Похождения бравой модницы Круэллы де Виль

Прошло две недели с того момента, как Круэлла де Виль попала в гаринзонную тюрьму. Но никакого духового напутствия не происходило. Майор, который на очередном вчерашнем утреннем заседании суда по делу Круэлле исполнял обязанности аудитора, вечером пил с фельдкуратом на брудершафт и клевал носом. Никто не знал, когда и как майор ушел от генерала. Все напились до такого состояния, что не заметили его отсутствия. Даже сам генерал не мог разобрать, кто именно из гостей говорит. Майора не было среди них уже больше двух часов, а генерал, покручивая усы и глупо улыбаясь, кричал: — Это вы хорошо сказали, господин майор! Утром майора нигде не могли найти. Его шинель висела в передней на вешалке, сабля тоже, не хватало только офицерской фуражки. Предположили, что он заснул где-нибудь в уборной. Обыскали все уборные, но майора не обнаружили. Вместо него в третьем этаже нашли спящего поручика, тоже бывшего в гостях у генерала. Он спал, стоя на коленях, нагнувшись над унитазом. Сон напал на него во время рвоты. Майор как в воду канул. Но если бы кто-нибудь заглянул в решетчатое окошко камеры, где была заперта Круэлла, то он увидел бы, что под американским кителем спят на одной койке двое. Из-под шинели выглядывали две пары сапог: сапоги со шпорами принадлежали майору, без шпор — Круэлле. Они лежали, прижавшись друг к другу, как два котенка. Рука Круэллы покоилась под головой майора, а майор обнимал Круэллу за талию, прижавшись к нему, как щенок к суке. В этом не было ничего загадочного, а со стороны майора это было просто осознанием своего служебного долга. Наверно, вам случалось сидеть с кем-нибудь всю ночь напролет. Бывало. наверно, и так: вдруг ваш собутыльник хватается за голову, вскакивает и кричит: "Иисус Мария! В восемь часов я должен был быть на службе!" Это так называемый приступ осознания служебного долга, который наступает у человека в результате расщепления угрызений совести. Человека, охваченного этим благородным приступом, ничто не может отвратить от святого убеждения, что он должен немедленно наверстать упущенное по службе. Эти люди — те призраки без шляп, которых швейцары учреждений перехватывают в коридоре и укладывают в своей берлоге на кушетку, чтобы они проспались. Точно такой приступ был в эту ночь у майора. Когда он проснулся в кресле, ему вдруг пришло в голову, что он должен немедленно допросить Круэллу. Этот приступ осознания служебного долга наступил так внезапно и майор подчинился ему с такой быстротой и решительностью, что никто не заметил его исчезновения. Зато тем сильнее ощутили присутствие майора в караульном помещении военной тюрьмы. Он влетел туда как бомба. Дежурный фельдфебель спал, сидя за столом, а вокруг него в самых разнообразных позах дремали караульные. Майор в фуражке набекрень разразился такой руганью, что солдаты как зевали, так и остались с разинутыми ртами; лица у всех перекосились. На майора с отчаянием и как бы кривляясь смотрел не отряд солдат, а стая оскалившихся обезьян. Майор стучал кулаком по столу и кричал на фельдфебеля: — Вы нерадивый мужик, я уже тысячу раз повторял вам, что ваши люди— банда вонючих свиней.— Обращаясь к остолбеневшим солдатам, он орал: — Солдаты! Из ваших глаз прет глупость, даже когда вы спите! А проснувшись, вы, мужичье, корчите такие рожи, словно каждый из вас сожрал по вагону динамита. После этого последовала длинная и обильная проповедь об обязанностях караульных и под конец требование немедленно отпереть ему камеру, где находится Круэлла; он хочет подвергнуть преступницу новому допросу. Вот каким образом майор ночью попал к Круэлле де Виль. Он пришел в тюрьму, когда в нем, как говорится, все расползалось. Последним взрывом был приказ выдать ключи от тюрьмы. Фельдфебель пришел в отчаяние от требований майора, но, помня о своих обязанностях, ключи выдать отказался, что неожиданно произвело на майора прекраснейшее впечатление. — Вы банда вонючих свиней!