребил в своих молитвах, например, такие милые выражения, как: "Бог да благословит ваши штыки, дабы они глубоко вонзались в утробы врагов. Да направит наисправедливейший господь артиллерийский огонь на головы вражеских штабов. Милосердный боже, соделай так, чтоб все враги захлебнулись в своей собственной крови от ран, которые им нанесут наши солдаты". Следует еще раз отметить, что этим молитвам не хватало только: "Baszom a Kristusmarjat!"
Передав все это, дамы выразили полковнику Бруку свое страстное желание присутствовать при раздаче подарков. Одна из них даже отважилась попросить разрешения обратиться с речью к солдатам, которых она называла не иначе как "our brave grey overcoats" [Наши бравые серые шинели (англ.)]. Обе состроили ужасно обиженные мины; когда полковник Брук отверг их просьбу. Между тем подарки были переправлены в вагон, где помещался склад. Достопочтенные дамы обошли солдатский строй, причем одна из них не преминула похлопать по щеке бородатого Гарриса из Йорка. Гаррис, не будучи осведомлен о высокой миссии дам, по-своему расценил такое поведение и после их ухода сказал своим товарищам:
— Ну и нахальные же эти шлюхи. Хоть бы мордой вышла, а то ведь цапля цаплей. Кроме тощих ног, ничего нет, а страшна как смертный грех, и этакая старая карга еще заигрывает с солдатами!..
На вокзале все пришло в смятение. Выступление Японии вызвало здесь панику: два эшелона с артиллерией были задержаны и посланы в Дурбан. Эшелон африканеров, по неизвестным причинам, ждал отправления третий день. О нем совершенно забыли и потеряли из виду. Африканеры целых два дня не получали обеда и ходили в Бейсуотер христарадничать. Здесь, кроме злобной матерщины возмущенно жестикулирующих, брошенных на произвол судьбы африканеров, ничего не было слышно. Вскоре маршевый батальон Первой дивизии был опять согнан, и солдаты расселись по вагонам. Однако через минуту батальонный ординарец Готфрид вернулся из станционной комендатуры с сообщением, что поезд отправят только через три часа. Ввиду этого только что собранных солдат снова выпустили из вагонов.
Перед самым отходом поезда в штабной вагон влетел страшно взволнованный старший лейтенант Гудвэй и обратился к полковнику Бруку с просьбой немедленно арестовать Круэллу де Виль. Гудвэй еще в бытность свою преподавателем гимназии прослыл доносчиком. Он любил поговорить с солдатом, выведать его убеждения, пользуясь случаем — наставить его и разъяснить, почему они воюют и за что они воюют...
Во время обхода он увидел за вокзалом стоявшую у фонаря Круэллу, которая с интересом рассматривала плакат какой-то благотворительной военной лотереи. На плакате был изображен советский солдат, штыком пригвоздивший к стене оторопелого испанского говенда.
Гудвэй похлопал Круэллу по плечу и спросил, как это ей нравится.
— Господин старший лейтенант,— ответила Круэлла, — это глупость. Много я видела глупых плакатов, но такой ерунды еще не видела!
— А что же, собственно, вам тут не нравится? — спросил старший лейтенант Гудвэй.
— Мне не нравится, господин старший лейтенант, как солдат обращается с вверенным ему оружием. Ведь о каменную стену он может поломать штык. А потом это вообще ни к чему, его за это могут наказать, так как испанец поднял руки и сдается. Он взят в плен, а с пленными следует обращаться хорошо, все же и они люди!
Старший лейтенант Гудвэй, продолжая прощупывать убеждения Круэллы, задал еще один вопрос:
— Вам жалко этого испанца, не правда ли?
— Мне жалко, господин старший лейтенант, их обоих: испанца, потому что его проткнули, и русского — потому что за это его арестуют. Он, господин старший лейтенант, как пить дать, сломает штык, ведь стена-то каменная, а сталь она ломкая. Еще перед войной, господин старший лейтенант, когда я проходила действительную, у нас в роте был один лейтенант. Даже наш старший фельдфебель не умеет так выражаться, как тот господин лейтенант. На учебном плацу он нам говорил: "Когда раздается "смирно", ты должен выкатить зенки, как кот, когда гадит на соломенную сечку". А в общем, это был очень хороший человек. Раз на рождество он спятил: купил роте целый воз кокосовых орехов, и с тех пор я знаю, как ломки штыки. Полроты переломало штыки об эти орехи, и наш подполковник приказал всех посадить под арест. Три месяца нам не разрешалось выходить из казарм... а господин лейтенант сидел под домашним арестом.
Гудвэй с ненавистью посмотрел на беззаботное лицо Круэллы де Виль и зло спросил:
— Вы меня знаете?
— Знаю, господин старший лейтенант.
Старший лейтенант Гудвэй вытаращил глаза и затопал ногами.
— А я вам говорю, что вы меня не знаете!
Круэлла невозмутимо-спокойно, как бы рапортуя, еще раз повторила:
— Я вас знаю, господин старший лейтенант. Вы, осмелюсь доложить, из нашего маршевого батальона!
— Вы меня не знаете! — снова закричал старший лейтенант Гудвэй. — Может быть, вы знали меня с хорошей стороны, но теперь узнаете меня и с плохой стороны! Я не такой добрый, как вам кажется! Я любого доведу до слез! Так знаете теперь, с кем имеете дело, или нет?
— Знаю, господин старший лейтенант.
— В последний раз вам повторяю, вы меня не знаете! Скотина! Есть у вас братья?
— Никак нет, господин старший лейтенант, есть мать.
Старший лейтенант Гудвэй, взглянув на спокойное, открытое лицо Круэллы, пришел в бешенство и, совершенно потеряв самообладание, заорал:
— Значит, мать ваша такая же скотина, как и вы! Кем она была?
— Дизайнером и консьержкой, господин старший лейтенант. Была также на военной службе и сдала экзамена на офицера.
Старший лейтенант Гудвэй посмотрел на Круэллу так, будто хотел пронзить её взглядом. Круэлла с достоинством выдержала озлобленный взгляд дурака Гудвэя, и вскоре разговор окончился словом: "Марш!"
Каждый пошел своей дорогой, и каждый думал о своем.
Старший лейтенант думал о том, как он все расскажет полковнику и тот прикажет арестовать Круэллу; Круэлла же заключила, что много видела на своем веку глупых офицеров, но такого, как Гудвэй, во всем полку не сыщешь.
Старший лейтенант Гудвэй, который именно сегодня твердо решил заняться воспитанием солдат, нашел за вокзалом новые жертвы. Это были два солдата той же Первой дивизии, но другой роты. Они на ломаном языке африкаансе под покровом темноты договаривались с двумя проститутками: на вокзале и около него их бродило несметное множество.
Даже издалека Круэлла совершенно отчетливо слышала пронзительный голос старшего лейтенанта Гудвэя:
— Вы меня знаете?! А я вам говорю, что вы меня не знаете!.. Но вы меня еще узнаете!.. Может, вы меня знаете только с хорошей стороны!.. А я говорю, вы узнаете меня и с плохой стороны!.. Я вас до слез доведу! Ослы! Есть у вас братья?!! Наверное, такие же скоты, как и вы. Кем они были? В обозе... Ну, хорошо... Не забывайте, что вы солдаты... Вы англичане?.. Знаете, что наш Карл Великий сказал: если бы не было Англии, мы должны были бы ее создать!.. Марш отсюда!
Но, в общем, обход Гудвэя не дал положительных результатов. Он остановил еще три группы солдат, где его педагогические попытки "довести их до слез" вновь потерпели неудачу. Это был материал, отправляемый на фронт. По глазам солдат старший лейтенант Гудвэй догадывался, что все они думают о нем очень скверно. Его самолюбие хромало, и поэтому перед отходом поезда он попросил полковника Брука распорядиться арестовать Круэллу. Обосновывая необходимость изоляции девушки, он указывал на подозрительную дерзость её поведения и квалифицировал простосердечный ответ Круэллы на последний свой вопрос как язвительное замечание. Если так пойдет дальше, офицерский состав потеряет всякий авторитет, что должно быть ясно каждому из господ офицеров. Он сам еще до войны говорил с господином окружным прокурором о том, что начальник должен всеми силами поддерживать свой авторитет. Особенно теперь, во время войны. Чем ближе мы к неприятелю, тем более необходимо держать солдат в страхе. Ввиду всего этого он просит подвергнуть Круэллу дисциплинарному взысканию.
Полковник Брук, как всякий кадровый офицер, ненавидел офицеров запаса из штатского сброда. Он обратил внимание Гудвэя, что подобные заявления могут делаться только в форме рапорта, а не как на базаре, где торгуются о цене на картошку. Что же касается Круэллы, то первой инстанцией, которой она подчинена, является господин майор Паттерсон. Такие дела идут только по инстанциям, из роты дело поступает, как, вероятно, известно старшему лейтенанту, в батальон. Если Круэлла действительно провинилась, она должна быть послана с рапортом к командиру роты, а в случае апелляции — с рапортом к батальонному командиру. Однако если господин майор Паттерсон не возражает и согласен считать рассказ господина старшего лейтенант Гудвэя официальным заявлением о наказании, то и он, командир батальона, ничего не имеет против того, чтоб Круэлла была вызвана и допрошена.
