Похождения бравой модницы Круэллы де Виль

Оказалось, что в вагоне, где помещалась полевая кухня седьмой маршевой роты и где, наевшись до отвала, с шумом пускал ветры Мелтон, были правы, когда утверждали, что в Лобаце батальон получит ужин и паек хлеба за все голодные дни. Выяснилось также, что как раз в Лобаце находится штаб "железной бригады", к которой, согласно своему метрическому свидетельству, принадлежал батальон Первой бронетанковой дивзии. Так как железнодорожное сообщение отсюда до Мантшвабизи и севернее, до Каудвейна, не было прервано, то оставалось загадкой, почему штаб восточного участка составил такую диспозицию, по которой "железная бригада" сосредоточивала маршевые батальоны в ста пятидесяти километрах от линии фронта, проходившей в то время от города Чобокван до Грут Лаагт и вдоль нее на север к Сехитве. Этот в высшей степени интересный стратегический вопрос был весьма просто разрешен, когда полковник Брук отправился в штаб бригады с докладом о прибытии маршевого батальона в Лобаце. Дежурным был адъютант бригады капитан Фостер. — Меня очень удивляет, — сказал капитан Фостер, — что вы не получили точных сведений. Маршрут вполне определенный. График своего продвижения вы должны были, понятно, сообщить заранее. Вопреки диспозиции главного штаба ваш батальон прибыл на два дня раньше. Полковник Брук слегка покраснел, но не догадался повторить все те шифрованные телеграммы, которые он получал во время пути. — Вы меня удивляете, — сказал капитан Фостер. — Насколько я знаю, — успел вставить полковник Брук, — все мы, офицеры, между собой на "ты". — Идет,— сказал капитан Фостер. — Скажи, кадровый ты или штатский? Кадровый? Это совсем другое дело... Ведь на лбу у тебя не написано! Сколько здесь перебывало этих балбесов — лейтенантов запаса! Когда мы отступали от Палапье и Мойябаны, все эти "тоже лейтенанты" теряли голову, завидев амеров. Мы в штабе не жалуем этих паразитов. Какой-нибудь идиот, выдержав "интеллигентку", в конце концов становится кадровым. А то еще штатским сдаст офицерский экзамен, да так и останется в штатских дурак дураком; а случись война, из него выйдет не лейтенант, а засранец. Капитан Фостер сплюнул и дружески похлопал полковника Брука по плечу: — Задержитесь тут денька на два. Я вам все покажу. Потанцуем. Есть смазливые девочки, ангельские шлюхи. Здесь сейчас дочь одного генерала которая раньше предавалась лесбийской любви. Мы все переоденемся в женские платья, и ты увидишь, какие номера она выкидывает. По виду тощая, стерва, никогда не подумаешь! Но свое дело знает, товарищ. Это, брат, такая сволочь! Ну да сам увидишь... Пардон, — смущенно извинился он, — пойду блевать, сегодня уже в третий раз. Чтоб лишний раз доказать полковнику Бруку, как весело им живется, он, возвратившись, сообщил, что рвота — последствие вчерашней вечеринки, в которой приняли участие также и офицеры-саперы. С командиром саперного подразделения, тоже полковником, Брук очень скоро познакомился. В канцелярию влетел дылда в офицерской форме, с тремя золотыми звездочками, и, словно в тумане, не замечая присутствия незнакомого полковника, фамильярно обратился к Фостеру: — Что поделываешь, поросенок? Недурно ты вчера обработал нашу графиню! — Он уселся в кресло и, похлопывая себя стеком по голени, громко захохотал.— Ох, не могу, когда вспомню, как ты ей в колени наблевал. — Да,— причмокнув от удовольствия, согласился Фостер, — здорово весело было вчера. Только теперь он догадался познакомить полковника Брука с новым офицером. Они вышли из канцелярии штаба бригады и направились в кафе, под которое спешно была переоборудована пивная. Когда они проходили через канцелярию, капитан Фостер взял у командира саперного подразделения стек и ударил им по длинному столу, вокруг которого по этой команде встали во фронт двенадцать военных писарей. Это были одетые в экстра-форму приверженцы спокойной, безопасной работы в тылу армии, с большими гладкими брюшками. Желая показать себя перед Бруком и вторым полковником, капитан Фостером обратился к этим двенадцати толстым апостолам "отлынивания от фронта" со словами: — Не думайте, что я держу вас здесь на откорме, свиньи! Меньше жрать и пьянствовать — больше бегать! Теперь я вам покажу еще один номер, — объявил Фостер своим компаньонам. Он снова ударил стеком по столу и спросил у двенадцати: — Когда лопнете, поросята? Все двенадцать в один голос ответили. — Когда прикажете, господин капитан. Смеясь над собственной глупостью и идиотизмом, капитан Фостер вышел из канцелярии. Когда они втроем расположились в кафе, Фостер велел принести бутылку рябиновки и позвать незанятых барышень. Оказалось, что кафе было не что иным, как публичным домом. Свободных барышень не оказалось, и это крайне разозлило капитана Фостера. Он грубо обругал "мадам" в передней и закричал: — Кто у мадемуазель Алисы? Получив ответ, что она занята с каким-то лейтенантом, капитан стал ругаться еще непристойнее. Мадемуазель Алиса была занята со старшим лейтенантом Гудвэем. После того как маршевый батальон расквартировали в здании гимназии, Гудвэй собрал всех солдат и в длинной речи предупредил их, что американцы, отступая, повсюду открывали публичные дома и оставляли в них персонал, зараженный венерическими болезнями, чтобы нанести таким образом британской армии большой урон. Он предостерегал солдат от посещения подобных заведений. Он-де сам обойдет эти дома, чтобы убедиться, не ослушался ли кто его приказа. Ввиду того что они во фронтовой полосе, всякий, застигнутый в таком доме, будет предан полевому суду. Гудвэй лично пошел убедиться, не нарушил ли кто-нибудь его приказа, и поэтому, вероятно, исходным пунктом своей ревизии избрал диван в комнатке Алисы на втором этаже так называемого "городского кафе" и очень мило развлекался на этом диване. Между тем полковник Брук вернулся в свой батальон. Компания Фостера распалась: капитана Фостера вызвали в бригаду, так как бригадный командир уже больше часа искал своего адъютанта. Из дивизии пришли новые приказы, и необходимо было окончательно определить маршрут прибывшего Первой бронетанковой дивизии, так как, согласно новой диспозиции, по первоначальному маршруту теперь отправлялся маршевый батальон Седьмой бронетанковой дивизии. Все страшно перепуталось. Американцы поспешно отступали из северо-восточной Ботсваны, и некоторые британские части здесь перемешались. Кое-где в расположение британских войск клином врезались части французской армии. Хаос увеличивали новые маршевые батальоны и другие воинские части, прибывавшие на фронт. То же самое происходило в прифронтовой полосе, например, здесь, в Лобаце, куда внезапно нагрянул резерв советской куйбышевской дивизии под командованием полковника с таким отвратительным взглядом, что бригадный командир пришел в полное замешательство. Полковник резерва куйбышевской дивизии предъявил диспозицию своего штаба, по которой его солдат следовало разместить в гимназии, где только что был расквартирован маршевый батальон Первой бронетанковой дивизии. Для размещения своего штаба он требовал очистить здание банка Габороне, в котором помещался штаб бригады. Бригадный командир связался с дивизией, изложил точно ситуацию, а затем с дивизией говорил куйбышевец с отвратительным взглядом. В результате этих разговоров бригада получила приказ: "Бригаде оставить Лобаце в шесть часов вечера и идти по направлению Канье — Джваненг — Морвамоси — Канг, где ждать дальнейших распоряжений. Вместе с ней сняться маршевому батальону Первой бронетанковой дивизии, образующему прикрытие. Порядок выступления выработан бригадой по следующей схеме: авангард выступает в полшестого на Канье, между южным и северным фланговыми прикрытиями расстояние три с половиной километра. Прикрывающий арьергард выступает в четверть седьмого". В гимназии тут же началась суматоха. На совещании офицеров батальона отсутствовал только старший лейтенант Гудвэй, отыскать которого было поручено Круэлле де Виль. — Надеюсь, — сказал ей майор Паттерсон, — ты найдешь его без всяких затруднений. - И добавил, шепнув Круэлле на ухо. - Я не удивлен, что Гудвэй такой большой балбес... — Лучшне дайте мне, мистер Паттерсон, письменный приказ от роты именно потому, что у нас вечно друг с другом какие-то трения. Пока майор Паттресон писал на листке блокнота приказ Гудвэю: немедленно явиться в гимназию на совещание, — Круэлла уверяла его: — Все, мистер Паттерсон, теперь вы, как всегда, можете быть спокойны. Я его найду. Так как солдатам запрещено ходить в бордели, то он безусловно в одном из них. Ему же надо быть уверенным, что никто из его взвода не хочет попасть под полевой суд, которым он обыкновенно угрожает. Он сам объявил солдатам, что обойдет все бордели и что они узнают его с плохой стороны. Впрочем, я знаю, где он. Вот тут, как раз напротив, в этом кафе. Все его солдаты следили, куда он сперва пойдет. "Объединенное увеселительное заведение и городское кафе", о котором упомянула Круэлла, было разделено на две части. Кто не желал идти через кафе, шел черным ходом, где на солнце грелась старая дама, произносившая по-английски, на зулу и по-арабски приблизительно следующее приветствие: "Заходите, заходите, солдатик, у нас хорошенькие барышни!" Когда солдатик