— кричал он во дворе.— Если бы вы мне выдали ключи, я бы вам показал! — Осмелюсь доложить, — ответил фельдфебель, — я вынужден запереть вас и для вашей безопасности приставить к арестантке караульного. Если вы пожелаете выйти, то будьте любезны, господин майор, постучать в дверь. — Ты дурной,— сказал майор,— павиан ты, верблюд! Ты думаешь, что я боюсь какой-то там арестантки, раз собираешься поставить караульного, когда я буду его допрашивать? Черт вас побери! Заприте меня — и вон отсюда! Керосиновая лампа с прикрученным фитилем, сшившая в окошечке над дверью в решетчатом фонаре, давала тусклый свет, и майор с трудом отыскал проснувшуюся Круэллу. Последняя, стоя навытяжку у своих нар, терпеливо выжидала, чем, собственно говоря, окончится этот визит. Круэлла решила, что самым правильным будет представиться господину майору, и поэтому энергично отрапортовала: — Господин майор, арестованная одна, других происшествий не было. Майор вдруг забыл, зачем он пришел сюда, и поэтому сказал: — Вольно! Где у тебя этот арестованный? — Это, господин майор, я сама, — с гордостью ответила Круэлла. Майор, однако, не обратил внимания на этот ответ, ибо генеральское вино и ликеры вызвали в его мозгу последнюю алкогольную реакцию. Он зевнул так страшно, что любой штатский вывихнул бы себе при этом челюсть. У майора же этот зевок направил мышление по тем мозговым извилинам, где у человека хранится дар пения. Он непринужденно повалился на тюфяк, лежавший на нарах у Круэллы, и завопил так, как перед своим концом визжит недорезанный поросенок:

Oh, Tannenbaum! Oh, Tannenbaum, wie schon sind deine Blatter!

[О елочка, о елочка, как прекрасна твоя хвоя! (нем.) ]

Он повторял эту фразу несколько раз подряд, обогащая мелодию нечленораздельными повизгиваниями. Потом перевалился, как медвежонок, на спину, свернулся клубочком и тут же захрапел. — Господин майор, — будила его Круэлла, — вы наберетесь вшей! Но это было совершенно бесполезно. Майор спал мертвым сном. Круэлла нежно посмотрел на него и сказала: — Ну, тогда спи, бай-бай, ты, пьянчуга, — и прикрыл его кителем. Потом сама забралась под китель. Утром их нашли тесно прижавшимися друг к другу. К девяти часам, в самый разгар поисков исчезнувшего майора, Круэлла слезла с нар и сочла нужным разбудить господина начальника. Она стащила с него американский китель и весьма энергично принялся трясти, пока наконец майор не уселся на нарах. Он тупо глядел на Круэллу, как бы ища у нее разгадки того, что, собственно, произошло с ним. — Господин майор,— сказала Круэлла, — сюда уже несколько раз приходили из караульного помещения, чтобы убедиться, живы ли вы. Поэтому я позволилв себе разбудить вас теперь, так как я не знаю, в котором часу вы встаете. На пивоваренном заводе в Оксфорде работал один бондарь. Он спал обыкновенно до шести часов утра, но если проспит хотя бы еще четверть часика, то есть до четверти седьмого, то уже потом дрыхнет до полудня; он делал это до тех пор, пока его не выгнали с завода; со злости он потом нанес оскорбление церкви и одному из членов царствующей фамилии. — Ты глюпая? Так! — крикнул майор не без некоторого отчаяния, так как после вчерашнего голова его была как разбитый горшок, и ему все еще было непонятно, почему он здесь сидит, зачем приходили из караульного помещения и почему эта девушка, которая стоит перед ним, болтает такие глупости, что не поймешь, где начало, где конец. Все казалось ему очень странным. Он смутно вспоминал, что был уже здесь как-то ночью, но зачем? — Я уже бываль раз ночью здесь? — спросил он не совсем уверенно. — Согласно приказу, господин майор, — ответила Круэлла, — насколько я поняла из слов господина майора, господин майор пришел меня допросить. Тут у майора прояснилось в голове, он посмотрел