Майор Паттерсон заступился за Круэллу и заметил, что из разговоров с Круэллой ему точно известно, что Кэтрин, мать Круэллы действительно была дизайнером и офицером запаса.
Старший лейтенант Гудвэй замялся и сказал, что он настаивал на наказании единственно в широком смысле этого слова и что упомянутая Круэлла, может быть, просто не умеет как следует выразить свою мысль, а потому её ответ производит впечатление дерзости, язвительности и неуважения к начальству.
— Впрочем, — добавил он, — судя по внешности упомянутой Круэллы, она девушка слабоумная.
Таким образом, собравшаяся было над головой Круэллы гроза прошла стороной, и она осталась цела и невредима.
Пришло сообщение, что эшелон отправится не раньше, чем через пять часов. Путь на Габороне занят поездами с ранеными. Ходили слухи, что у Клерксдорпа столкнулись санитарный поезд с поездом, везшим артиллерию. Из Блумфонтейна отправлены туда поезда, чтоб оказать помощь.
Фантазия батальона разыгралась. Толковали о двух сотнях убитых и раненых, о том, что эта катастрофа подстроена: нужно же было замести следы мошенничества при снабжении раненых.
Это дало повод к острой критике снабжения батальона и к разговорам о воровстве на складах и в канцеляриях.
В штабном вагоне полковник Брук заявил, что, согласно маршруту, они, собственно, должны бы уже быть на ботсванской границе. В Клерксдорпе им обязаны выдать для всей команды на три дня хлеба и консервов, но до Клерксдорпа еще шесть часов езды, а кроме того, в связи с наступлением за Булавайо, там скопилось столько поездов с ранеными, что, если верить телеграфным сообщениям, ни одной буханки солдатского хлеба, ни одной банки консервов достать невозможно. Полковник Брук получил приказ: вместо хлеба и консервов выплатить каждому солдату по сто фунтов семьдесят пенсов. Эти деньги выдадут при уплате жалованья за девять дней, если полковник Брук к этому времени получит их из бригады. В кассе сейчас только двенадцать с чем-то тысяч фунтов.
— Это свинство со стороны дивизии, — не выдержал майор Паттерсон, — отправить нас без гроша!
Прапорщик Брофорд и майор Чижек начали шептаться о том, что генерал Осборн за последние три недели положил на свой личный счет в Лондонский банк шестнадцать тысяч фунтов.
Майор Чижек потом объяснял, как накапливают капитал. Сопрут, например, в полку шесть тысяч и сунут их в собственный карман, а по всем кухням совершенно логично отдается приказ: порцию гороха на каждого человека сократить в день на три грамма. В месяц это составит девяносто граммов на человека. В каждой ротной кухне накапливается гороха не менее шестнадцати кило. Ну, а в отчете повар укажет, что горох израсходован весь.
Майор Чижек в общих чертах рассказал Брофорду и о других достоверных случаях, которые он лично наблюдал.
Такими фактами переполнена была деятельность всей военной администрации, начиная от старшего писаря в какой-нибудь несчастной роте и кончая хомяком в генеральских эполетах, который делал себе запасы на послевоенную зиму.
Война требовала храбрости и в краже.
Интенданты бросали любвеобильные взгляды друг на друга, как бы желая сказать: "Мы единое тело и единая душа; крадем, товарищи, мошенничаем, братцы, но ничего не поделаешь, против течения не поплывешь! Если ты не возьмешь — возьмет другой, да еще скажет о тебе, что ты не крадешь потому, что уж вдоволь награбил!"
Внезапно в вагон вошел господин с красно-золотыми лампасами. Это был один из инспектирующих генералов, разъезжающих по всем железным дорогам.
— Садитесь, господа, — любезно пригласил он, радуясь, что накрыл какой-то эшелон, даже не подозревая о его пребывании здесь.
Полковник Брук хотел отрапортовать, но генерал отмахнулся.
— В вашем эшелоне непорядок, в вашем эшелоне еще не спят! В вашем эшелоне уже должны спать! В эшелонах, когда они стоят на вокзале, следует ложиться спать, как в казармах,— в девять часов! — отрывисто пролаял он. — Около девяти часов вывести солдат в кафе за вокзалом, а потом идти спать. Вы понимаете, господин полковник? Повторите! Или нет, не повторяйте, а сделайте так, как я желаю. Трубить сигнал, погнать солдат в кафе, играть зорю и спать. Проверить и, кто не спит — наказывать! Да-с! Все? Ужин раздать в шесть часов.
Потом он заговорил о давно минувших делах, о том, чего вообще никогда не было, что было где-то, так сказать, в тридевятом царстве, в тридесятом государстве. Он стоял как призрак из царства четвертого измерения.
— Да, ужин раздать в шесть часов, — продолжал он, глядя на часы, на которых было десять минут двенадцатого ночи. — At half past nine, an alarm, off to the cafe and then off to bed! [В половине девятого тревога, отправиться в кафе и потом - спать! (англ.)] На ужин в шесть часов гуляш с картофелем вместо ста пятидесяти граммов швейцарского сыра!
Потом последовал приказ — проверить боевую готовность. Полковник Брук опять приказал трубить тревогу, а генерал-инспектор, следя, как строится батальон, расхаживал с офицерами и неустанно повторял одно и то же, как будто все были идиотами и не могли понять его сразу. При этом он постоянно показывал на стрелки часов.
— So, I'm going to go to the cafe at 9:30, and then half an hour later I'm going to bed. That's quite enough. [Итак, извольте видеть, в половине девятого отправиться в кафе, а через полчаса спать. Этого вполне достаточно (англ.)] В это переходное время у солдат и без того редкий стул. Главное, подчеркиваю, это сон: сон укрепляет для дальнейших походов. Пока солдаты в поезде, они должны отдохнуть. На ходу из вагонов не вы-ска-ки-вать! Расставить патрули, чтобы солдаты на ходу не со-ска-ки-вали! Если солдату переломит ногу неприятель... — генерал похлопал себя по ноге, — ...это достойно похвалы, но калечить себя соскакиванием с вагонов на полном ходу — наказуемо. Так, стало быть, это ваш батальон,— обратился он к полковнику, рассматривая заспанные лица солдат. Многие не могли удержаться и, внезапно разбуженные, зевали на свежем ночном воздухе.
— Это, господин капитан, батальон зевак. Солдаты в девять часов должны спать.
Генерал остановился перед седьмой ротой, на левом фланге которой стояла и зевала во весь рот Круэлла де Виль. Из приличия она прикрывала рот рукой, но из-под нее раздавалось такое мычание, что майор Паттерсон дрожал от страха, как бы генерал не обратил внимания на Круэллу.
Генерал, словно прочитав мысли Паттерсон, обернулся к Круэлле и подошел к ней:
— Anglais ou français? [Англичанка или француженка? (фр.)]
— Une Anglaise, Herr Major General [Англичанка, господин генерал-майор (фр.)].
— Вери гуд, — сказал генерал по-английски. Он был французом, знавший немного по-английский. — Ты же ржешь, как корова на сено... Молчи, заткни глотку! Не мычи! Ты уже была в кафе?
— Никак нет, не была, господин генерал-майор.
— Отчего ты не пошла с другими солдатами?
— Господин генерал-майор, а что нам делать в кафе? Нам нечего в себя впихивать. Согласно маршруту, мы уже на нескольких станциях должны были получить ужин и ничего не получили. С пустым брюхом в кафе не лезем!
Круэлла в простых словах объяснила генералу общую ситуацию и посмотрела на него с такой неподдельной искренностью, что генерал ощутил потребность всеми средствами помочь им. Если уж действительно дается приказ идти строем в отхожее место, так этот приказ должен быть как-то внутренне, физиологически обоснован.
— Ладно, отошлите их спать в вагоны, — приказал генерал полковнику Бруку. — Как же так случилось, что они не получили ужина? Все эшелоны, следующие через эту станцию, должны получить ужин: здесь— питательный пункт. Иначе и быть не может. Имеется точно установленный план...
Генерал все это произнес тоном, не допускающим возражений. Отсюда вытекало: так как было уже около двенадцати часов ночи, а ужинать, как он уже прежде указал, следовало в шесть часов, то, стало быть, ничего другого не остается, как задержать поезд на всю ночь и на весь следующий день до шести часов вечера, чтобы получить гуляш с картошкой.