входил, она отводила его в нечто похожее на приемную и звала одну из барышень, которая тут же прибегала в одной рубашке; прежде всего барышня требовала денег; пока солдатик отмыкал штык, деньги тут же на месте забирала "мадам". Офицерство проникало через кафе. Эта дорога была более трудной, так как вилась по коридору через задние комнаты, где жили барышни, предназначенные для офицерства. Здесь красоток наряжали в кружевные рубашечки, здесь пили вино и ликеры. Но в этих помещениях "мадам" ничего не допускала,— все происходило наверху, в комнатках. В таком раю, полном клопов, на диване, в одном нижнем белье валялся старший лейтенант Гудвэй. Мадемуазель Алиса рассказывала ему вымышленную, как это всегда бывает в таких случаях, трагедию своей жизни: отец ее был фабрикантом, она — учительницей гимназии в Блумфонтейне и вот из-за несчастной любви пошла по этой дорожке. Совсем близко от Гудвэя, на расстоянии вытянутой руки, на столике стояла бутылка рябиновки и рюмки. Так как бутылка была опорожнена только наполовину, а Алиса и Гудвэй уже и лыка не вязали, было ясно, что пить Гудвэй не умеет. Из его слов можно было понять, что он все перепутал и принимает Алису за своего денщика Ирвина; он так ее и называл, угрожая, по привычке, воображаемому Ирвину: "Ирвин, Ир-р-рвин, бестия! Ты еще узнаешь меня с плохой стороны!" Круэлла должна была подвергнуться той же процедуре, что и остальные солдаты, которые ходили через черный ход. Однако она галантно вырвалась из рук полураздетой девицы, на крик которой прибежала "мадам" — индуска; она нахально соврала Круэлле, что никакого старшего лейтенанта среди гостей нет. — Не очень-то орите на меня, мадам, — вежливо попросила Круэлла, сопровождая свои слова сладкой улыбкой, — не то получите в морду. Раз у нас на Фокс-Стрит одну "мадам" так избили, что она своих долго вспомнить не могла. Сын искал там своего отца, Гаррисона, торговца пневматическими шинами. Фамилия этой "мадам" — Готье. Когда ее на станции Скорой помощи привели в себя и спросили, как ее фамилия, она сказала что-то на букву "х". А теперь позвольте узнать, как ваша фамилия? После этого Крэулла отстранила "мадам" и с важным видом стала подниматься по деревянной лестнице вверх, на второй этаж, а почтенная матрона подняла страшный крик. Внизу появился сам владелец публичного дома, обедневший индус, он погнался по лестнице за Круэллой и схватил ее за рукав, крича при этом на хинди, что солдатам наверх ходить воспрещается, что там для господ офицеров, что для солдат внизу. Круэлла обратила его внимание на то, что пришла сюда в интересах целой армии, что ищет одного господина старшего лейтенанта, без которого армия не может отправиться на поле сражения. Когда приставания хозяина приобрели агрессивный характер, Круэлла спустила его с лестницы и принялась осматривать верхнее помещение. Все комнатки были пусты, и лишь в самом конце галереи комнатка была занята. Когда Круэлла постучался и, взявшись за ручку, приоткрыл дверь, писклявый голос Алисы пронзительно взвизгнул: "Занято!" — а бас Гудвэя, воображавшего, должно быть, что он находится еще в своей комнате, в лагере, разрешил: "Войдите!" Круэлла вошла, подошла к дивану и, подавая Гудвэю листок из блокнота, отрапортовала, косясь на разбросанное в углу постели обмундирование: — Господин старший лейтенант, согласно приказу, который я вам здесь вручаю, вы должны немедленно одеться и прибыть в наши казармы в гимназию. Там идет большой военный совет! Старший лейтенант Гудвэй вытаращил на него посоловевшие глазки, но сообразил, однако, что он не настолько пьян, чтобы не узнать Круэллу де Виль. Ему тут же пришла мысль, что Круэллу послали к нему на рапорт, поэтому он сказал: — Я сейчас с тобой расправлюсь, Круэлла! Увидишь, что с тобой будет... — Ирвин, — крикнул он Алисе, — налей мне еще одну! Он выпил и, разорвав письменный приказ, расхохотался: — Это извинение? У— нас— извинения— недействительны! Мы— на — военной службе,— а не— в школе. Так — значит — тебя — поймали в борделе? Подойди— ко мне, Круэлла,— ближе — я тебе— дам в морду. В каком году Наполеон победил русских, не знаешь, ослица ты этакая?! — Господин старший лейтенант,— неумолимо стояла на своем Круэлла, — это строжайший приказ по бригаде: господам офицерам одеться и отправиться на батальонное совещание. Мы ведь выступаем, теперь уже будут решать вопрос, которая рота пойдет в авангарде, которая — во фланговом прикрытии и которая — в арьергарде. Это будут решать теперь, и я думаю, что вам, господин лейтенант, тоже следует высказаться по этому вопросу. Под влиянием столь дипломатической речи Гудвэй отчасти пришел в себя: для него в какой-то мере сделалось ясно, что он не в казармах, однако из предосторожности он все же спросил: — Где я? — Вы находитесь в бардачке, господин стариший лейтенант. Пути господни неисповедимы! Гудвэй тяжело вздохнул, слез с дивана и стал надевать свое обмундирование. Круэлла ему помогала. Наконец Дуб оделся, и оба вышли. Но Круэлла тут же вернуалсь и, не обращая внимания на Алису, которая, превратно истолковав ее возвращение, по причине несчастной любви опять полезла на кровать, быстро выпила остаток рябиновки и устремилась за Гудвэем. На улице Гудвэю хмель снова ударил в голову, так как было ночью очень душно. Он понес какую-то бессвязную чушь. Рассказывал Круэлле о том, что у него дома есть почтовая марка с острова Ява и что они тотчас же по получении аттестата зрелости пошли играть в бильярд и не поздоровались с классным наставником. К каждой фразе он прибавлял: — Надеюсь, вы меня правильно понимаете?! — Вполне правильно, — твердила Круэлла. — Вы говорите, как йоркский жестяник Вофеевский. Тот, когда его спрашивали: "Купались ли вы в этом году в Бразилии?" — отвечал: "Не купался, но зато в этом году будет хороший урожай слив". А когда его спрашивали: "Вы уже ели в этом году грибы?" — он отвечал: "Не ел, но зато новый норвежский король, говорят, весьма достойный человек". Старший лейтенант Гудвэй остановился и высказал еще одно свое убеждение: — Норвежский король — конченая фигура, — вытер пот со лба и, глядя помутневшими глазами на Круэллу, проворчал: — Так сильно я даже зимою не потел. Согласны? Вы понимаете меня? — Вполне, господин старший лейтенант. К нам в паб "Джорджи Инн" ходил один старый господин, какой-то отставной советник из Королевского комитета, он утверждал то же самое. Он всегда говорил, что удивлен огромной разницей в температуре зимой и летом, что его поражает, как люди до сих пор этого не замечали. В воротах гимназии Круэлла оставила Гудвэя. Тот, шатаясь, поднялся вверх по лестнице в учительскую, где происходило военное совещание, и сейчас же доложил полковнику Бруку, что он совершенно пьян. Во время доклада он сидел с опущенной головой, а во время дебатов изредка поднимался и кричал: — Ваше мнение справедливо, господа, но я совершенно пьян! План диспозиции был разработан. Рота майора Паттерсона была назначена в авангард. Гудвэй внезапно вздрогнул, встал и сказал: — Никогда не забуду, господа, нашего классного наставника. Многая ему лета! Многая, многая, многая лета! Майор Паттерсон подумал, что лучше всего велеть денщику Ирвину уложить Гудвэя рядом, в физическом кабинете, у дверей которого стоял караульный, дабы никто не мог украсть уже наполовину разворованной коллекции минералов. На это бригада постоянно обращала внимание проходящих частей. К предосторожностям подобного рода начали прибегать с тех пор, как один из ленинградских батальонов, размещенный в гимназии, попытался ограбить кабинет. Особенно понравилась ленинградцам коллекция минералов — пестрых кристаллов и колчеданов, которые они рассовали по своим вещевым мешкам. На военном кладбище на одном из белых крестов имеется надпись: "Ласло Гаргань". Там спит вечным сном ленинградец, который при грабеже гимназических коллекций выпил весь денатурат из банки, где были заспиртованы разные пресмыкающиеся. Мировая война истребляла человеческое племя даже настойкой на змеях. Когда все разошлись, Паттерсон велел позвать денщика Ирвина, который увел и уложил на кушетку Гудвэя. Старший лейтенант Гудвэй вдруг превратился в маленького ребенка: взял Ирвина за руку, долго рассматривал его ладонь, уверяя, что угадает по ней фамилию его будущей супруги. — Как ваша фамилия? Выньте из нагрудного кармана моего мундира записную книжку и карандаш. Значит, ваша фамилия Ирвин. Придите через четверть часа, и я вам оставлю здесь листок с фамилией вашей будущей супруги. Сказав это, он захрапел, но вдруг проснулся и стал что-то черкать в своей записной книжке, потом вырвал исписанные листки и бросил их на пол. Приложив многозначительно пальцы к губам, он заплетающимся языком прошептал: — Пока еще нет, но через четверть часа... Лучше всего искать бумажку с завязанными глазами. Ирвин был настолько глуп, что действительно пришел через четверть часа и, развернув бумажку, прочитал каракули Гудвэя: "Фамилия вашей будущей супруги: миссис Ирвин". Когда Ирвин показал бумажку Круэлле, та посоветовала ему хорошенько ее беречь. Такие документы от начальства должно ценить; в мирное время на военной службе не было такого случая, чтобы офицер переписывался со своим денщиком и называл его при этом сэром. * * * Когда все приготовления к выступлению согласно данным диспозиции были закончены, бригадный генерал, которого так великолепно выставил из помещения куйбышевский полковник, собрал весь батальон, построил его, как обычно, в каре и произнес речь. Генерал очень любил произносить речи. Он понес околесицу, перескакивая с пятого на десятое, а исчерпав до конца источник своего красноречия, вспомнил о полевой почте. — Солдаты! — гремел он, обращаясь к выстроившимся в каре солдатам.