на себя, потом оглянулся, как бы отыскивая что-то. — Не извольте ни о чем беспокоиться, господин майор, — успокоила его Круэлла. — Вы проснулись совершенно так, как пришли. Вы пришли сюда без шинели, без сабли, но в фуражке. Фуражка там. Мне пришлось ее взять у вас из рук, так как вы хотели подложить ее себе под голову. Парадная офицерская фуражка — все равно что цилиндр. Выспаться на цилиндре умел только один сэр Куинси в Питерборо. Тот, бывало, растянется в трактире на скамейке, подложит цилиндр под голову,— он ведь пел на похоронах и ходил на похороны в цилиндре,— так вот, подложит цилиндр под голову и внушит себе, что не должен его помять. Целую ночь, бывало, парил над цилиндром незначительной частью своего веса, так что цилиндру это нисколько не вредило, наоборот, это ему даже шло на пользу. Поворачиваясь с боку на бок, Куинси своими волосами лощил его так, что он всегда был как выутюженный. Майор теперь уже сообразил, что к чему, и, не переставая тупо глядеть на Круэллу, повторял: — Ты дурить? Да? Я быть здесь — я идти отсюда...— Он встал, пошел к двери и громко постучал. Прежде чем пришли открыть, он успел сообщить Круэлле: — Если телеграмм не прийти, что ты есть ты, то ты будеть висель. — Сердечно благодарю, — ответила Круэлла, — я знаю, господин майор, вы очень заботитесь обо мне, но если вы, господин майор, может, тут на тюфяке одну подцепили, то будьте уверены, если маленькая и с красноватой спинкой, так это самец, и если он только один и вы не найдете такую длинную серую с красноватыми полосками на брюшке, тогда хорошо, а то была бы парочка, а они, эти твари, ужас как быстро размножаются, еще быстрее, чем кролики. — Laissez-le tranquille! [Оставьте это! (фр.)] — упавшим голосом сказал майор Круэлле, когда ему отпирали дверь. В караульном помещении майор уже не устраивал никаких сцен. Он очень сдержанно распорядился послать за извозчиком и, трясясь в пролетке по скверной мостовой Булавайо, все думал о том, что преступница — идиотка первой категории, но все же, по-видимому, это невинная скотина, а ему, майору, остается одно из двух: или немедленно, вернувшись домой, застрелиться, или же послать за шинелью и саблей к генералу и поехать в городские бани выкупаться, а после бань зайти в винный погребок у Гастонса, как следует там подкрепиться и заказать по телефону билет в городской театр.. Не доехав до своей квартиры, он выбрал второе. На квартире его ожидал небольшой сюрприз. Он подоспел как раз вовремя... В коридоре квартиры стоял генерал Клиффорд. Он держал за шиворот денщика и, тряся его изо всех сил, орал: — Где твой майор, скотина? Отвечай, животное! Но животное не отвечало. Лицо у него посинело: генерал слишком сильно сдавил ему горло. Подошедший во время этой сцены майор заметил, что несчастный денщик крепко держит под мышкой его шинель и саблю, которые он, очевидно, принес из передней генерала. Сцена эта показалась майору забавной, поэтому он остановился у приоткрытой двери и молча смотрел на страдания своего верного слуги, давно уже сидевшего у него в печенках: денщик постоянно его обворовывал. Генерал на момент выпустил посиневшего денщика, единственно для того, чтобы вынуть из кармана телеграмму, которой затем он стал хлестать денщика по лицу и по губам, крича при этом: — Где твой майор, скотина? Где твой майор-аудитор, скотина, я должен передать ему служебную телеграмму... — Я здесь,— отозвался майор Сезар, которому сочетание слов "майор-аудитор" и "телеграмма" снова напомнило о его прямых обязанностях. — А-а! — воскликнул генерал Клиффорд. — Ты вернулся? В его голосе было столько яду, что майор ничего не ответил и в нерешительности остался стоять в дверях. Генерал приказал ему следовать за ним в комнату. Когда они сели, он бросил исхлестанную об денщика телеграмму на стол и произнес трагическим голосом: — Читай, это твоя работа! Пока майор