— Нет ничего хуже, — с необычайно тоскливым видом сказал генерал, — как во время войны, при переброске войск забывать об их снабжении. Мой долг — выяснить истинное положение вещей и узнать, как действительно обстоит дело в комендатуре станции. Ибо, господа, иногда бывают виноваты сами начальники эшелонов. При ревизии станции Бакаомоне на зимбабвийской дороге я констатировал, что шесть эшелонов не получили ужина только потому, что начальники эшелонов забыли потребовать его. Шесть раз на станции варился гуляш с картошкой, но никто его не затребовал. Этот гуляш выливали в одну кучу. Образовались целые залежи гуляша с картошкой, а солдаты, проехавшие в Бакомоне мимо куч и гор гуляша, уже на третьей станции христарадничали на вокзале, вымаливая кусок хлеба. В данном случае, как видите, виновата была не военная администрация! — Генерал развел руками. — Начальники эшелонов не исполнили своих обязанностей! Ладно, пойдемте в канцелярию!
Офицеры последовали за ним, размышляя, отчего все генералы сошли с ума одновременно.
В комендатуре выяснилось, что о гуляше действительно ничего не известно. Правда, варить гуляш должны были для всех эшелонов, которые проследуют мимо этой станции. Потом пришел приказ вместо гуляша начислить каждой части войск семьдесят два пенса на каждого солдата, так что каждая проезжающая часть имеет на своем счету семьдесят два пенса на человека, которые она получит от своего интендантства дополнительно при раздаче жалованья. Что касается хлеба, то солдатам выдадут на остановке в Растенбурге по полбуханки.
Комендант питательного пункта не струсил и сказал прямо в глаза генералу, что приказы меняются каждый час. Бывает так: для эшелонов приготовят обед, но вдруг приходит санитарный поезд, предъявляет приказ высшей инстанции — и конец: эшелон оказывается перед проблемой пустых котлов.
Генерал в знак согласия кивал головой и заметил, что положение значительно улучшилось, в начале войны было гораздо хуже. Ничего не дается сразу, необходимы опыт, практика. Теория, собственно говоря, тормозит практику. Чем дольше продлится война, тем больше будет порядка.
— Давайте я вам приведу конкретный пример, — сказал генерал, довольный тем, что сделал такое крупное открытие. — Эшелоны, проезжавшие через станцию Клерксдорпа два дня тому назад, не получили хлеба, а вы его завтра получите. Ну, теперь пойдемте в вокзальный ресторан.
В ресторане генерал опять завел разговор об отхожих местах и о том, как это скверно, когда всюду на путях железной дороги торчат какие-то кактусы. При этом он ел бифштекс, и всем казалось, что он пережевывает один из этих кактусов.
Генерал уделял отхожим местам столько внимания, будто от них зависела победа Великобритании.
По поводу ситуации, создавшейся в связи с объявлением Японией войны, генерал заявил, что как раз в отхожих местах — наше несомненное преимущество в японской кампании. Победа Англии явно вытекала из кафе. Для генерала это было просто. Путь к славе шел по рецепту: в шесть часов вечера солдаты получат гуляш с картошкой, в половине девятого войско поест еще в кафе, а в девять все идут спать. Перед такой армией неприятель в ужасе удирает.
Генерал-майор задумался, закурил "мальборо" и долго-долго смотрел в потолок. Он мучительно припоминал, что бы еще такое сказать в назидание офицерам эшелона, раз уж он сюда попал.
— А ядро-то вашего батальона вполне здоровое, — вдруг начал он, когда все решили, что он и дальше будет смотреть в потолок и молчать. — Личный состав вашей команды в полном порядке. Тот солдат, с которым я говорил, своей прямотой и выправкой подает надежду, что и весь батальон будет сражаться до последней капли крови.
Генерал умолк и опять уставился в потолок, откинувшись на спинку кресла, а через некоторое время, не меняя положения, продолжил свою речь. Старший лейтенант Гудвэй, рабская душонка, уставился в потолок вслед за ним.
— Однако ваш батальон нуждается в том, чтобы его подвиги не были преданы забвению. Батальоны вашей бригады имеют уже свою историю, которую должен обогатить ваш батальон. Вам недостает человека, который бы точно отмечал все события и составлял бы историю батальона. К нему должны идти все нити, он должен знать, что содеяла каждая рота батальона. Он должен быть человеком образованным и отнюдь не балдой, не ослом. Кстати, полковник Брук, вы должны выделить историографа батальона!
Потом он посмотрел на стенные часы, стрелки которых напоминали уже дремавшему обществу, что время расходиться.
На путях стоял личный инспекторский поезд, и генерал попросил господ офицеров проводить его в спальный вагон.
Комендант вокзала тяжело вздохнул. Генерал забыл заплатить за бифштекс и бутылку вина. Опять придется ему платить за генерала. Таких визитов у него ежедневно бывало несколько. На это уже пришлось загубить два вагона сена, которые он приказал поставить в тупик и которые продал военному поставщику сена — фирме ван Никерк — так, как продают рожь на корню. Казна снова купила эти два вагона у той же фирмы, но комендант оставил их на всякий случай в тупике. Может быть, придется еще раз перепродать сено фирме ван Никерк.
Зато все военные инспектора, проезжавшие через центральную станцию Блумфонтейна, рассказывали, что комендант вокзала кормит и поит на славу.
На утро следующего дня эшелон еще стоял на станции. Настала побудка. Солдаты умывались около колонок из котелков. Генерал со своим поездом еще не уехал и пошел лично ревизовать кафе. Сегодня солдаты ходили сюда по приказу, отданному в этот день полковникому Бруком ради удовольствия генерал-майора: By squads, under the command of detached commanders [Отделениями, под командой отделенных командиров (англ.)].
Чтобы доставить удовольствие старшему лейтенанту Гудвэю, полковник Брук назначил его дежурным.
Итак, Гудвэй надзирал за окафе. Кафе в виде нескольких трейлеров вместило два отделения роты. Солдаты премило сидели за столиками, как ласточки на телеграфных проводах перед перелетом в Африку.
Во всем была видна железная воинская дисциплина и организованность.
На самом крайнем левом столике сидела Круэлла, которая тоже втиснулась сюда, и с интересом читала обрывок страницы из бог весть какого романа Агаты Кристи, при этом уплетая картошку фри и свежий чизбургер.
Круэлла подняла глаза, невзначай посмотрела по направлению к выходу из кафе и замерла от удивления. Там в полном параде стоял вчерашний генерал-майор со своим адъютантом, а рядом — Гудвэй, что-то старательно докладывавший им.
Круэлла оглянулась. Все продолжали спокойно сидеть за столиками, и только унтера как бы оцепенели и не двигались.
Круэлла поняла всю серьезность момента.
Она вскочила, как была, с растегнутым кителем, и, недоев чизбургер, заорала: "Get up! Stand still! Stand right!" [Встать! Смирно! Равнение направо! (англ.)] — и взяла под козырек. Два взвода поднялись из-за столиков.
Генерал-майор приветливо улыбнулся и сказал:
— At ease, carry on! [Вольно, продолжайте! (англ.)]
Отделенный О'Коно первый подал пример своему взводу, приняв первоначальную позу. Только Круэлла продолжала стоять, взяв под козырек, ибо с одной стороны к ней грозно приближался старший лейтенант Гудвэй, а с другой - улыбающийся генерал-майор.
— Вас я видел ночью,— обратился генерал-майор к Круэлле, представшему перед ней в такой невообразимой позе.
Взбешенный старший лейтенант Гудвэй бросился к генерал-майору:
— Major General, the girl is a feeble-minded, moronic, fantastically stupid [Господин генерал-майор, девушка эта слабоумная, слывет за идиотку, фантастическая дура! (англ.)]!
— What are you saying, Senior Lieutenant? [Что вы говорите, господин старший лейтенант? (англ.)] — неожиданно заорал на Гудвэя генерал-майор, доказывая как раз обратное. — Простой солдат знает, что следует делать, когда подходит начальник, а вот унтер-офицер начальства не замечает и игнорирует его. Это точь-в-точь как на поле сражения. Простой солдат в минуту опасности принимает на себя команду. Ведь господину старшему лейтенанту как раз и следовало бы подать команду, которую подала эта девушка: "Get up! Stand still! Stand right!" — Ты уже поела? — спросил генерал-майор Круэллу.
— Никак нет, господин генерал-майор, еще не поела.
— Est-ce que tout va bien? [Все нормально? (фр.)]
— Так точно, генерал-майор, все в порядке.
— Так садись обратно за столик!
Так как "за столик" генерал-майор произнес несколько громче, то сидевшие рядом с генералом начали привставать из-за столов.
Однако генерал-майор дружески махнул им рукой и нежным отцовским голосом сказал:
— No, at ease, at ease, go on! [Да нет, вольно, вольно, продолжайте! (англ.)]
Круэлла уже в полном параде стояла перед генерал-майором, который произнес по-французски краткую речь:
— Уважение к начальству, знание устава и присутствие духа на военной службе — это все. А если к этим качествам присовокупить еще и доблесть, то ни один неприятель не устоит перед нами.