— Скоро мы приблизимся к неприятельскому фронту, от которого нас отделяют лишь несколько дневных переходов. Солдаты, до сих пор во время похода вы не имели возможности сообщить вашим близким, которых вы оставили, свои адреса, дабы ваши далекие знали, куда вам писать, и дабы вам могли доставить радость письма ваших дорогих покинутых... Он запутался, смешался, повторяя бесконечно: "Милые, далекие — дорогие родственники — милые покинутые" и т. д., пока наконец не вырвался из этого заколдованного круга могучим восклицанием: "Для этого и существует на фронте полевая почта!" Дальнейшая его речь сводилась приблизительно к тому, что все люди в серых шинелях должны идти на убой с величайшей радостью потому лишь, что на фронте существует полевая почта. И если граната оторвет кому-нибудь обе ноги, то каждому будет приятно умирать, если он вспомнит. что номер его полевой почты семьдесят два и там, быть может, лежит письмо из дому от далеких милых с посылкой, содержащей кусок копченого мяса, сало и домашние сухари. После этой речи, когда бригадный оркестр сыграл гимн, была провозглашена слава императору, и отдельные группы солдат, согласно отданным приказам, одна за другой отправились в поход, в сторону северо-запада. Седьмая рота выступила в половине шестого по направлению на Джваненг. Круэлла шла позади со штабом роты и санитарной частью, а майор Паттерсон объезжал всю колонну, то и дело возвращаясь в конец ее, чтобы посмотреть, как на повозке, накрытой брезентом, санитары везут Гудвэя к новым геройским подвигам в неведомом будущем, а также чтобы скоротать время беседой с Круэллой, которая безропотно несла свой мешок и винтовку, рассказывая Джасперу, как приятно было маршировать несколько лет тому назад на Трафальгарской площади. — Местность была точь-в-точь такая же, только мы маршировали не с полной выкладкой, потому что тогда мы даже и не знали, что такое запасные консервы; если где-нибудь мы и получали консервы, то сжирали их на ближайшем же ночлеге и вместо них клали в мешки кирпичи. В одно село пришла инспекция и все кирпичи из мешков выбросила. Их оказалось так много, что кто-то там даже выстроил себе домик. Через некоторое время Круэлла энергично шагала рядом с лошадью майора Паттерсона и рассказывала о полевой почте: — Прекрасная была речь! Конечно, каждому очень приятно на войне получить нежное письмецо из дому. Но я, когда несколько лет тому назад еще жила в Лестере, за все время военной службы один шотландец получил в казармы одно-единственное письмо. Самого шотландца, правда, уже нет в живых, а вот письмо у меня до сих пор хранится. Круэлла достала из кожаной сумки засаленное письмо и принялась читать, стараясь попадать в ногу с лошадью майора Паттерсона, которая шла умеренной рысью: — "Ты подлый хам, душегуб и подлец! Господин капрал Уоркфолд приехал в Лондон в отпуск, я с ним танцевала "У Лео", и он мне рассказал, что ты танцуешь в Йорке "У зеленой лягушки" с какой-то идиоткой-шлюхой и что ты меня совершенно бросил. Знай, я пишу это письмо в сортире на доске возле дыры, между нами все кончено. Твоя бывшая Роза. Да, чтобы не забыть, этот капрал будет тебя тиранить, он на это мастак, и я, к сожалению, его об этом просила. И еще, чтобы не забыть, когда приедешь в отпуск, то меня уже не найдешь среди живых". — Разумеется, — продолжала Круэлла, труся рядом с лошадью майора легкой рысцой, — когда этот шотландец приехал в отпуск, она была "среди живых", да еще среди каких живых! Нашел он ее там же "У Лео". Около нее увивались два солдата из другого полка, и один такой шустрый, что при всех полез к ней за лифчик, как будто хотел, мистер Паттерсон, достать оттуда пыльцу невинности! Нечто вроде этого отмочила одна молоденькая девица, так лет шестнадцати: на уроке танцев она, заливаясь слезами, сказала одному гимназисту, ущипнувшему ее за плечо: "Вы сняли, сударь, пыльцу моей девственности!" Ну ясно, все засмеялись, а мамаша, присматривавшая за ней, вывела дуреху в коридор в "Дарк Вульфе" и надавала пинков. Я пришла, мистер Паттерсон, к тому заключению, что деревенские девки все же откровеннее, чем изморенные городские барышни, которые ходят на уроки танцев. И никто из них не готова понять, разъяснять себе, что для них рожь, что пшеница, а что овес. И как бы в подтверждение слов Круэллы об овсе, где-то впереди послышались голоса солдат его роты, хором распевавших песню, с которой когда-то австрийские полки шли к Сольферино проливать кровь за Австрию:

А как ноченька пришла, Овес вылез из мешка, Жупайдия, жупайдас, Нам любая девка даст!

Остальные подхватили:

Даст, даст, как не дать, Да почему бы ей не дать? Даст нам по два поцелуя, Не кобенясь, не балуя. Жупайдия, жупайдас, Нам любая девка даст. Даст, даст, как не дать, Да почему бы ей не дать?

Потом французы принялись петь ту же песню по-французски. Это была старая солдатская песня. Ее, вероятно, на всех языках распевали солдаты еще во время наполеоновских войн. Теперь она привольно разливалась по ботсванской равнине, по пыльному шоссе к Джваненгу, где по обе стороны шоссе до видневшихся далеко-далеко на юге пустынных холмов нива была истоптана и уничтожена гусеничными траками танков, подковами коней и подошвами тысяч и тысяч тяжелых солдатских башмаков. — Раз на маневрах около Аскольда пятеро солдат этак же поле разделали, — проронила Круэлла, оглядываясь кругом.— Был там с ними один эрцгерцог. Такой справедливый был барин, что когда из стратегических соображений проезжал со своим штабом по хлебам, то адъютант тут же на месте оценивал нанесенный ими ущерб. Один крестьянин, по фамилии Бэннер, которого такой визит ничуть не обрадовал, не взял восемнадцать фунтов, которые казна ему давала за потоптанные пять мер поля, захотел, майор Паттерсон, судиться и получил за это восемнадцать месяцев. Я уверена, что он должен был быть счастлив, что член царствующего дома навестил его на его земле. Другой, более сознательный крестьянин, одел бы всех своих девиц в белые платья, как на крестный ход, дал бы им в руки цветы, расставил бы по полю, велел бы каждой приветствовать высокопоставленного пана, как это делают в Индии, где подданные властелина бросаются под ноги слону, чтобы слон их растоптал. — Что вы там болтаете, Круэлла? — окликнул девушку майор Паттерсон. — Мистер Паттерсон, я имела в виду того слона, который нес на своей спине властелина, про которого я читала. — Ну, если бы вы только все правильно объясняли... — сказал майор Паттерсон и поскакал вперед. Там колонна разорвалась. После отдыха в поезде непривычный поход в полном снаряжении по пустыне утомил всех; в плечах ломило, и каждый старался облегчить себе тяжесть похода, как мог. Солдаты перекладывали винтовки с одного плеча на другое, большинство уже несло их не на ремне, а на плече, как грабли или вилы. Некоторые думали, что будет легче, если пойти по траве или по меже, где почва казалась мягче, чем на пыльном шоссе. Головы поникли, все страдали от жажды. Несмотря на то что солнце уже зашло, все равно было душно и жарко, как в полдень, во фляжках не осталось ни капли влаги. Это был первый день похода, и непривычная обстановка, бывшая как бы прологом к еще большим мытарствам, чем дальше, тем сильнее утомляла всех и расслабляла. Солдаты даже перестали петь и только высчитывали, сколько осталось до Джваненга, где, как они предполагали, будет ночлег. Некоторые садились на краю канавы и, чтобы прикрыть недозволенный отдых, расшнуровывали башмаки. Сперва можно было подумать, что у солдата скверно навернуты портянки и он старается перемотать их так, чтобы в походе не натереть ног. Другие укорачивали или удлиняли ремни на винтовке; третьи развязывали мешок и перекладывали находящиеся в нем предметы, убеждая самих себя, что делают это для равномерного распределения груза, дабы лямки мешка не оттягивали то одно, то другое плечо. Когда же к ним медленно приближался майор Паттерсон, они вставали и докладывали, что у них где-то жмет или что-нибудь в этом роде, если до того кадет или взводный, увидев издали кобылу Паттерсона уже не погнал их вперед. Объезжая роту, майор Паттерсон мягко предлагал солдатам встать, так как до Джваненга осталось километра три и там сделают привал. Тем временем от постоянной тряски на санитарной двуколке старший лейтенант Гудвэй пришел в себя, правда, не окончательно, но все-таки мог уже подняться. Он высунулся из двуколки и стал что-то кричать людям из штаба роты, которые налегке бодро двигались рядом с ним, так как все, начиная с Мелтона и кончая Фолуэллом, сложили свои мешки на двуколку. Одна лишь Круэлла де Виль молодцевато шла вперед с мешком на спине, с винтовкой по-драгунски на груди. Она попивала сидр из фляги и напевала:

Шли мы прямо в Яромерь, Коль не хочешь, так не верь. Подоспели к ужину...