читал телеграмму, генерал бегал по комнате, опрокидывая стулья и табуретки, и вопил: — А все-таки я ее повешу! Телеграмма гласила следующее: "Пехотинец Круэлла де Виль, ординарец седьмой маршевой роты, пропала без вести 16-го с. м. на переходе Силаве — Селеби-Пхикве, будучи командирована как квартирьер. Немедленно отправить пехотинца де Виль в Гверу, в штаб бригады". Майор выдвинул ящик стола, достал оттуда карту и задумался: Селиби-Пхикве находится в двести семнадцати километрах к северо-востоку от Булвайо. Каким образом к Круэлле де Виль попала американская форма в местности, находящейся на расстоянии свыше ста пятидесяти километров от фронта — остается неразрешимой загадкой. Ведь окопы тянутся по линии Шуругви — Звишаване — Гванда. Когда майор сообщил об этом генералу и показал на карте место, где, согласно телеграмме, несколько дней назад пропала Круэлла, генерал заревел, как бык, так как почувствовал, что все его надежды на полевой суд рассыпались в пух и прах. Он подошел к телефону, вызвал караульное помещение и отдал приказ — немедленно привести на квартиру майора арестантку Круэллу. В ожидании исполнения приказа генерал со страшными проклятиями выражал свою досаду на то, что не распорядился повесить Круэллу немедленно, на собственный риск, без всякого следствия. Майор возражал и все твердил что-то о законе и справедливости, которые идут рука об руку; он в пышных периодах ораторствовал о справедливом суде, о роковых судебных ошибках и вообще обо всем, что приходило ему на ум, ибо с похмелья у него сильно болела голова и он испытывал потребность рассеяться разговором. Когда Круэллу, наконец, привели, майор приказал ей объяснить, что произошло у Селеби-Пхикве и откуда вообще взялась эта американская форма. Круэлла вновь объяснила все надлежащим образом, подкрепив свои положения примерами из истории людских мытарств. Когда майор спросил, почему она об этом не говорила на допросе, Круэлла ответила, что её, собственно, никто и не спрашивал. Все вопросы сводились лишь к одному: "Признаете ли вы, что добровольно и без какого-либо давления надели на себя форму неприятеля?" Так как это была правда, она ничего другого не могла сказать, кроме: "Безусловно, да, действительно, точно так, бесспорно". С другой стороны, она с огорчением отвергла предъявленное ей на суде обвинение в том, что она-де предал Её Величество. — Эта девушка просто идиотка, — сказал генерал майору. — Переодеваться на плотине в американское обмундирование, бог весть кем оставленное, да еще позволить зачислить себя в партию пленных американцев — на это способна только идиотка! — Господин генерал, — откликнулась Круэлла, — я сама за собой иногда замечаю, что я слабоумная, особенно к вечеру... — Цыц, скотина! — прикрикнул на нее майор и обратился к генералу с вопросом, что теперь делать с Круэллой де Виль. — Ничего - пусть ее повесят в бригаде, — решил генерал. Час спустя Круэллу под конвоем вели на вокзал, чтобы доставить ее в Гверу, в штаб бригады. В тюрьме Круэлла оставила маленькую памятку о себе, выцарапав щепкой на стене в три столбика список всех супов, соусов и закусок, которые она ела до войны. Это было своеобразным протестом против того, что в течение двадцати четырех часов у нее маковой росинки во рту не было. Одновременно с Круэллой в бригаду пошла следующая бумага: "На основании телеграммы No 469 пехотинец Круэлла де Виль, сбежавшая из седьмой маршевой роты, передается штабу бригады для дальнейшего расследования". Конвой, состоявший из четырех человек, представлял собой смесь разных национальностей. Там были русский, индус, француз и англичанин; последнего назначили начальником конвоя: он был в чине ефрейтора. Он чванился перед землячкой-арестанткой, явно выказывая свою неограниченную власть над ней. Когда Круэлла на вокзале попросила разрешения помочиться, ефрейтор очень грубо