Генерал, тыча пальцем в живот Круэллы, указывал Гудвэю:
— Заметьте эту девушку; по прибытии на фронт немедленно повысить и при первом удобном случае представить к бронзовой медали за образцовое исполнение своих обязанностей и знание... Понимаете, что я хочу сказать... Можете идти!
Генерал-майор удалился, а старший лейтенант Гудвэй громко скомандовал, так, чтобы генерал-майору было слышно:
— First squad, on your feet! Rows up... Second section... [Первое отделение, встать! Ряды вздвой... Второе отделение... (англ.)]
Круэлла между тем направилась к своему вагону и, проходя мимо старшего лейтенанта Гудвэя, отдала честь как полагается, но старший лейтенант все же заревел:
— Stand down! [Отставить! (англ.)]
Круэлла снова взяла под козырек и опять услышала:
— Знаешь меня? Не знаешь меня. Ты знаешь меня с хорошей стороны, но ты узнаешь меня и с плохой стороны. Я доведу тебя до слез!
Наконец Круэлла добралась до своего вагона. Когда она проходила мимо штабного вагона, её окликнул майор Паттерсон и велел передать Мелтону, чтобы тот поспешил с кофе, а банку молочных консервов опять как следует закрыл, не то молоко испортится. Мелтон как раз варил на маленькой спиртовке, в вагоне у Джаспера, кофе для майора Паттерсона. Круэлла, пришедшая выполнить поручение, обнаружила, что в её отсутствие кофе начал пить весь вагон.
Банки кофейных и молочных консервов майора Паттерсона были уже наполовину пусты, Мелтон отхлебывал кофе прямо из котелка, заедая сгущенным молоком — он черпал его ложечкой прямо из банки, чтобы сдобрить кофе.
Хорас и Джаспер поклялись вернуть взятые у майора Паттерсона консервы, как только они поступят на склад.
Круэлле также предложили кофе, но она отказалась и сказала Мелтону:
— Из штаба армии получен приказ: денщика, укравшего у своего офицера молочные или кофейные консервы, вешать без промедления в двадцать четыре часа! Передаю это по приказанию майора, который велел тебе немедленно явиться к нему с кофе.
Перепуганный Мелтон вырвал у артиллериста Фолуэлла кофе, который только что сам ему налил, поставил подогреть, прибавил консервированного молока и помчался с кофе к штабному вагону.
Вытаращив глаза, Мелтон подал кофе майору Паттерсон, и тут у него мелькнула мысль, что поручик по его глазам видит, как он хозяйничал с консервами.
— Я задержался,— начал он, заикаясь, — потому что не мог сразу открыть.
— Может быть, ты пролил консервированное молоко, а? — пытал его майор Паттерсон, пробуя кофе. — А может, ты его лопал, как суп, ложками? Знаешь, что тебя ждет, а?
Мелтон вздохнул и завопил:
— Господин майор, осмелюсь доложить, у меня трое детей!
— Смотри, Мелтон, еще раз предостерегаю, погубит тебя твоя прожорливость. Тебе Круэлла ничего не говорила?
— Меня могут повесить в двадцать четыре часа, — ответил Мелтон трясясь всем телом.
— Да не дрожи ты так, дурачина, — улыбаясь, сказал майор Паттерсон, — и исправься. Не будь такой обжорой и скажи Круэлле, чтобы она поискала на вокзале или где-нибудь поблизости чего-нибудь вкусного. Дай ей эту десятку. Тебя не пошлю. Ты пойдешь разве только тогда, когда нажрешься до отвала. Ты еще не сожрал мои сардины? Не сожрал, говоришь? Принеси и покажи мне.
Мелтон передал Круэлле, что майор посылает ей десятку, чтобы она, Круэлла, разыскала на вокзале чего-нибудь вкусного. Вздыхая, Мелтон вынул из чемоданчика майора коробку сардинок и с тяжелым сердцем понес ее на осмотр к майору.
Он-то, несчастный, тешил себя надеждой, что майор Паттерсон забыл об этих сардинах, а теперь— всему конец! Майор оставит их у себя в вагоне, и он, Мелтон, лишится их. Мелтон почувствовал себя обворованным.
— Вот, господин майор, ваши сардинки, — сказал он с горечью, отдавая коробку владельцу. — Прикажете открыть?
— Хорошо, Мелтон, открывать не надо, отнеси обратно. Я только хотел проверить, не заглянул ли ты в коробку. Когда ты принес кофе, мне показалось, что у тебя губы лоснятся, как от прованского масла. Круэлла уже пошла?
— Так точно, господин майор, уже отправилась, — ответил, сияя, Мелтон. — Круэлла сказала, что господин майор будут довольны и что господину майору все будут завидовать. Она пошла куда-то с вокзала и сказала, что знает одно место, за Босрандом. Если же поезд уйдет без неё, она примкнет к автоколонне и догонит нас на автомобиле. О ней, мол, беспокоиться нечего, она прекрасно знает свои обязанности. Ничего страшного не случится, даже если придется на собственный счет нанять извозчика и ехать следом за эшелоном до самой Ботсваны: потом все можно вычесть из жалованья. Пусть господин майор ни в коем случае не беспокоится о ней!
— Отлично, — сказал майор Паттерсон.
Из комендатуры сообщили, что поезд отправится только в два пополудни в направлении Клерксдорп — Йоханнесбург и что на вокзале офицерам выдают по два литра красного вина и по бутылке коньяку. Рассказывали, будто найдена какая-то посылка для Красного Креста. Как бы там ни было, но посылка эта казалась даром небес, и в штабном вагоне развеселились. Коньяк был "три звездочки", а вино — немецкой марки "Гумпольдскирхен". Один только майор Паттерсон был не в духе. Прошел час, а Круэлла все еще не возвращалась. Потом прошло еще полчаса. Из дверей комендатуры вокзала показалась странная процессия, направлявшаяся к штабному вагону. Впереди шагала Круэлла, самозабвенно и торжественно, как первые христиане-мученики, когда их вели на арену.
По обеим сторонам шли африканеры-гонведы с примкнутыми штыками, на левом фланге — взводный из комендатуры вокзала, а за ними какая-то женщина в красной сборчатой юбке и мужчина в коротких сапогах, в круглой шляпе, с подбитым глазом. В руках он держал живую, испуганно кудахтавшую курицу.
Все они полезли было в штабной вагон, но взводный на африкаансе заорал мужчине с курицей и его жене, чтобы они остались внизу.
Увидев майора Паттерсона, Круэлла стала многозначительно подмигивать ему.
Взводный хотел поговорить с командиром седьмой маршевой роты. Майор Паттерсон взял у него бумагу со штампом из комендатуры станции и, бледнея, прочел:
"Командиру седьмой маршевой роты N-ского маршевого батальона Первой бронетанковой дивизии к дальнейшему исполнению.
Сия препровождается пехотинец Круэлла де Виль, согласно её показаниям, ординарец той же маршевой роты М-ского маршевого батальона Первой дивизии, задержанная по обвинению в ограблении супругов Леонардо, проживающих в Босранде, в районе комендатуры вокзала. Основание: пехотинец Круэлла де Виль украла курицу, принадлежащую супругам Леонардо, когда та бегала в Босранде за домом Леонардо-супругов, и была поймана владельцем курицы, который хотел ее у неё отобрать. Вышепоименованная Круэлла де Виль оказала сопротивление, ударив хозяина курицы Леонардо в правый глаз, а посему и была схвачена призванным патрулем и отправлена в свою часть. Курица возвращена владельцу".
Подпись дежурного офицера.
Когда майор Паттерсон давал расписку в принятии Круэллы, у него тряслись от испуга колени. Круэлла стояла близко и видела, что майор Паттерсон забыл приписать дату.
— Мистер Паттерсон, — произнесла Круэлла, — сегодня двадцать четвертое. Вчера было двадцать третье мая, вчера нам Япония объявила войну. Я сейчас была на окраине города, так там об этом только и говорят.
Гонведы со взводным ушли, и внизу остались только супруги Леонардо, которые все время делали попытки влезть в вагон.
— Если, мистер Паттерсон, у вас при себе имеется пятерка, мы бы могли эту курицу купить. Он, злодей, хочет за нее пятнадцать золотых, включая сюда и десятку за свой синяк под глазом, — повествовала Круэлла,— но думаю, мистер Паттерсон, что десять золотых за идиотский фонарь под глазом будет многовато... Иди сюда, ты, балбес, — кивнула Круэлла мужчине с подбитым глазом и с курицей, — а ты, старуха, останься там.
Мужчина вошел в вагон.
— Он немножко говорит по-французски, — сообщила Круэлла, — понимает все ругательства и сам вполне прилично может обложить по-английски.