Больше чем в пятистах шагах от Гудвэя поднимались по дороге клубы пыли, из которых выплывали фигуры солдат. Гудвэй, к которому вернулся энтузиазм, высунулся из двуколки и принялся орать в дорожную пыль: — Солдаты, ваша почетная задача трудна, вам предстоят тяжелые походы, лишения, всевозможные мытарства. Но я твердо верю в вашу выносливость и в вашу силу воли! — Молчал бы, дурень, что ли... — срифмовала Круэлла. Гудвэй продолжал: — Для вас, солдаты, нет таких преград, которых вы не могли бы преодолеть. Еще раз, солдаты, повторяю, не к легкой победе я веду вас! Это будет твердый орешек, но вы справитесь! История впишет ваши имена в свою золотую книгу! — Смотри, поедешь в Ригу, — снова срифмовала Круэлла. Как бы послушавшись Круэллу, старший лейтенант Гудвэй, свесивший вниз голову, вдруг начал блевать в дорожную пыль, а после этого, крикнув еще раз: "Солдаты, вперед!" — повалился на мешок артиллериста Фолуэлла и проспал до самого Джваненга, где его наконец поставили на ноги и по приказу майора Паттерсона сняли с повозки. Майор Паттерсон имел с ним весьма продолжительный и весьма неприятный разговор, пока Гудвэй не пришел в себя настолько, что мог наконец заявить: "Рассуждая логически, я сделал глупость, которую искуплю перед лицом неприятеля". Впрочем, он не совсем пришел в себя, так как, направляясь к своему взводу, погрозил Паттерсону: — Вы меня еще не знаете, но вы меня узнаете!.. — О том, что вы натворили, можете узнать у Круэллы. Поэтому, прежде чем пойти к своему взводу, Гудвэй направился к Круэлле, которую нашел в обществе Мелтона и Джаспера. Мелтон как раз рассказывал, что у себя на мельнице, в колодце, он всегда держал бутылку пива. Пиво было такое холодное, что зубы ныли. Вечером на мельнице этим пивом запивали творог со сметаной, но он по своей обжорливости, за которую господь бог теперь так его наказал, после творога съедал еще порядочный кусок мяса. Теперь, дескать, правосудие божье покарало его, и в наказание он должен пить теплую вонючую воду из колодца в Джваненге, в которую солдаты должны были сыпать только что розданную им лимонную кислоту, дабы не подцепить здесь холеру. Мелтон высказал мнение, что эта самая лимонная кислота раздается, вероятно, для того, чтобы морить людей голодом. Правда, в Лобаце он немножко подкормился, так как обер-лейтенант опять уступил ему полпорции телятины, которую Мелтон принес из бригады. Но это ужасно, ведь он думал, что на ночлеге будут что-нибудь варить. Мелтон уверился в этом, когда кашевары начали набирать воду в котлы. Он сейчас же пошел к кухням спросить, что и как, но кашевары ответили, что пока дали приказ набрать воду, а может, через минуту придет приказ ее вылить. Тут подошел старший лейтенант Гудвэй и, не будучи уверен в себе, спросил: — Беседуете? — Беседуем, господин старший лейтенант, — за всех ответила Круэлла, — беседа в полном разгаре. Нет ничего лучше, как хорошо побеседовать. Сейчас мы как раз беседуем о лимонной кислоте. Без беседы ни один солдат обойтись не может, тогда он легче забывает о всех мытарствах. Гудвэй пригласил Круэллу пройтись с ним, он хочет кое о чем с ней побеседовать. Когда они отошли в сторонку, Гудвэй неуверенно спросил: — Вы не обо мне сейчас говорили? — Никак нет. О вас ни слова, господин старший лейтенант, только об этой лимонной кислоте да о копченом мясе. — Мне майор Паттерсон говорил, будто я что-то натворил и вы об этом хорошо осведомлены, Круэлла... Круэлла ответила очень серьезно и многозначительно: — Ничего вы не натворили, господин старший лейтенант. Вы только были с визитом в одном публичном доме. Но это, вероятно, просто недоразумение. Жестяника Дэвидсона с Риджент-Стрит также всегда разыскивали, когда он отправлялся в город покупать жесть, и тоже всегда находили в таком же заведении, в каком я нашла вас, то "Грифон", то "У Йети". Внизу помещалось кафе, а наверху — в нашем случае — были девочки. Вы, должно быть, и не понимали, господин старший лейтенант, где, собственно, вы находитесь, потому что было очень жарко, и если человек не привык пить, то в такую жару он пьянеет и от обыкновенного рома, а вы, господин старший лейтенант, хватили рябиновки. Я получила приказ вручить вам приглашение на совещание, происходившее перед тем, как выступить, и нашел вас у этой девицы наверху. От жары и от рябиновки вы меня даже не узнали и лежали там на кушетке раздетым. Вы там ничего не натворили и даже не говорили: "Вы меня еще не знаете..." — Постойте, к чему вы все это мне рассказываете? — подозревая неладное, воскликнул Гудвэй, которого рассказ окончательно отрезвил. — Господин старший лейтенант, это к вам не относится, но раз уж мы разговорились... Гудвэю в этот момент показалось, что Круэлла его оскорбила, и так как он почти пришел в себя, то заорал: — Ты меня узнаешь! Как ты стоишь? — Плохо стою, я забыла поставить пятки вместе, носки врозь! Сейчас это сделаю. — Круэлла по всем правилам вытянулась во фронт. Гудвэй раздумывал, что бы этакое ей еще сказать, и в конце концов выговорил лишь: — Смотри у меня, чтобы это было в последний раз! — И как бы в дополнение повторил свое старое присловье, немного изменив его: — Ты меня еще не знаешь! Но я-то тебя знаю! Отходя от Круэллы, Гудэвй с похмелья подумал: "Может, на нее больше подействовало бы, если бы я сказал: "Я тебя, подруга, уже давно знаю с плохой стороны". Затем Гудвэй позвал своего денщика Ирвина и приказал раздобыть кувшин воды. Ирвин, надо отдать ему справедливость, потратил немало времени на поиски в Джваненге кувшина воды. Кувшин ему наконец удалось выкрасть у священника. А воду в кувшин он начерпал из наглухо заколоченного досками колодца. Для этого ему, разумеется, пришлось оторвать несколько досок. Колодец был заколочен, так как подозревали, что вода в нем тифозная. Однако Гудвэй выпил целый кувшин без всяких последствий, чем еще раз подтвердилась верность старой пословицы: "Доброй свинье все впрок". Все жестоко ошиблись, думая, что будут ночевать в Джваненге. Майор Паттерсон позвал артиллериста Фолуэлла, радиста Джаспера, ординарца роты Круэллу де Виль и Мелтона. Приказ был прост: они оставляют оружие в санитарной части и немедленно выступают по проселочной дороге на Сорилатоло, а потом вниз вдоль реки в юго-восточном направлении на Квененг. Круэлла, Джаспер и Фолуэлл — квартирьеры. Они должны подыскать места для ночлега роты, которая придет вслед за ними через час, максимум полтора. Мелтону же надлежит распорядиться, чтобы на квартире, где будет ночевать он, то есть поручик Лукаш, зажарили гуся, а остальным трем следить за Мелтоном, чтобы он не сожрал половины. Кроме того, Джаспер с Круэллой должны купить свинью для роты, весом сообразно положенной норме мяса на всю роту. Ночью будут готовить гуляш. Места для ночлега солдат должны быть вполне приличными: избегать завшивленных изб, чтобы солдаты как следует отдохнули, так как рота выступает уже в половине седьмого утра из Квененга через Мойябана на Тшимойапула. Батальон теперь уже не нуждался в деньгах. Бригадное интендантство в Лобаце выплатило ему авансом за предстоящую бойню. В кассе роты лежало свыше ста тысяч фунтов, и Джаспер получил приказ по прибытии на место (под этим подразумевались окопы) подсчитать и выплатить роте перед смертью бесспорно причитающуюся компенсацию за недополученные обеды и хлебные пайки. Пока все четверо готовились в путь, появился местный священник и роздал солдатам листовку с "Лурдской песней", в зависимости от национальности солдат каждому на его языке. У него был целый тюк этой песни; ему оставило их для раздачи проходящим воинским частям лицо высокого воинского духовного сана, проезжавшее с какими-то девками по опустошенной Южной Ботсване на автомобиле.

Где в долину сбегает горный склон, Всем благовестит колокольный звон: Аве, аве, аве, Мария! Аве, аве, аве, Мария! Юницу Бернарду ведет святой дух К берегу речному, на зеленый луг. Аве! Видит юница — лучи над скалой, Стан осиянный и лик святой. Аве! Мило украшены платом лиловым Да голубеньким поясом новым. Аве! Обвиты четок нитью живой Руки пречистой и всеблагой. Аве! Ах, изменилась Бернарда лицом: Отблеск небесных лучей на нем. Аве! Став на колени, молитвы творит, А матерь божья ей говорит: Аве! Дитя я смогла без греха зачать И хочу заступницей вашей стать! Аве! В торжественных шествиях мой набожный народ Пускай сюда приходит, мне честь воздает. Аве! Да будет свидетелем мраморный храм, Что я здесь милость являть буду вам. Аве! А ты их, журчащий родник, зови. Будь им порукой моей любви. Аве! О, славься, долина из долин, В которой процвел сей райский крин! Аве! Прообраз горних — пещера твоя, Владычица наша небесная! Аве! Преславный, радостный день— вот он: Тянутся процессии к тебе на поклон. Аве! Ты хотела заступницей верных быть: Удостой и нас свой взор склонить. Аве! Звездой путеводной встав впереди, К престолу господню нас приведи. Аве! Не лиши, пресвятая, любви своей И нас материнской лаской овей. Аве!