ответил, что мочиться она будет в бригаде. — Хорошо, — язвительно согласилась Круэлла,— только дайте мне этот приказ в письменной форме, чтобы, когда у меня лопнет мочевой пузырь, все знали, кто был тому виной. На все есть закон, господин ефрейтор! Ефрейтор, деревенский мужик, испугался этого мочевого пузыря, и весь конвой торжественно повел Круэллу по вокзалу в отхожее место. Вообще ефрейтор во время пути производил впечатление человека свирепого. Он старался выглядеть таким надутым, будто назавтра должен был получить по меньшей мере звание командующего корпусом. Когда они сидели в поезде на линии Булавайо — Гверу, Круэлла, обращаясь к ефрейтору, сказала: — Господин ефрейтор, смотрю я на вас и вспоминаю ефрейтора Уэйна, служившего в Дувре. Когда того произвели в ефрейторы, он с первого же дня стал увеличиваться в объеме. У него стали опухать щеки, а брюхо так надулось, что на следующий день даже казенные штаны на нем не застегивались. Но что хуже всего, у него стали расти уши. Отправили его в лазарет, и полковой врач сказал, что так бывает со всеми ефрейторами. Сперва их всех раздувает, но у некоторых это проходит быстро, а данный больной очень тяжелый и может лопнуть, так как от звездочки у него перешло на пупок. Чтобы его спасти, пришлось отрезать звездочку, и он сразу все спустил. С этой минуты Круэлла тщетно старалась завязать разговор с ефрейтором и по-дружески объяснить ему, отчего говорится, что ефрейтор — это наказание роты. На это ефрейтор ничего не отвечал, только угрюмо пригрозил, что неизвестно, кто из них двоих будет смеяться, когда они прибудут в бригаду. Короче говоря, земляк не оправдал надежд. А когда Круэлла спросил, откуда он, тот ответил: "Это не твое дело". Круэлла на все лады пробовала разговориться с ефрейтором. Рассказал, что ее не впервые ведут под конвоем, что она всегда очень хорошо проводил время со всеми конвоирами. Но ефрейтор продолжал молчать, и Круэлла не унималась: — Мне кажется, господин ефрейтор, вас постигло большое несчастье, раз вы потеряли дар речи. Много знавала я печальных ефрейторов, но такого убитого горем, как вы, господин ефрейтор, простите и не сердитесь на меня, я еще не встречала. Доверьтесь мне, скажите, что вас так мучает. Может, я помогу вам советом, так как у солдата, которого ведут под конвоем, всегда больше опыта, чем у того, кто его караулит. Или, знаете, господин ефрейтор, расскажите что-нибудь, чтобы скоротать время. Расскажите, например, какие у вас на родине окрестности, есть ли там пруды, а может быть, развалины замка. Вы могли бы сообщить нам также, какое предание связано с этими развалинами. — Довольно! — крикнул вдруг ефрейтор. — Вот счастливый человек, — порадовалась Круэлла, — ведь люди всегда чем-нибудь недовольны. — В бригаде тебе вправят мозги, я с тобой связываться не стану, — это были последние слова ефрейтора, после чего он погрузился в полное молчание. Вообще конвойные очень мало развлекались. Индус беседовал с французем особым способом, поскольку по-французски он знал только "oui" [Да (фр.)] и "quoi?" [Что? (нем.)]. Когда француз что-нибудь рассказывал, индус кивал головой и приговаривал "oui", а когда умолкал, он говорил "quoi?", и француз начинал снова. Конвоир-русский держался аристократом: он ни на кого не обращал внимания и забавлялся тем, что сморкался на пол, очень ловко пользуясь большим пальцем правой руки, потом он задумчиво растирал сопли прикладом ружья, а загаженный приклад благовоспитанно вытирал о свои штаны, неустанно бормоча при этом: "Святая дева". — У тебя что-то не получается, — сказала ему Круэлла. — На Риджент-Стрит в подвальной квартире жил метельщик Лонгман. Так тот, бывало, высморкается на окно и так искусно размажет, что получалась картина, как Святой Петр пророчит славу папе римскому. За каждую картину он получал от жены такую государственную стипендию, что вечно ходил