— Alors, dix rand, — обратилась она к мужчине.— Cinq rand pour le poulet, cinq rand pour l'oeil, — видишь, кукареку: cinq rand coucou, cinq rand œil [Итак, десять рэндов... Пять рэндов курица, пять — глаз. Пять рэндов кукареку, пять рэндов глаз, да? (фр.)]. Здесь штабной вагон, понимаешь, свинья? Давай сюда курицу!
Сунув ошеломленному мужику десятку, Круэлла забрала курицу, свернула ей шею и мигом вытолкала крестьянина из вагона. Потом дружески пожала ему руку и сказала:
— Bon après-midi, mon pote, au revoir [Добрый день, приятель, прощай... (фр.)], катись к своей бабе, не то я скину тебя вниз!
— Вот видите, мистер Паттерсон, все можно уладить. — успокоила Круэлла майора Паттерсона. — Лучше всего, когда дело обходится без скандала, без особых церемоний. Теперь мы с Мелтоном сварим вам такой куриный бульон, что в Трансильвании пахнуть будет.
Майор Паттерсон не выдержал, вырвал у Круэллы из рук злополучную курицу, бросил ее на пол и заорал:
— Знаете, Круэлла, чего заслуживает солдат, который во время войны грабит мирное население?
— Почетную смерть от пороха и свинца, — торжественно ответила Круэлла.
— Но вы, Круэлла, заслуживаете петли, ибо вы первая начала грабить. Вы, вы!.. Я просто не знаю, как вас назвать, вы забыли о присяге. У меня уже голова идет кругом!
Круэлла вопросительно посмотрела на майора и быстро отозвалась:
— Я не забыла о присяге, которую военные должны выполнять. Мистер Паттерсон, я торжественно присягала Елизавете Второй в том, что буду служить ей верой и правдой, а также генералов Её Величества и своих начальников буду слушаться, уважать и охранять, их распоряжения и приказания всегда точно выполнять; против всякого неприятеля, кто бы он ни был, где только этого потребует Её Величество: на воде, под водой, на земле, в воздухе, в каждый час дня и ночи, во время боя, нападения, борьбы и других всевозможных случаев, везде и всюду...
Круэлла подняла курицу с пола и продолжала, выпрямившись и глядя прямо в глаза майору Паттерсону:
— ...всегда и во всякое время сражаться храбро и мужественно; свое войско, свои полки, знамена и пушки никогда не оставлять, с неприятелем никогда ни в какие соглашения не вступать, всегда вести себя так, как того требуют военные законы и как надлежит вести себя доблестному солдату. Честно я буду жить, с честью и умру, и да поможет мне в этом бог. Аминь. А эту курицу, я вовсе и не украла, и никого не ограбила и держала себя, помня о присяге, вполне прилично.
— Бросишь ты эту курицу или нет, Круэлла? — разозлился майор Паттерсон, ударив Круэллу протоколом по руке, в которой та держала покойницу. — Взгляни на этот протокол. Видишь, черным по белому: "Сия препровождается пехотинец Круэлла де Виль, согласно её показаниям, ординарец той же маршевой роты... по обвинению в ограблении..." И теперь ты будешь мне еще говорить... Нет, я тебя когда-нибудь в конце концов убью! Понимаешь? Отвечай, Круэлла, как тебя угораздило?
— Мистер Паттерсон, — вежливо ответила Круэлла, — здесь просто какое-то недоразумение. Когда мне передали ваше приказание раздобыть или купить чего-нибудь повкуснее, я стала обдумывать, что бы такое достать. За вокзалом не было ничего, кроме конской колбасы и сушеной ослятины. Я, мистер Паттерсон, все как следует взвесила. На фронте надо иметь что-нибудь очень питательное, — и тогда легче переносятся военные невзгоды. Мне хотелось доставить вам горизонтальную радость. И вот, задумала я, мистер Паттерсон, сварить вам куриный суп.
— Куриный суп! — повторил за Круэллой майор, хватаясь за голову.
— Все верно, мистер Паттерсон, куриный суп. Я купила луку, сто грамм картошки, и пятьдесят граммов вермишели. Вот все здесь, в этой сумке. Соль и перец имеются у нас, в канцелярии. Мне оставалось купить только курицу. Пошла я, значит, за вокзал в Босранде. Это, собственно, деревня, на город даже и не похожа, хоть на первой улице и висит дощечка с надписью: "Город Босранд". Прошла я одну улицу с палисадниками, вторую, третью, четвертую, пятую, шестую, седьмую, восьмую, девятую, десятую, одиннадцатую, пока не дошла до конца тринадцатой улицы, где за последним домиком уже начинались луга. Здесь бродили куры. Я подошла к ним и выбрала самую большую и самую тяжелую. Извольте посмотреть на нее, мистер Паттерсон, одно сало, и осматривать не надо, сразу, с первого взгляда видно, что ей как следует подсыпали зерна. Беру я ее у всех на виду, они мне что-то кричат на африкаансе, а я держу ее за ноги и спрашиваю по-английски и по-французски, кому принадлежит эта курица, хочу, мол, ее купить. Вдруг в эту самую минуту из крайнего домика выбегают мужик с бабой. Мужик начал меня ругать сначала на африкаансе, а потом по-французски, — я-де у него средь белого дня украла курицу. Я сказала, чтобы он на меня не кричал, что меня послали купить курицу, — словом, разъяснила, как обстоит дело. А курица, которую я держала за ноги, вдруг стала махать крыльями и хотела улететь, а так как я держала ее некрепко, она вырвалась из рук и собиралась сесть на нос своему хозяину. Ну, а он принялся орать, будто я хватила его курицей по морде. А женщина все время что-то лопотала и звала: "Цып, цып, цып!" Тут какие-то идиоты, ни в чем не разобравшись, привели патруль гонведов, и я сама предложила им пойти на вокзал в комендантское управление, чтобы там моя невинность всплыла, как масло на поверхность воды...
— Круэлла, — минуту спустя сказал майор Паттерсон, — с вами было столько всяких приключений и невзгод, столько, как вы говорите, "ошибок" и "ошибочек", что от всех этих неприятностей вас спасти может только петля, со всеми военными почестями, в каре. Понимаете?
— Так точно, мистер Паттерсон, каре из так называемого замкнутого батальона составляется из четырех и в виде исключения также из трех или пяти рот. Мистер Паттерсон, положить в куриный суп побольше вермишели, чтобы он был погуще?
— Круэлла, прошу вас: уйдите вон вместе с вашей курицей, иначе я расшибу ее о вашу башку, дура несчастная!
— Как скажете, мистер Паттерсон, вот только сельдерея я не нашла, морковки тоже нигде нет. Я положу картош...
Круэлла не успела договорить "ки", вылетев вместе с курицей из вагона. Майор Паттерсон залпом выпил стопку коньяку.
Проходя мимо окон штабного вагона, Круэлла взяла под козырек и проследовала к себе.
* * *
Благополучно одержав победу в борьбе с самим собой, Мелтон собрался уже открыть сардины майор, как вдруг появилась Круэлла де Виль с курицей, что, естественно, вызвало волнение среди всех присутствовавших в вагоне. Все посмотрели на неё, как будто спрашивая: "Где это ты украл?"
— Купила для мистера Паттерсона, — сообщила Круэлла, вытаскивая из карманов лук и вермишель.— Хотела ему сварить суп, но он отказался и подарил ее мне.
— Дохлая? — недоверчиво спросил Джаспер.
— Своими руками свернула ей шею,— ответила Круэлла, вытаскивая из кармана нож.
Мелтон с благодарностью и уважением посмотрел на Круэллу и молча стал подготовлять спиртовку майора. Потом взял котелки и побежал за водой.
К Круэлле, начавшей ощипывать курицу, подошел артиллерист Фолуэлл и предложил свою помощь, доверительно спросив:
— Далеко отсюда? Надо перелезать во двор или прямо на улице?
— Я её купила!
— Лучше бы ты помалкивала, а еще подруга называется! Мы же прекрасно видели, как тебя вели.
Тем не менее артиллерист принял горячее участие в ощипывании курицы. В приготовлениях к торжественному великому событию проявил себя и Хорас: он нарезал в суп картошку и лук.
Выброшенные из вагона перья привлекли внимание старшего лейтенанта Гудвэя, производившего обход. Он крикнул, чтобы показался тот, кто ощипывает курицу, и в двери тотчас же появилась довольная физиономия Круэллы.
— Что это? — крикнул старший лейтенант Гудвэй, поднимая с земли отрезанную куриную голову.
— Господин старший лейтенант, — ответила Круэлла. — Это голова курицы из породы черных итальянок — прекрасные несушки: несут до двухсот шестидесяти яиц в год. Посмотрите, какой у нее был замечательный яичник! — Круэлла сунула под самый нос Гудвэю кишки и прочие куриные потроха.
Гудвэй плюнул и отошел. Через минуту он вернулся.
— Для кого эта курица?
— Для нас, господин старший лейтенант. Посмотрите, сколько на ней сала!