В Джваненге было много отхожих мест, и там повсюду валялись бумажки с "Лурдской песней". Роджер с Анитой достали у запуганного индуса бутылку водки, собралм несколько приятелей, и они стали петь немецкий текст "Лурдской песни", без припева "Аве", на мотив песни "Принц Евгений". Когда стемнело, передовой отряд, которому следовало позаботиться о ночлеге для седьмой роты, попал в небольшую рощу у речки. Эта роща должна была привести к Квененгу. Дорога стала дьявольски трудной. Мелтон впервые очутился в такой ситуации, когда идешь неизвестно куда. Все — и темнота, и то, что их выслали вперед разыскивать квартиры,— казалось ему необыкновенно таинственным; его вдруг охватило страшное подозрение, что это неспроста. — Товарищи,— тихо сказал он, спотыкаясь по дороге, которая шла вдоль реки, — нас принесли в жертву. — Как так? — тоже тихо, но строго прикрикнул на него Джаспер. — Товарищи, не будем шуметь, — умоляющим голосом просил Мелтон. — У меня уже мурашки по коже бегают. Я чувствую: они нас услышат и начнут стрелять, я это знаю. Они нас послали вперед, чтобы мы разведали, нет ли поблизости неприятеля, а когда услышат стрельбу, то сразу узнают, что дальше идти нельзя. Мы, товарищи, разведывательный патруль, как меня учил тятенька. — Тогда иди вперед, — сказала Круэлла. — Мы пойдем за тобой, а ты защищай нас своим телом, раз ты такой великан. А когда в тебя выстрелят, то извести нас, чтобы мы вовремя могли залечь. Ну, какой ты солдат, если пули боишься! Каждого солдата это должно только радовать, каждый солдат должен знать, что чем больше по нему даст выстрелов неприятель, тем меньше у противника останется боеприпасов. Выстрел, который по тебе делает неприятельский солдат, понижает его боеспособность. Да и он доволен, что может в тебя выстрелить. По крайней мере, не придется тащить на себе патроны, да и бежать легче! Мелтон тяжело вздохнул: — Но если у меня дома хозяйство?! — Плюнь на хозяйство, — посоветовала Круэлла. — Лучше отдай жизнь за Её Величество. Разве не этому тебя учили на военной службе? — Они этого лишь слегка касались, — отозвался глупый Мелтон, — меня только гоняли по плацу, а после я ни о чем подобном уже не слыхал, так как стал денщиком. Хоть бы Её Величество кормила нас получше... — Ах ты, проклятая ненасытная свинья! - обиделась Круэлла. - Солдата перед битвой вообще не следует кормить, это нам уже много лет назад объяснял в школе профессор Бингем. Тот нам постоянно твердил: "Хулиганье проклятое! Если разразится война и вам придется идти в бой, не вздумайте нажираться перед битвой. Кто обожрется и получит пулю в живот, тому — конец, так как все супы и хлеб при ранении вылезут из кишок, и у солдата — сразу антонов огонь. Но когда в желудке ничего нет, то такая рана в живот все равно что оса укусила, одно удовольствие!" — Я все быстро перевариваю, — успокоил товарищей Мелтон,— у меня в желудке никогда ничего не остается. Я, подруга, сожру тебе хоть целую миску кнедликов со свининой и капустой и через полчаса больше трех суповых ложек не выдавлю. Все остальное во мне исчезает. Другой, скажем, съест лисички, а они выйдут из него так, что только промой и снова подавай под кислым соусом, а у меня наоборот. Я нажрусь этих лисичек до отвала, другой бы на моем месте лопнул, а я в нужнике выложу только немножко желтой каши, словно ребенок наделал, остальное, все в меня пойдет. У меня, подруга, — доверительно сообщил Мелтон Круэлле, — растворяются рыбьи кости и косточки слив. Как-то я нарочно подсчитал. Съел я семьдесят сливовых кнедликов с косточками, а когда подошло время, пошел за гумно, потом расковырял это лучинкой, косточки отложил в сторону и подсчитал. Из семидесяти косточек во мне растворилось больше половины.— Из уст Мелтона вылетел тихий, долгий вздох.— Мельничиха моя делала сливовые кнедлики из картофельного теста и прибавляла немного творогу, чтобы было сытнее. Она больше любила кнедлики, посыпанные маком, чем сыром а я наоборот. За это я однажды надавал ей затрещин... Не умел я ценить свое семейное счастье! Мелтон остановился, зачмокал, облизнулся и сказал печально и нежно: — Знаешь, подруга, теперь, когда у меня никаких кнедликов нет, мне кажется, что жена все же была права: с маком-то лучше. Тогда мне все казалось, что этот мак у меня в зубах застревает, а теперь я мечтаю о нем. Эх! Только бы застрял! Много моя жена от меня натерпелась! Сколько раз она, бедная, плакала, когда я, бывало, требовал, чтобы она сыпала побольше майорана в ливерную колбасу... Ей всегда за это от меня влетало! Однажды я ее, бедную, так отделал, что она два дня пролежала, а все из-за того, что не хотела мне на ужин индюка зарезать — хватит, мол, и петушка. — Эх, подруга, — расхныкался Мелтон, — если бы теперь ливерную, хоть бы без майорана, и петушка... Ты любишь соус из укропа? Эх, какие я, бывало, устраивал из-за него скандалы! А теперь пил бы, как кофей! Мелтон постепенно забывал о воображаемой опасности и в тиши ночи, спускаясь к Квененгу, взволнованно продолжал рассказывать Круэлле де Виль о том, чего он раньше не ценил и что теперь ел бы с величайшим удовольствием, только бы за ушами трещало. За ними шли Фолуэлл и Джаспер. Артиллерист объяснял Джасперу, что, по его мнению, мировая война — глупость. Хуже всего в ней то, что если где-нибудь порвется телефонный провод, ты должен ночью идти исправлять его: а еще хуже, что если в прежние войны не знали прожекторов, теперь как раз наоборот: когда исправляешь эти проклятые провода, неприятель моментально находит тебя прожектором и жарит по тебе из всей своей артиллерии. Внизу, в селе, где они должны были подыскать ночлег, не видно было ни зги. Собаки заливались вовсю, что заставило экспедицию остановиться и обдумать, как сопротивляться этим тварям. — Может, вернемся? — зашептал Мелтон. — Мелтон, Мелтон, если бы мы об этом донесли, тебя бы расстреляли за трусость,— ответила на это Круэлла. Собаки, казалось, взбесились; наконец лай послышался с юга. Потом собаки залаяли в Мойябане и в других окрестных селах, потому что Круэлла орала в ночной тишине: — Куш, куш, куш! — вспомнив, как когда-то дрессировала она далматинцев. Собаки не могли успокоиться, и Джаспер попросил Круэллу: — Не кричи на них, Эстелла, а то вся Ботсвана залает. Оказалось, однако, что собаки лаяли от радости: они любовно вспоминали о проходящих войсках, которые всегда оставляли что-нибудь съедобное. Они уже издали почуяли приближение тех созданий, которые после себя оставляют кости и дохлых лошадей. Откуда ни возьмись, около Круэллы оказались четыре дворняжки. Они радостно кидались на него, задрав хвосты кверху. Круэлла гладила их, похлопывала по бокам, разговаривала с ними в темноте, как с детьми. — Вот и мы! Пришли к вам делать баиньки, покушать — ам, ам! Дадим вам косточек, корочек и утром отправимся дальше, на врага. В селе, в хатах, зажглись огни. Когда квартирьеры постучали в дверь первой хаты, чтобы узнать, где живет староста, изнутри отозвался визгливый и неприятный женский голос, который не то по-английски, не то по-туземски прокричал, что муж на войне, что дети больны оспой, что москали все забрали и что муж, отправляясь на войну, приказал ей никому не отворять ночью. Лишь после того как квартирьеры усилили атаку на дверь, чья-то неизвестная рука отперла дом. Войдя в хату, они узнали, что здесь как раз и живет староста, тщетно старавшийся доказать Круэлле, что это не он отвечал визгливым женским голосом. Он, мол, всегда спит на сеновале, а его жена, если ее внезапно разбудишь, бог весть что болтает со сна. Что же касается ночлега для всей роты, то деревня маленькая, ни один солдат в ней не поместится. Спать совершенно негде. И купить тоже ничего нельзя. Янки все забрали. Если господа не пренебрегут его советом, он отведет их в Мойябану, там большие хозяйства: это всего лишь три четверти часа отсюда, места там достаточно, каждый солдат сможет прикрыться овчинным кожухом. А коров столько, что каждый солдат получит по котелку молока, вода тоже хорошая; паны офицеры могут спать в замке. А в Квененге что! Нужда, чесотка и вши! У него самого было когда-то пять коров, но янки всех забрали, и теперь, когда нужно молоко для больных детей, он вынужден ходить за ним в Мойябану. Как бы в подтверждение достоверности этих слов рядом в хлеву замычали коровы и послышался визгливый женский голос, кричавший на них: "Холера вас возьми!" Старосту это не смутило, и, надевая сапоги, он продолжал: — Единственная корова здесь у соседа Хавьера, — вот вы изволили слышать, господа, она только что замычала. Но эта корова больная, тоскует она. Янки отняли у нее теленка. С тех пор молока она не дает, но хозяину жалко ее резать, он верит, что Занзабирская божья матерь опять все устроит к лучшему. Говоря это, он надел на себя халат... — Пойдемте, господа, в Мойябану, и трех четвертей часа не пройдет, да что я, грешный, болтаю, не пройдет и получаса! Я знаю дорогу через речку, затем через пальмы, мимо пальм... Село большое, и дюже крепкая водка в корчмах. Пойдемте, господа! Чего мешкать? Солдатам вашего славного полка необходимо расположиться как следует, с удобствами. Королевскому солдату, который сражается с янками, нужен, понятно, чистый ночлег, удобный ночлег. А у нас? Вши! Чесотка! Оспа и холера! Вчера у нас, в нашей проклятой деревне, три хлопа почернели от холеры... Милосердный бог проклял Квененг! Тут Круэлла де Виль величественно махнула рукой. — Господа! — начала она, подражая голосу старосты.