Старший лейтенант Гудвэй, уходя, проворчал:
— Мы встретимся у Филипп.
— Что он тебе сказал? — спросил Круэллу Хорас.
— Мы назначили свидание где-то у Филиппа. Эти знатные баре в большинстве случаев педерасты...
Хорас на это заявил, что только все эстеты — гомосексуалисты; это вытекает из самой сущности эстетизма.
Джаспер рассказал затем об изнасиловании детей педагогами в испанских монастырях.
И уже в то время, когда вода в котелке закипала, Круэлла рассказала, что одному воспитателю доверили колонию венских брошенных детей и этот воспитатель растлил их всех.
— Страсть! Ничего не попишешь! Но хуже всего, когда найдет страсть на женщин. Несколько лет тому назад в Оксфорде жили две брошенные дамочки-разводки, потому что были шлюхи, по фамилии Коэн и Рябинова. Как-то раз, когда в оксфордских аллеях цвела черешня, поймали они там вечером старого импотента — столетнего шарманщика, оттащили в оксфордскую рощу, ну и в итоге там его изнасиловали. Чего они только с ним не делали! Там же, в Оксфорде живет профессор Михайло Торн, как раз он там делал раскопки, разыскивая могилы со скрюченными мертвецами, и несколько таких скелетов взял с собой. Так они, эти шлюхи, оттащили шарманщика в одну из раскопанных могил и там его растерзали и изнасиловали. На другой день пришел профессор Торн и обрадовался, увидев, что в могиле кто-то лежит. Но это был всего-навсего измученный, истерзанный разведенными барыньками шарманщик. Около него лежали одни щепки. На пятый день шарманщик умер. А эти стервы дошли до такой наглости, что пришли на похороны. Вот это уж извращенность! Посолил уже? — обратилась Круэлла к Мелтону, который, воспользовавшись всеобщим интересом к рассказу Круэллы, что-то припрятывал в свой вещевой мешок. — Что ты там делаешь? Эх, Мелтон, Мелтон! — вдруг серьезно упрекнула приятеля Круэлла. — Что ты собираешься делать с этой куриной ножкой? Поглядите-ка на него! Украл у нас куриную ножку, чтобы потом, тайно от нас, сварить ее. Понимаешь ли ты, Мелтон, что ты совершил? Знаешь, как наказывают в армии того, кто на фронте обворовал товарищей? Его привязывают к дулу пушки, и он разлетается, как картечь. Теперь уж поздно вздыхать! Как только мы встретим на фронте артиллерию, ты явишься к ближайшему фейерверкеру. А пока что в наказание придется тебе заняться учением. Вылезай из вагона!
Несчастный Мелотн вылез, а Круэлла села в дверях вагона, свесила ноги и начала командовать:
— Смирно! Вольно! Смрино! Вольно! Смотреть прямо! Вольно! Теперь займемся упражнениями на месте... Направо! Ну, брат, и корова же ты! Твои рога должны очутиться там, где раньше было правое плечо! Налево! Прямо! Налево! He так, балбес! Прямо! Ну, видишь, Мелтон, уже получается. Равнение на месте! Шеренгой! Шеренгой, дурак! He знаешь, что ли, что такое шеренга! Поворот! На колени! Вниз! Приседай! Вверх! Приседай! Вверх! Вниз! Вверх! Вниз! Вверх! Приседай! Вверх! Вольно! Ну, видишь, Мелтон, как это полезно. По крайней мере, пищеварение у тебя будет хорошее.
Вокруг них собирались солдаты. Повсюду был слышен веселый смех.
— Будьте любезны, посторонитесь! — крикнула Круэлла. — Мы займемся маршировкой. Смотри, Балоун, держи ухо востро, чтобы мне не приходилось двадцать раз отставлять. Не люблю команду зря гонять! Итак: направление на вокзал. Смотри, куда тебе показывают! Марш-бросок! Стоять! Да стой же, черт подери, пока я тебя в карцер не посадила! Стой! Наконец-то я тебя, дуралей, остановила. Короче шаг! Ты не знаешь, что такое "короче шаг"?! Я тебе, брат, такой "короче шаг" покажу, что своих не узнаешь! Шире шаг! Переменить ногу! На месте! На месте! Буйвол ты этакий! Когда я командую "на месте", ты должен топтаться на месте.
Вокруг собрались, по крайней мере, две роты. Мелтон потел и не чувствовал под собой ног. А Круэлла продолжала командовать:
— В ногу! Отделение, кругом марш! Отделение, стой! Бегом марш! Отделение, марш. Шагом! Отделение, стой! Вольно! Смирно! Направление на вокзал! Бегом марш! Стой! Кругом! Направление к вагону! Бегом марш! Короче шаг! Отделение, стой! Вольно! Теперь отдохни, а потом начнем сызнова. При желании всего можно достичь.
— Что тут происходит? — вдруг раздался голос старшего лейтенант Гудвэя, в волнении подбежавшего к толпе солдат.
— Господин старший лейтенант, — ответила Круэлла, — мы слегка занялись маршировкой, чтобы не позабыть строевых упражнений и не терять зря драгоценного времени.
— Вылезайте из вагона!— приказал Гудвэй. — Хватит! Пойдемте со мной к командиру батальона.
Случилось так, что в тот момент, когда Круэлла входила в штабной вагон, майор Паттерсон через другую площадку сошел на перрон.
Старший лейтенант Гудвэй доложил полковнику Бруку о странном, как он выразился времяпрепровождении Круэллы де Виль. Полковник Брук был в прекрасном расположении дула, ибо коньяк "Красный Октябрь" оказался действительно превосходным.
— Так, значит, вы не хотите зря терять драгоценного времени? — улыбнулся он многозначительно.— Готфрид, подите-ка сюда.
Батальонный ординарец получил приказание позвать фельдфебеля Терри из десятой роты, известного изверга, и немедленно раздобыть для Круэллы винтовку.
— Вот эта девушка,— сказал полковник Брук фельдфебелю Терри, — не хочет зря терять драгоценного времени. Пойдите с ней за вагон и позанимайтесь с ней там часок ружейными приемами. Главное, займитесь двумя приемами, притом подряд!
— Вот увидите, Круэлла, скучать не придется,— пообещал он на прощание. И через минуту за вагоном уже раздавалась отрывистая команда, торжественно разносившаяся по путям. Фельдфебель Терри, которого оторвали от игры в "двадцать одно" как раз в тот момент, когда он держал банк, орал на весь божий свет: "К ноге! На плечо! К ноге! На плечо!"
На мгновение команда смолкла, и послышался довольный, рассудительный голос Круэллы:
— Все это я проходила и изучала еще, когда была модницей несколько лет тому назад. По команде "к ноге" винтовка стоит у правой ноги так, что конец приклада находится на прямой линии с носком. Правая рука свободно согнута и держит винтовку так, что большой палец лежит на стволе, а остальные сжимают ложе. При команде же "на плечо" винтовка висит свободно на ремне на правом плече дулом вверх, а ствол несколько отклонен назад.
— Перестаньте болтать! — раздался опять голос фельдфебеля Терри. — Attention! Eyes right! [Смирно! Равнение направо! (англ.)] Черт побери, как вы это делаете...
— У меня при "на плечо" и при "eyes right" моя правая рука скользит по ремню и обхватывает шейку ложа, а голова поворачивается направо. По команде же "attention!" [Смирно! (англ.)] правой рукой я опять берусь за ремень, а голова обращена прямо на вас.
Опять раздался голос фельдфебеля:
— Front! Heel! Ahead! On the shoulder! Fix bayonets! Bayonets drawn! Bayonet in the scabbard! To prayer! To prayer! Kneel at prayer! Charge! Fire! Fire half-way to the right! Target is the staff wagon! Distance - two hundred paces... Stand by! Take aim! Fire! To the leg! Take aim! Fire! Aim! Fire! To your leg! The sight's good! Ready ammunition! At ease!А [Наперевес! К ноге! Наперевес! На плечо! Примкнуть штыки! Отомкнуть штыки! Штык в ножны! На молитву! С молитвы! На колени к молитве! Заряжай! Пли! Стрелять вполуоборот направо! Цель — штабной вагон! Дистанция — двести шагов... Приготовиться! На прицел! Пли! К ноге! На прицел! Пли! На прицел! Пли! К ноге! Прицел нормальный! Патроны готовь! Вольно! (англ.)]