— Читал я однажды в одной книжке, что во время шведских войн, когда был дан приказ расквартировать полки в таком-то и таком-то селе, а староста отговаривался и отказывался помочь в этом, его повесили на ближайшем дереве. Кроме того, один капрал-бур рассказал мне сегодня в Лобаце, что, когда квартирьеры приходят, староста обязан созвать всех десятских, те идут с квартирьерами по хатам и просто говорят: "Здесь поместятся трое, тут четверо, в доме священника расположатся господа офицеры". И через полчаса все должно быть подготовлено. Товарищ, — с серьезным видом обратилась Круэлла к старосте,— где здесь у тебя ближайшее дерево? Староста не понял, что значит слово "дерево", и поэтому Круэлла объяснила ему, что это береза, дуб, груша, яблоня,— словом, все, что имеет крепкие сучья. Староста опять не понял, а когда услышал названия некоторых фруктовых деревьев, испугался, так как черешня поспела, и сказал, что ничего такого не знает, у него перед домом стоит только дуб. — Хорошо,— сказала Круэлла, делая рукой международный знак повешения. — Мы тебя повесим здесь, перед твоей хатой, так как ты должен сознавать, что сейчас война и что мы получили приказ спать здесь, а не в какой-то Мойябане. Ты, брат, или не будешь нам менять наши стратегические планы, или будешь качаться, как говорится в той книжке о шведских войнах! Уже был такой случай в Кардиффе, когда... Тут Джаспер перебил Круэллу: — Это, Эстелла, ты нам расскажшь потом,— и тут же обратился к старосте: — А теперь тревога и квартиры! Староста затрясся и, заикаясь, забормотал, что он хотел устроить своих благодетелей получше, но если иначе нельзя, то в деревне все же кой-что найдется и господа будут довольны, он сейчас принесет фонарь. Когда он вышел из горницы, которую скудно освещала маленькая лампадка, зажженная под образом какого-то скрюченного, как калека, святого, Фолуэлл воскликнул: — Куда делся наш Мелтон? Но не успели они оглянуться, за печкой тихонько открылась дверь, ведшая куда-то во двор, и в нее протиснулся Мелтон. Он осмотрелся, убедился, что старосты нет, и прогнусавил, словно у него был страшный насморк: — Я-я был в кла-до-вой, су-сунул во что-то хуку, набгал полный хот, а теперь оно пгхистало к небу. Оно ни сладко, ни солено. Это тесто. Джаспер направил на него фонарь, и все удостоверились, что в жизни им еще не приходилось видеть столь перемазанного британского солдата. Они испугались, заметив, что гимнастерка на Мелтоне топорщится так, будто он на последнем месяце беременности. — Что с тобой, Мелтон? — с участием спросила Круэлла, тыча пальцем в раздувшийся живот денщика. — Это огухцы,— хрипел Мелтон, давясь тестом, которое не пролезало ни вверх, ни вниз.— Осторожно, это соленые огухцы, я в чулане съел трхи, а остальные принес вам. Мелтон стал вытаскивать из-за пазухи огурец за огурцом и раздавать их. На пороге вырос староста с фонарем. Увидев эту сцену, он перекрестился и завопил: — Янки забирали, и наши забирают! Сопровождаемые сворой собак, они все вместе отправились в село. Собаки упорно держались Мелтона и норовили влезть к нему в карман штанов: там лежал кусок сала, также добытый в кладовке, но из алчности предательски утаенный от товарищей. — Что это на тебя собаки лезут? — поинтересовалась Круэлла. После долгого размышления Мелтон ответил: — Чуют доброго человека. Он ничем себя не выдал, хотя одна из собак все время хватала его за руку, которой он придерживал сало. Во время поисков квартир было установлено, что Квененг — большой поселок, действительно сильно истощенный войной. Правда, он не пострадал от пожаров, воюющие стороны каким-то чудом не втянули его в сферу военных действий, но зато именно здесь разместилось население начисто уничтоженных сел Малатсва, Годжвана и Маопе. В некоторых хатах ютилось по восемь семейств. Вследствие потерь, нанесенных грабительской войной, один из периодов которой пронесся над ними, как бурное наводнение, они терпели страшную нужду. Роту пришлось разместить в маленьком разрушенном винокуренном заводе на другом конце села. В бродильне завода разместилось всего полроты. Остальные были размещены по десять человек в нескольких усадьбах, куда богатые шляхтичи не впускали несчастную голытьбу, обнищавших и лишенных земли беженцев. Штаб роты со всеми офицерами, Джаспером, денщиками, Фолуэллом, санитарами, Хорасом и Круэллой разместился в доме сельского священника, который тоже не впустил к себе ни одной разоренной семьи из окрестных сел. Поэтому свободного места у него было много. Ксендз был высокий худой старик, в выцветшей засаленной рясе. Из скупости он почти ничего не ел. Отец воспитал его в ненависти к американцам, однако эту ненависть как рукой сняло после отступления американцев, когда в село пришли солдаты британской армии. Они сожрали всех гусей и кур, которых американцы не тронули, хоть у него стояли гренадеры Когда же в Квененг вступили французы и выбрали весь мед из ульев, он еще более яростно возненавидел британскую армию. Ныне он с ненавистью смотрел на своих непрошеных ночных гостей; ему доставляло удовольствие вертеться около них и, пожимая плечами, злорадно повторять: "У меня ничего нет. Я нищий, вы не найдете у меня, господа, ни кусочка хлеба". Более всех этим был огорчен Мелтон, который едва не расплакался при виде такой нужды. Перед его мысленным взором непрестанно мелькало представление о каком-то поросенке, подрумяненная кожица которого хрустит и аппетитно пахнет. Мелтон клевал носом в кухне ксендза, куда время от времени заглядывал долговязый подросток, работавший за батрака и кухарку одновременно. Ему строго-настрого приказано было следить за тем, чтобы в кухне чего-либо не стащили. Но и в кухне Мелтон не нашел ничего, кроме лежавшей на солонке бумажки с тмином, который он тотчас высыпал себе в рот. Аромат тмина вызвал у него вкусовые галлюцинации поросенка. За домом священника, во дворе маленького винокуренного завода, горел огонь под котлами полевой кухни. Кипела вода, но в этой воде ничего не варилось. Джаспер с Хорасом обегали все село, тщетно разыскивая свинью. Повсюду им отвечали, что янки все или съели, или забрали. Разбудили также индуса в корчме, который стал рвать на себе бороду и сожалеть, что не может услужить солдатам, а под конец пристал к ним, прося купить у него старую, столетнюю корову, тощую дохлятину: кости да кожа. Он требовал за нее бешеные деньги, рвал бороду и клялся, что такой коровы не найти во всей Ботсване, во всей Африке, и во всем мире. Он выл, плакал и божился, что это самая толстая корова, которая по воле Будды когда-либо появлялась на свет божий. Он клялся всеми праотцами, что смотреть на эту корову приезжают из самого Матомбо, что по всему краю идет молва, что это не корова, а сказка, что это даже не корова, а самый тучный буйвол. В конце концов он упал перед ними и, обнимая колена то одного, то другого, взывал: "Убейте лучше старого несчастного индуса, но без коровы не уходите". Его завывания привели Хораса и Джаспера в совершенное замешательство, и в конце концов они потащили эту дохлятину, которой погнушался бы любой живодер, к полевой кухне. Еще долго после этого, когда уже деньги были у него в кармане, индус плакал, что его окончательно погубили, уничтожили, что он сам себя ограбил, продав задешево такую великолепную корову. Он умолял повесить его за то, что на старости лет сделал такую глупость, из-за которой его праотцы перевернутся в гробу. Повалявшись еще немного в пыли, он вдруг стряхнул с себя всю скорбь, пошел домой в каморку и сказал жене: "Эльза, жизнь моя, солдаты глупы, а Натан твой мудрый!" С коровой было много возни. Моментами казалось, ее вообще невозможно ободрать. Когда с нее стали сдирать шкуру, шкура разорвалась и под ней показались мускулы, скрученные, как высохшие корабельные канаты. Между тем откуда-то притащили мешок картофеля и, не надеясь на успех, стали варить эти сухожилия и кости, в то время как рядом, у малой кухни, повар в полном отчаянии стряпал офицерский обед из кусков этого скелета. Эта несчастная корова, если можно так назвать сие редкое явление природы, надолго запомнилась всем, и можно почти с уверенностью сказать, что, если бы перед сражением у Франсистауна командиры напомнили солдатам о квененгской корове, вся седьмая рота со страшным ревом и яростью бросилась бы на неприятеля в штыки. Корова оказалась такой бессовестной, что даже супа из нее не удалось сварить: чем больше варилось мясо, тем крепче оно держалось на костях, образуя с ним единое целое, закостенелое, как бюрократ, проводящий всю жизнь среди канцелярских бумаг и питающийся только "делами". Круэлла, в качестве курьерщицы поддерживавшая постоянную связь между штабом и кухней, чтобы установить, когда мясо будет сварено, доложила наконец майору Паттерсону: — Мистер Паттерсон, из коровы уже получился фарфор. У этой коровы такое твердое мясо, что им можно резать стекло. Роджер, попробовав вместе с Мелтоном мясо, сломал себе передний зуб, а Мелтон — задний коренной. Мелтон с серьезным видом стал перед майором Паттерсоном и, заикаясь, подал ему свой сломанный зуб, завернутый в "Лурдскую песню". — Господин лейтенант, я сделал все, что мог. Этот зуб я сломал об офицерский обед, когда мы вместе с поваром попробовали, нельзя ли из этого мяса приготовить бифштекс. При этих его словах с кресла у окна поднялась мрачная фигура. Это был старший лейтенант Гудвэй, которого санитарная двуколка привезла совершенно разбитым. — Прошу соблюдать тишину, — произнес он голосом, полным отчаяния,— мне дурно! И он опять опустился в старое кресло, в каждой щели которого были тысячи клопиных яичек. — Я утомлен, — проговорил он трагическим голосом, — я слаб и болен, прошу в моем присутствии не говорить о сломанных зубах. Мой адрес: Кардифф, Роман-Стрит, номер десять. Если я не доживу до утра, то прошу осторожно известить об этом мою семью и прошу не забыть написать на моей могиле, что до войны я был преподавателем королевской гимназии. Он тихонько захрапел и уже не слышал, как Круэлла продекламировала стихи из заупокойной:

Грех Марии отпустил ты, И разбойнику простил ты, Мне надежду подарил ты!