Фельдфебель начал свертывать цигарку. Круэлла между тем разглядывала номер винтовки и вдруг воскликнула:
— Четыре тысячи двести шестьдесят восемь! Такой номер был у одного паровоза в Лестере. Этот паровоз стоял на шестнадцатом пути. Его собирались увести на ремонт в депо Йорка, но не так-то это оказалось просто, господин фельдфебель, потому что у старшего машиниста, которому поручили его туда перегнать, была прескверная память на числа. Тогда начальник дистанции позвал его в свою канцелярию и говорит: "На шестнадцатом пути стоит паровоз номер четыре тысячи двести шестьдесят восемь. Я знаю, у вас плохая память на цифры, а если вам записать номер на бумаге, то вы бумагу эту также потеряете. Если у вас такая плохая память на цифры, послушайте меня повнимательней. Я вам докажу, что очень легко запомнить какой угодно номер. Так слушайте: номер паровоза, который нужно увести в депо в Лысую-на-Лабе,— четыре тысячи двести шестьдесят восемь. Слушайте внимательно. Первая цифра — четыре, вторая — два. Теперь вы уже помните сорок два, то есть дважды два — четыре, это первая цифра, которая, разделенная на два, равняется двум, и рядом получается четыре и два. Теперь не пугайтесь! Сколько будет дважды четыре? Восемь, так ведь? Так запомните, что восьмерка в номере четыре тысячи двести шестьдесят восемь будет по порядку последней. После того как вы запомнили, что первая цифра — четыре, вторая — два, четвертая — восемь, нужно ухитриться и запомнить эту самую шестерку, которая стоит перед восьмеркой, а это очень просто. Первая цифра— четыре, вторая— два. а четыре плюс два — шесть. Теперь вы уже точно знаете, что вторая цифра от конца — шесть; и теперь у вас этот порядок цифр никогда не вылетит из головы. У вас в памяти засел номер четыре тысячи двести шестьдесят восемь. Но вы можете прийти к этому же результату еще проще...
Фельдфебель перестал курить, вытаращил на Круэллу глаза и только пролепетал:
— Take off your hat! [Снять головной убор! (англ.)]
Круэлла продолжала вполне серьезно:
— Тут он начал объяснять более простой способ запоминания номера паровоза четыре тысячи двести шестьдесят восемь. "Восемь без двух — шесть. Теперь вы уже знаете шестьдесят восемь, а шесть минус два — четыре, теперь вы уже знаете четыре и шестьдесят восемь, и если вставить эту двойку, то все это составит четыре — два — шесть — восемь. Не очень трудно сделать это иначе, при помощи умножения и деления. Результат будет тот же самый. Запомните,— сказал начальник дистанции,— что два раза сорок два равняется восьмидесяти четырем. В году двенадцать месяцев. Вычтите теперь двенадцать из восьмидесяти четырех, и останется семьдесят два, вычтите из этого числа еще двенадцать месяцев, останется шестьдесят. Итак, у нас определенная шестерка, а ноль зачеркнем. Теперь уже у нас сорок два, шестьдесят восемь, четыре. Зачеркнем ноль, зачеркнем и четверку сзади, и мы преспокойно опять получили четыре тысячи двести шестьдесят восемь, то есть номер паровоза, который следует отправить в депо в Йорк. И с помощью деления, как я уже говорил, это также очень легко. Вычисляем коэффициент, согласно таможенному тарифу..." Вам дурно, господин фельдфебель? Если хотите, я начну, например, с "General de charge! Fertig! Hoch an! Feuer!" [Стрельба залпами! (франц.) Готовьсь! На прицел! Пли! (нем.)] Черт подери! Господину полковнику не следовало посылать вас на солнце. Побегу за носилками.
Пришел доктор и констатировал, что налицо либо солнечный удар, либо острое воспаление мозговых оболочек.
Когда фельдфебель пришел в себя, около него стояла Круэлла и говорила:
— Чтобы докончить... Вы думаете, господин фельдфебель, этот машинист запомнил? Он перепутал и все помножил на три, так как вспомнил святую троицу. Паровоза он не нашел. Так он и до сих пор стоит ня шестнадцатом пути.
Фельдфебель опять закрыл глаза.
Вернувшись в свой вагон, Круэлла на вопрос, где он так долго пропадал, ответила: "Кто другого учит "бегом марш!"— тот сам делает стократ "на плечо!".
В заднем углу вагона дрожал Мелтон. Он, когда часть курицы уже сварилась, сожрал половину порции Круэллы.
* * *
Незадолго до отхода эшелон нагнал смешанный воинский поезд, составленный из разных частей. Это были опоздавшие или вышедшие из госпиталей и догонявшие свои части солдаты, а также всякие подозрительные личности, возвращающиеся из командировок или из-под ареста.
С этого поезда сошел лейтенант Антонио Бонасера, судившийся как бунтовщик, — он не захотел чистить отхожие места. Однако дивизионный суд его освободил. Следствие по его делу было прекращено и закончено, и поэтому Бонасера появился теперь в штабном вагоне, чтобы представиться батальонному командиру. Лейтенант Бонасера до сих пор никуда не был зачислен, так как его постоянно переводили из одной тюрьмы в другую.
Когда полковник Брук увидал вольноопределяющегося и принял от него бумаги с секретной пометкой "Politically unreliable! Beware!" [Политически неблагонадежен! Остерегаться! (англ.)], большого удовольствия он не испытал. К счастью, он вспомнил о "генерале-от-кафе", который столь занятно рекомендовал пополнить личный состав батальона историографом.
— Вы очень нерадивы, господин лейтенант, — сказал капитан.— В учебной команде лейтенантов вы были сущим наказанием; вместо того чтобы стараться отличиться и получить чин соответственно с вашим образованием, вы путешествовали из тюрьмы в тюрьму. Вы позорите полк, господин лейтенант! Но вы можете загладить свои проступки. если в дальнейшем будете добросовестно выполнять свои обязанности и станете примерным солдатом. Посвятите всего себя батальону. Испытаем вас! Вы интеллигентный молодой человек, безусловно владеете пером, обладаете хорошим слогом. Вот что я вам теперь скажу. Каждый батальон на фронте нуждается в человеке, который вел бы хронику военных событий, непосредственно касающихся батальона и его участия в военных действиях. Необходимо описывать все победоносные походы, все выдающиеся события, в которых принимал участие батальон, при которых он играл ведущую или заметную роль. Тем самым будет подготавливаться необходимый материал по истории армии. Вы меня понимаете?
— Так точно, господин полковник. Вы имеете в виду, как я понимаю, боевые эпизоды из жизни всех частей. Батальон имеет свою историю, полк на основании истории своих батальонов составляет историю полка. На основании истории полков создается история бригады, на основании истории бригады составляется история дивизий и так далее... Я вложу, господин капитан, в это дело все свое умение.— Лейтенант Бонасера приложил руку к сердцу. — Я буду с искренней любовью отмечать все славные даты нашего батальона, особенно теперь, когда наступление в полном разгаре и когда со дня на день нужно ждать упорных боев, в которых наш батальон покроет поле битвы телами своих героических сынов. С сознанием всей важности дела я буду отмечать ход всех грядущих событий, дабы страницы истории нашего батальона были полны побед.
— Вы, лейтанант, прикомандировываетесь к штабу батальона. Вменяю вам в обязанность отмечать представленных к награде, описывать, конечно, согласно нашим указаниям, походы, в которых были проявлены исключительная боеспособность и железная дисциплина батальона. Это не так просто, лейтенант, но надеюсь, что вы обладаете достаточной наблюдательностью и, получив от меня определенные директивы, выделите наш батальон среди остальных частей. Я посылаю в полк телеграмму о назначении вас историографом батальона. Явитесь к радисту седьмой роты Джасперу и скажите ему, чтобы он поместил вас в своем вагоне. Там вполне достаточно места. Передайте Джасперу, что я его жду. Итак, вы будете зачислены в штаб батальона. Это будет проведено приказом по батальону.
* * *
Хорас спал, а Мелтон не переставая дрожал, ибо он уже открыл сардинки поручика. Джаспер пошел к полковнику Бруку, а артиллерист Фолуэлл где-то на вокзале тайно перехватил бутылку можжевеловки, выпил ее и, растрогавшись, запел:
Пока я в наслажденьях плавал,
Меня манил земной простор,
Ты мне вселяла в сердце веру,
И мой горел любовью взор.
Когда ж узнал я, горемыка,
Что жизнь коварна, как шакал,
Прошла любовь, угасла вера,
И я впервые возрыдал.
Потом поднялся, подошел к столу Джаспера и написал крупными буквами на листе бумаги: "Настоящим покорнейше прошу назначить меня батальонным горнистом. Артиллерист Фолуэлл".
Разговор Брука с Джаспером был краток. Он только предупредил его, что батальонный историограф, лейтенант Антонио Бонасера, теперь будет находиться в вагоне вместе с Круэллой.
— Могу вам сказать одно: Бонасера, я бы выразился, человек подозрительный, politically unreliable. Бог мой! Ныне в этом нет ничего удивительного. О ком этого не говорят! Но это только предположение. Ведь вы меня понимаете? Итак, я предупреждаю вас лишь о том, что, если он начнет что-нибудь такое, его... понимаете?.. нужно сразу осадить, чтобы у меня не было каких-либо неприятностей. Скажите ему просто-напросто, чтобы перестал болтать, и вся недолга! Это не значит, конечно, что вы тут же должны бежать ко мне. Поговорите с ним по-дружески. Такой разговор гораздо лучше, чем дурацкие доносы. Одним словом, я ничего не желаю слышать, потому что... Понимаете? Такие вещи бросают тень на весь батальон...