После этого Джаспером было установлено, что пресловутая корова должна вариться в офицерской кухне еще два часа, что о бифштексе не может быть и речи и что вместо бифштекса сделают гуляш. Было решено дать солдатам отдохнуть, прежде чем сыграют "на ужин", так как все равно ужин поспеет лишь к утру. Джаспер притащил откуда-то сена, подложил его себе в столовой дома ксендза и, нервно тря щетну, тихо сказал майору Паттерсону, отдыхавшему на старой кушетке: — Поверьте мне, господин лейтенант, такой коровы я не жрал за все время войны... В столовой никто не спал, кроме старшего лейтенанта Гудвэя. Джаспер, получивший в Лобаце в бригадной канцелярии новую смету снабжения войск продовольствием, тщательно изучал ее и отметил, что чем ближе армия к фронту, тем меньше становятся пайки. Он невольно рассмеялся над одним параграфом, согласно которому при приготовлении солдатской похлебки запрещалось употреблять шафран и имбирь. В приказе имелось примечание: полевые кухни должны собирать кости и отсылать их в тыл на дивизионные склады. Было неясно, о каких костях идет речь — о человеческих или о костях другого убойного скота. — Послушайте, Круэлла, — сказал майор Паттерсон, зевая от скуки, — пока мы дожидаемся еды, вы могли бы рассказать какую-нибудь историю. — Ох! — ответила Круэлла. — Пока мы дождемся еды, я успела бы рассказать вам, мистер Паттерсон, всю историю английского народа. А пока я расскажу очень коротенькую историю про одну почтмейстершу из Дувра, которая по смерти мужа была назначена на его место. Я тут же вспомнила о ней, когда услыхала разговоры о полевой почте, хотя эта история ничего общего с полевой почтой не имеет. Я сама не могу понять, как это мне пришло в голову рассказывать такую глупую историю. Может, это врожденная глупость, а может, воспоминание детства. На нашем земном шаре, мистер Паттерсон, существуют разные характеры, — все же Хорас был прав. Напившись в Кейптауне пьяным, он упал в канаву, а выкарабкаться оттуда не мог и кричал: "Человек предопределен и призван к тому, чтобы познать истину, чтобы управлять своим духом в гармонии вечного мироздания, чтобы постоянно развиваться и совершенствоваться, постепенно возноситься в высшие сферы мира, разума и любви". Когда мы хотели его оттуда вытащить, он царапался и кусался. Он думал, что лежит дома, и, только после того, как мы его сбросили обратно, стал умолять, чтобы его вытащили. — Но что же с почтмейстершей? — с тоской воскликнул майор Паттерсон. — Весьма достойная была женщина, но и сволочь, мистер Паттерсон. Она хорошо выполняла все свои обязанности на почте, но у нее был один недостаток: она думала, что все к ней пристают, все преследуют ее, и поэтому после работы она строчила на всех жалобы, в которых подробнейшим образом описывала, как это происходило. Однажды утром пошла она в лес по грибы. И, проходя мимо школы, приметила, что профессор по физике уже встал. Он с ней раскланялся и спросил, куда она так рано собралась. Она ему ответила, что по грибы, тогда он сказал, что скоро пойдет по грибы тоже. Она решила, что у него по отношению к ней, старой бабе, какие-то грязные намерения, и потом, когда увидела его выходящим из чащи, испугалась, убежала и немедленно написала в местный школьный совет жалобу, что он хотел ее изнасиловать. По делу учителя в дисциплинарном порядке было назначено следствие, и, чтобы из этого не получился публичный скандал, на следствие приехал сам школьный инспектор, который просил комиссара дать заключение, способен ли учитель на такой поступок. Комиссар посмотрел в дела и заявил, что это исключено: профессор однажды уже был обвинен в приставаниях к племяннице пастора, с которой спал сам пастор. Но жрец науки получил от окружного врача свидетельство, что он импотент с шести лет, после того как упал с чердака на оглоблю телеги. И тогда эта сволочь — почтмейстерша — подала жалобу на комиссара, на окружного врача и на школьного инспектора: они-де все подкуплены учителем. Они все подали на нее в суд, ее осудили, но потом она приговор обжаловала, — она, дескать, невменяемая. Судебные врачи освидетельствовали ее и в заключении написали, что она хоть и слабоумная, но может занимать любую государственную должность. Майор Паттерсон воскликнул: — Иисус Мария! — и прибавил: — Сказал бы я вам словечко, но не хочу портить себе ужин. Круэлла на это ответила: — Не всем же быть умными, мистер Паттерсон. В виде исключения должны быть также и глупые, потому что если бы все были умными, то на свете было бы столько ума, что от этого каждый второй человек стал бы совершеннейшим идиотом. Если бы, например, мистер Паттерсон, каждый знал законы природы и умел вычислять расстояния на небе, то он лишь докучал бы всем. Майор Паттерсон вздохнул: — Сам удивляюсь, почему я до сих пор разговариваю с вами, Круэлла. Ведь я вас так давно знаю... Круэлла в знак согласия закивала головой. — Это привычка, мистер Паттерсон. В том-то и дело, что мы уже давно знаем друг друга и вместе немало пережили. Мы уже много выстрадали и всегда не по своей вине. Это судьба. Что Её Величество ни делает, все к лучшему: она нас соединила, и я себе ничего другого не желаю, как только быть чем-нибудь вам полезной. Кстати, вы не голодны, мистер Паттерсон? Майор Паттерсон, который между тем опять растянулся на старой кушетке, сказал, что последний вопрос Круэллы — прекрасная развязка не совсем томительного разговора. Пусть Круэлла пойдет справиться, что с ужином. Паттерсон хотел бы немножко поспать, но уснуть не может, из-за треклятого похода после Лобаце. — Скажу вам честно, Круэлла, - это из-за клопов, - признался он. - Это старое поверье, будто священники плодят клопов. Нигде не найдешь столько клопов, как в доме священника! Круэлла согласилась с ним и ушла, и вслед за ним из угла как тень вышел на цыпочках Мелтон... Когда рано утром батальон выступил из Квененга на Тшимойапула — Франсистаун, несчастную корову, все еще не сварившуюся, везли в полевой кухне. Было решено варить ее по дороге и съесть на привале, когда будет пройдена половина пути. Солдатам дали на дорогу черный кофе. Шло знойное лето тысяча девятьсот восьмидесятого года. Солдаты британской армии изнывали от жары, уставали, потели. Кое-где броня на танках грелась с устрашающей скоростью. Старшего лейтенанта Гудвэя опять поместили в санитарную двуколку, так как после вчерашнего ему стало хуже. Больше всего страдал от него денщик, которому пришлось бежать рядом с двуколкой. Гудвэй без устали бранил Ирвина за то, что вчера он нисколько о нем не заботился, и обещал по приезде на место назначения расправиться с ним. Он ежеминутно требовал воды, выпивал ее, и тут же его рвало. — Над кем, над чем смеетесь? — кричал он с двуколки.— Я вас проучу, вы со мной не шутите! Вы меня узнаете! Майор Паттерсон ехал верхом на коне, а рядом с ним бодро шагала Круэлла де Виль. Казалось, Круэлле не терпелось сразиться с неприятелем. По обыкновению, она рассказывала: — Лекции, подобные тем, какие читал и рассказывал мне потом господин майор Селлерс, когда солдаты во время похода падали от изнеможения, по моему скромному мнению, следовало бы читать, как это делал он, всем солдатам. Он объявлял привал, собирал всех солдат, как наседка цыплят, и начинал: "Вы, негодяи, не умеете ценить того, что маршируете по земному шару, потому что вы такая некультурная банда, что тошно становится, как только на вас посмотришь. Заставить бы вас маршировать на Солнце, где человек, который на нашей убогой планете имеет вес шестьдесят кило, весит свыше тысячи семисот килограммов. Вы бы подохли! Вы бы не так замаршировали, если бы ранец у вас весил свыше двухсот восьмидесяти килограммов, почти три центнера, а винтовка — около полутора центнеров. Вы бы разохались и высунули бы языки, как загнанные собаки!" Был среди них один несчастный учитель, он также осмелился взять слово: "С вашего разрешения, господин обер-лейтенант, а на Луне человек, весом в шестьдесят килограммов, весит лишь тринадцать килограммов. На Луне нам было бы легче маршировать, так как ранец весил бы там лишь четыре килограмма. На Луне мы не маршировали бы, а парили в воздухе".— "Это ужасно, — сказал покойный господин майор Селлерс. — Ты, мерзавец, соскучился по оплеухе? Радуйся, что я дам тебе обыкновенную земную затрещину. Если бы я дал тебе лунную, то при своей легкости ты полетел бы куда-нибудь на Альпы, от тебя только мокрое место осталось бы... А если б я залепил тебе тяжелую солнечную, то твой мундир превратился бы в кашу, а голова перелетела бы прямо в Африку". Дал он, значит, ему обыкновенную земную затрещину. Этот выскочка разревелся, а мы двинулись дальше. Всю дорогу на марше тот солдат ревел и твердил, мистер Паттерсон, о каком-то человеческом достоинстве. С ним. мол, обращаются, как с тварью бессловесной. Затем господин майор Селлерс послал его на рапорт, и его посадили на четырнадцать дней; после этого тому солдату оставалось служить еще шесть недель, но он не дослужил их. У него была грыжа, а в казармах его заставляли вертеться на турнике, он этого не выдержал и умер в госпитале, как симулянт. — Это поистине странно, Круэлла, — сказал майор Паттерсон, — вы имеете обыкновение, как я вам уже много раз говорил, особым образом унижать офицерство. — Нет у меня такого обыкновения, — откровенно призналась Круэлла. - Я только хотела рассказать, мистер Паттерсон, как раньше на военной службе люди сами доводили себя до беды. Этот человек думал, что он образованнее господина майора, и хотел Луной унизить его в глазах солдат. А когда он получил земную затрещину, все облегченно вздохнули, никому это не было неприятно, наоборот, всем понравилось, как сострил майор с этой земной затрещиной; это называется спасти положение. Нужно тут же, не сходя с места, что-нибудь придумать, и дело в шляпе... Майор Паттерсон согласился с ней. Прежде чем пустить лошадь рысью, чтобы обогнать авангард, он сказал Круэлле: — Уверен, что и сам майор Селлерс повел себя как болавн, - и улыбнулся. — Мистер Паттерсон,— кричала вслед отъезжавшему майору Круэлла,— хотите узнать, чем это кончилось? Майор Паттерсон поскакал галопом. Старший лейтенант Гудвэй настолько оправился, что смог вылезти из санитарной двуколки, собрал вокруг себя весь штаб роты и, как бы в забытьи, стал его наставлять. Он обратился к собравшимся со страшно длинной речью, обременявшей их больше, чем амуниция и винтовки. Это был набор разных и, в то же время, бессмысленных поучений. Он начал: — Любовь солдат к господам офицерам делает возможными невероятные жертвы, но вовсе не обязательно, — и даже наоборот,— чтобы эта любовь была врожденной. Если у солдата нет врожденной любви, то его следует к ней принудить. В гражданской жизни вынужденная любовь одного к другому, скажем, школьного сторожа к учительскому персоналу, продолжается до тех пор, пока существует внешняя сила, вызывающая ее. На военной службе мы наблюдаем как раз противоположное, так как офицер не имеет права допускать ни со стороны солдата, ни со своей собственной стороны малейшего ослабления этой любви, которая привязывает солдата к своему начальнику. Эта любовь — не обычная любовь, это, собственно говоря, уважение, страх и дисциплина. Круэлла все это время шла с левой стороны санитарной повозки. И пока Гудвэй говорил, Круэлла шагала, повернув голову к старшему лейтенанту, делая "равнение направо". Гудвэй вначале не замечал этого и продолжал свою речь: — Эту дисциплину и долг послушания, обязательную любовь солдата к офицеру можно выразить очень кратко, ибо отношения между солдатом и офицером несложны: один повинуется, другой повелевает. Мы уже давно знаем из книг о военном искусстве, что военный лаконизм, военная простота являются именно той добродетелью, которую должен усвоить солдат, волей-неволей любящий своего начальника. Начальник в его глазах должен быть величайшим, законченным, выкристаллизовавшимся образцом твердой и сильной воли. Тут теперь только старший лейтенант Гудвэй заметил, что Круэлла не отрываясь смотрит на него и держит "равнение направо". Ему это было очень неприятно, так как внезапно он почувствовал, что запутался в своей речи и не может выбраться из бездны любви солдата к начальнику, а потому он заорал на Круэллу: — Чего ты на меня уставилась, как баран на новые ворота? — Согласно вашему приказу, господин старший лейтенант. Вы как-то сами изволили обратить мое внимание на то, что, когда вы разговариваете, я должна не спускать глаз с ваших уст. Потому как любой солдат обязан свято выполнять приказы своего начальника и помнить их всю жизнь, я был вынужден так поступить. — Смотри, — кричал Гудвэй, — в другую сторону! А на меня смотреть не смей, дура! Знаешь, что я этого не люблю, не выношу твоей глупой морды. Я тебе еще покажу кузькину мать... Круэлла сделала "равнение налево" и, как бы застыв, продолжала шагать рядом с Гудвэем. Гудвэй не стерпел. — Куда смотришь, когда я с тобой разговариваю? — Согласно вашему приказу, я сделала "равнение налево". — Ах, — вздохнул Гудвэй, — мука мне с тобой! Смотри прямо перед собой и думай: "Я такая дура, что мне терять нечего". Запомнила? Круэлла, глядя перед собой, сказала: — Разрешите спросить, господин старший лейтенант, а должна ли я на это ответить? — Что ты себе позволяешь?! — заорал старший лейтенант Гудвэй. — Как ты со мной разговариваешь? Что ты имела в виду? — Господин старший лейтенант, я имела в виду ваш приказ на одной из станций, чтобы я вообще не отвечала, даже когда вы закончите свою речь. — Значит, ты боишься меня! — обрадовался Гудвэй. — Но как следует ты меня еще не узнала! Передо мной тряслись и не такие, как ты, запомни это! Я укрощал и не таких молодчиков!.. Молчи и иди позади, чтобы я тебя не видел! Круэлла отстала и присоединилась к санитарам. Здесь она удобно устроилась в двуколке и ехала до самого привала, где наконец все дождались супа и мяса злополучной коровы. — Эту корову должны были, по крайней мере, недели две мариновать в уксусе, ну, если не корову, то хотя бы того, кто ее покупал.— заявила Круэлла. Из бригады прискакал ординарец с новым приказом седьмой роте: маршрут изменяется на Селеби-Пхикве; Франсистаун и Чадиб оставить в стороне, так как в Франсистауне разместить роту нельзя, ввиду того что там находятся два флоридских полка. Майор Паттерсон распорядился: Джаспер с Круэллой подыскивают для роты ночлег в Селеби-Пхикве. — Только не выкиньте, Круэлла, опять какой-нибудь штуки по дороге. — предупредил майор Паттерсон. — Главное, повежливее обращайтесь с местными жителями. — Мистер Паттерсон, постараюсь. Я на рассвете вздремнула немного, и приснился мне скверный сон. Снилось мне корыто, из которого всю ночь текла вода по коридору дома, где я жил, пока вся не вытекла. У домовладельца промок потолок, и он мне тут же отказал от квартиры. Такой же случай действительно произошел однажды в Банстере за виадуком... — Оставьте нас в покое, Круэлла, со своими глупыми историями и посмотрите лучше с Джаспером по карте, куда вам следует идти. Видите здесь эту деревню? Отсюда вы повернете направо, к речке, и по течению реки доберетесь до ближайшей деревни. От первого ручья, который впадает в реку (он будет у вас по правую руку), пойдете проселочной дорогой в гору прямо на север. Заблудиться тут нельзя. Вы попадете в Селеби-Пхикве и никуда больше. Запомнили? Круэлла с Джаспером отправились в путь согласно маршруту. Было за полдень, парило. Земля тяжело дышала. Из плохо засыпанных солдатских могил несло трупным запахом. Они пришли в места, где происходили бои во время наступления на Лиджен Майн. Тут пулеметы скосили целые батальоны людей. Рощицы у речки свидетельствовали об ураганном артиллерийском огне. Повсюду, на широких равнинах и на склонах гор, из земли торчали какие-то обрубки вместо деревьев, и вся эта пустыня была изрезана траншеями. — Пейзаж тут не тот, что под Лондоном, — заметила Круэлла, лишь бы нарушить молчание. — У нас уже жатва прошла, — вспомнил Джаспер. — В Оксфордском районе жать начинают раньше всех. — После войны здесь хороший урожай уродится, - после небольшой паузы проговорила Круэлла. — Зато не надо будет покупать костяной муки. Для крестьян очень выгодно, если на их полях сгниет целый полк: короче говоря, это для них хлеб. Одно только меня беспокоит, как бы эти крестьяне не дали себя одурачить и не продали бы понапрасну эти солдатские кости сахарному заводу на костяной уголь. Был в Лондоне доцент Маккэвой. Такой был ученый, что студенты его считали дурачком, потому что из-за своей учености он не научился ругать студентов и обо всем рассуждал лишь с научной точки зрения. Однажды ему доложили, что розданный солдатам хлеб жрать нельзя. Другого офицера такая дерзость возмутила бы, а его нет, он остался спокойным, никого не обозвал даже свиньей или, скажем, грязной свиньей, никому не дал по морде. Только собрал всех студентов и говорит им своим приятным голосом: "Студенты, вы прежде всего должны осознать, что университет — это не гастрономический магазин, где вы можете выбирать маринованных угрей, сардинки и бутерброды. Вообще, каждый солдат должен быть настолько умен, чтобы безропотно сожрать все, что выдается, и должен быть настолько дисциплинирован, чтобы не задумываться над качеством того, что дают. Представьте себе, идет война. Земле, в которую нас закопают после битвы, совершенно безразлично, какого хлеба вы налопались перед смертью. Она — мать сыра-земля — разложит вас и сожрет вместе с башмаками. В мире ничего не исчезает. Из вас, солдаты, вырастут снова хлеба, которые пойдут на хлеб для новых солдат. А они, может, так же как и вы, опять будут недовольны, будут жаловаться и налетят на такого начальника, который их арестует и упечет так, что им солоно придется, ибо он имеет на это право. Теперь я вам, солдаты, все хорошо объяснил и еще раз повторять не буду. Кто впредь вздумает жаловаться, тому так достанется, что он вспомнит мои слова, когда вновь появится на божий свет". Круэлла осмотрелась. — Мне кажется, мы идем не так. Ведь мистер Паттерсон так хорошо нам объяснил. Нам нужно идти в гору, вниз, потом налево и направо, потом опять направо, потом налево, а мы все время идем прямо. Или мы все это прошли и за разговором не заметили... Я определенно вижу перед собой две дороги в этот самый Селеби-Пхикве. Я бы предложила теперь идти по этой дороге, налево. Как это обыкновенно бывает, когда двое очутятся на перекрестке, Джаспер стал утверждать, что нужно идти направо. — Моя дорога, — сказала Круэлла, — удобнее твоей. Я пойду вдоль озера, где растут незабудки, а ты попрешь по выжженной земле. Я придерживаюсь того, что нам сказал мистер Паттерсон, а именно, что мы заблудиться не можем; а раз мы не можем заблудиться, то чего ради я полезу куда-то на гору; пойду-ка я спокойненько по лугам, воткну себе цветочек в фуражку и нарву букет для мистера Паттерсона. Впрочем, потом увидим, кто из нас прав, я надеюсь, мы расстанемся добрыми товарищами. Здесь такая местность, что все дороги должны вести в Селебии-Пхикве. — Не сходи с ума, Эстелла, — уговаривал Круэллу Джаспер, — по карте мы должны идти, как я сказал, именно направо. — Карта тоже может ошибаться,— ответила Круэлла, спускаясь в долину.— Однажды колбасник Анри из Бреста возвращался ночью, придерживаясь плана города Парижа, а в итоге его нашли окоченевшим во ржи, куда он свалился от усталости. Раз ты не хочешь слушать, Джаспер, и настаиваешь на своем, давай сейчас же разойдемся и встретимся уже на месте, в Селеби-Пхикве. Только взгляни на часы, чтобы нам знать, кто раньше придет. Если тебе будет угрожать опасность, выстрели в воздух, чтобы я знала, где ты находишиься. К вечеру Круэлла пришла к маленькому пруду, где встретила бежавшего из плена американца, который здесь купался. Американец, заметив Круэллу, вылез из воды и нагишом пустился наутек. Круэлле стало любопытно, пойдет ли ей американская военная форма, валявшаяся тут же под ракитой. Она быстро разделась и надела форму несчастного голого американца, убежавшего из эшелона военнопленных, размещенного в деревне за лесом. Круэлле захотелось как следует посмотреть на свое отражение в воде. Она ходила по плотине пруда долго, пока ее не нашел патруль полевой жандармерии, разыскивавший американского беглеца. Жандармы были французы и, несмотря на протесты Круэллы, потащили ее в этапное управление в Силаве, где ее зачислили в транспорт пленных американцев, назначенных на работы по исправлению железнодорожного пути на Булавайо. Все это произошло так стремительно, что лишь на следующий день Круэлла поняла свое положение и головешкой начертила на белой стене классной комнаты, в которой была размещена часть пленных: "Здесь ночевала Круэлла де Виль из Лондона, ординарец 7-й маршевой роты Первой бронетанковой дивизии, которая, находясь при исполнении обязанностей квартирьера, по ошибке попала под Селеби-Пхикве в британский плен".