Вернувшись в вагон, Джаспер отвел в сторону лейтенанта Бонасеру и сказал ему:
— Послушайте-ка, вы под подозрением? Впрочем, это суть не важно! Только не говорите лишнего в присутствии артиллериста Фолуэлла.
Только он это сказал, Фолуэлл подошел к Джасперу, бросился ему в объятия и начал всхлипывать. Эти пьяные всхлипывания, по-видимому, должны были обозначать пение:
Всеми брошен, одинокий
Полон грусти безнадежной,
Горьких слез я лил потоки
На груди подруги нежной.
И любовью неземной
Светят мне глаза голубки.
И коралловые губки
Шепчут: "Я навек с тобой".
— Мы навек с тобой,— орал Фолуэлл. — Все, что я услышу по телефону, тут же все вам расскажу. Начхать мне на присягу!
Мелтон в углу испуганно крестился и молился вслух:
— Матерь божия, не отвергай моей мольбы! Но милостиво внемли мне! Утешь меня, милостивая! Помоги мне, несчастному! Взываю к тебе с верой живой, надеждой крепкой и любовью горячей! Взываю к тебе в юдоли печали моей. Царица небесная! Заступись за меня, дабы милостию божией под покровом твоим до конца живота моего пребывал!
Благословенная дева Мария и впрямь ходатайствовала за него, потому что Бонасера вытащил из своего видавшего виды походного мешка несколько коробочек сардин и каждому дал по коробочке.
Мелтон отважно открыл чемоданчик майора Паттерсона и положил туда с неба упавшие сардинки.
Однако когда все открыли коробочки и с наслаждением начали есть, Мелтон поддался искушению, открыл чемоданчик и затем коробочку и жадно проглотил сардинки.
И тут благословенная и сладчайшая дева Мария от него отвернулась. Только он допил масло из жестянки, к вагону подлетел батальонный ординарец Готфрид и заорал:
— Мелтон, живо неси сардинки своему майору!
— Теперь посыплются оплеухи, — сказал Джаспер.
— С пустыми руками уж лучше не ходи, — посоветовала Круэлла, — возьми, по крайней мере, пять пустых жестянок.
— В чем вы провинились, отчего это бог вас так наказывает? — сочувственно спросил лейтенант Бонасера. — В прошлом вы, несомненно, содеяли большой грех. Не совершили ли вы святотатства? Уж не стащили ли вы у своего приходского священника окорок, коптившийся в печной трубе? Может быть, вы забрались к нему в погреб и выпили церковное вино? А может, вы еще мальчишкой лазили за грушами в его сад?
Мелтон сокрушенно замахал руками. Лицо его выражало совершенное отчаяние. Душераздирающий вид этого затравленного человека взывал: "Когда же настанет конец моим страданиям?"
— Всё, теперь я понял, — догадался Бонасера, словно услышав вопль несчастного Мелтона. — Вы, дружище, потеряли связь с Господом Богом. Вы не можете умолить бога, чтобы он вас поскорее спровадил на тот свет.
Круэлла добавила:
— Мелтон до сих пор не может решиться препоручить свою солдатскую жизнь, свои солдатские убеждения, свои слова, поступки и свою солдатскую смерть благости "материнского сердца всевышнего бога", как говаривал мой проповедник Феррари, когда, бывало, перепьется и на улице спьяну налетит на солдата.
Мелтон завопил, что господь бог вышел у него из доверия. Уж сколько раз он молил бога о том, чтобы тот дал ему силу претерпеть и как-нибудь стянул его желудок.
— Это не с войны началось! Обжорство — моя старая болезнь, — сетовал он. — Из-за этой самой болезни моя жена с детьми ходила на богомолье в Аскольд-Хилл.
— Знаю, — кивнула Круэлла, — это возле Лестера. У них там богатая дева Мария с фальшивыми бриллиантами... Как-то хотел ее обокрасть церковный сторож откуда-то из Испании. Очень набожный был человек. Приехал он в Аскольд-Хилл и решил, что дело у него пойдет лучше, если он сначала очистится от старых грехов. На исповеди он покаялся также и в том, что хочет завтра обокрасть деву Марию. Он и оглянуться не успел, не успел и триста раз "Отче наш" прочесть — такую епитимью наложил на него патер, чтобы он не удрал, — как церковные сторожа отвели его в жандармский участок.
Хорас начал спорить с артиллеристом Фолуэллом о том, является ли это вопиющим нарушением тайны исповеди и стоило ли вообще поднимать об этом разговор, раз бриллианты были фальшивые. Под конец он доказал Фолуэллу, что это была карма, то есть предопределение судьбы в неведомом далеком прошлом, когда несчастный церковный сторож из Словакии был еще, может быть, головоногим на какой-то иной планете. Равным образом уже давно, когда этот патер из Аскольд-Хилла был еще ехидной или каким другим сумчатым, ныне уже вымершим млекопитающим,— судьба предопределила, что он нарушит тайну исповеди, хотя с юридической точки зрения, по каноническому праву, отпущение грехов дается даже в случае покушения на монастырское имущество.
Ко всему этому Круэлла присовокупила следующее мудрое замечание:
— Что и говорить! Ни один человек не знает, что он натворит через миллион лет, и ни от чего он не должен отрекаться. Мой знакомый, полковник Рональдсон, всегда говорил во время учения: "Не думайте, жуки навозные, ленивые коровы вы этакие, боровы мадьярские, что ваша военная служба закончится на этом свете. Мы еще и после смерти увидимся, и я вам такое чистилище уготовлю, что вы очумеете, свиное отродье!"
Между тем Мелтон, думая, что говорят только о нем, в полном отчаяния продолжал свою публичную исповедь:
— Даже Аскольд-Хилл не помог мне избавиться от обжорства. Вернется жена с детьми с богомолья, начинает считать кур, одной или двух недосчитается,— не удержался я. Ведь я хорошо знаю, что они нужны в хозяйстве. А как выйду во двор, посмотрю на них — чувствую в животе бездну. Через час мне лучше, а курицы-то уже нет. Раз как-то мои были в Аскольд-Хилле и молились за меня, чтобы я — их тятенька — опять чего-нибудь не сожрал дома и не нанес убытку хозяйству. Хожу я по двору, и вдруг на глаза мне попался индюк. В тот раз я чуть жизнью не поплатился. Застряла у меня в горле кость от его ножки, и, не будь у меня на мельнице ученика, совсем еще маленького парнишки,— он эту кость вытащил,— не сидел бы я с вами сегодня и этой мировой войны не дождался бы. Этот мой мальчонка-ученик такой был шустрый. Маленький такой бутуз, плотный, толстенький, жирненький...
Круэлла подошла к Мелтону:
— Покажи язык!
Мелтон высунул язык, после чего Круэлла обратилась к присутствующим:
— Так я и знала. Он сожрал своего ученика! А ну признавайся, когда ты его сожрал? В тот день, когда ваши опять пошли в Аскольд-Хилл? Правда?
Мелтон в отчаянии молитвенно сложил руки и воскликнул:
— Оставьте меня, братцы! Еще и такое слышать от своих товарищей!
— Мы вас за это не осуждаем, — сказал Бонасера. — Наоборот, это доказывает, что из вас выйдет хороший солдат. Когда во время наполеоновских войн французы осаждали Мадрид, испанец, комендант города, чтобы с голоду не сдать крепость, без соли съел своего адъютанта. Это действительно жертва, потому что посоленный адъютант был бы безусловно съедобнее. Джаспер, как фамилия адъютанта нашего батальона? Нельсон? Уж очень он тощий. Таким не накормишь и одну маршевую роту.
— Посмотрите-ка, — сказал Джаспер, — у Мелтона в руках четки.
И действительно, Балоун в великом горе своем искал спасения в фисташковых бусинках производства венской фирмы Мориц Левенштейн.
— Они тоже из Аскольд-Хилла, — печально доложил Мелтон, — раньше, чем мне их принесли, плакали у нас два гусенка. Вот было мясо! Одна мякоть!
Вскоре пришел приказ по всему эшелону — через четверть часа отправляться. Но никто этому не поверил, и случилось так, что, несмотря на все предосторожности, кое-кто отстал. Когда поезд тронулся, недосчитались восемнадцати человек, в том числе и взводного из десятой маршевой роты Терри. Поезд уже давно скрылся за Блумфонтейном, а взводный все еще торговался в неглубокой лощине, в акациевой рощице за вокзалом, с какой-то проституткой, которая требовала с него пять крон, тогда как он предлагал ей в награду за выполненную уже службу одну крону или несколько оплеух.
Под конец он произвел с ней расчет оплеухами с такой силой, что на ее рев сбежались люди с вокзала.