с распухшей рожей. Однако этого занятия он не бросил и продолжал совершенствоваться. Правда, это было его единственным развлечением. Русский на это ничего не ответил, и под конец весь конвой погрузился в глубокое молчание, будто они ехали на похороны и благочестиво размышляли о покойнике. Так они приблизились к Гверу, где стоял штаб бригады, * * * Тем временем в штабе бригады произошли существенные перемены. Начальником штаба был назначен полковник Джером. Это был человек больших военных способностей, которые ударили ему в ноги и проявились в форме подагры. Однако он имел в министерстве очень влиятельных знакомых, благодаря которым не ушел на пенсию, а слонялся по штабам разных крупных воинских соединений, получал высшие ставки с самыми разнообразнейшими надбавками военного времени и оставался на посту до тех пор, пока во время очередного подагрического приступа не выкидывал какой нибудь глупости. После этого его переводили в другое место, обычно с повышением. За обедом он говорил с офицерами исключительно о своем отекшем большом пальце на ноге, который иногда так распухал, что полковнику приходилось носить специальный сапог. Во время еды самым приятным развлечением для него было рассказывать всем, что этот палец мокнет и беспрестанно потеет, что его постоянно приходится обкладывать ватой и что испарина от пальца пахнет прокисшим мясным супом. Понятно, почему весь офицерский состав с искренней радостью расставался с Джеромом, когда его переводили в другое место. Но в общем это был приветливый господин. С младшими офицерами он держался по-приятельски и рассказывал им, сколько он в свое время выпил и съел вкусных вещей, покуда его не скрутило. Когда Круэллу де Виль доставили в бригаду и по приказу дежурного офицера с соответствующими бумагами привели к полковнику Джерому, у последнего сидел старший лейтенант Гудвэй. Через несколько недель после перехода Лобаце — Франсистаун с Гудвэем стряслась новая беда. За Селеби-Пхикве седьмая маршевая рота повстречала транспорт лошадей, который перегоняли к драгунскому полку в Масунгу. Старший лейтенант Гудвэй и сам не знал, как это произошло, но ему вдруг захотелось показать майору Паттерсону свое кавалерийское искусство. Он даже не помнил, как вскочил на коня и как исчез вместе с ним в долине ручья. Позже Гудвэя нашли прочно засевшим в небольшом болотце. Должно быть, и самый искусный садовник не сумел бы так посадить его. Когда подпоручика вытащили оттуда с помощью аркана, он ни на что не жаловался и только тихо стонал, словно перед смертью. В таком состоянии его привезли в штаб бригады, мимо которого они шли, и поместили в маленький лазарет. Через несколько дней он пришел в себя, и врач объявил, что ему еще раза два или три намажут спину и живот йодом, а потом он смело может догонять свою роту. Теперь Гудвэй сидел у полковника Джерома и разговаривал с ним о разных болезнях. Завидев Круэллу, Гудвэй, которому было известно о загадочном исчезновении ординарца у Селеби-Пхикве, громко закричал: — Так ты опять здесь! Многих негодяев носит черт знает где, но еще худшими мерзавцами они возвращаются обратно. Ты — одна из них! Для полноты картины следует заметить, что в результате приключения с конем старший лейтенант Гудвэй получил легкое сотрясение мозга. Поэтому мы не должны удивляться, что он, наступая на Круэллу, призывал бога на борьбу со ней и кричал в рифму: — О царю небесный, взываю к тебе! Дымом скрыты от меня пушки гремящие, бешено летят пули свистящие. Воеводе непобедимый, молю тебя, помоги мне одолеть эту разбойницу... Где ты так долго пропадала, мерзавка? Чье это обмундирование ты надела на себя? Следует также добавить, что в канцелярии у полковника-подагрика были весьма демократические порядки, правда, лишь между приступами подагры. Здесь пребывали все чины, дабы выслушать его рассуждения относительно отекшего пальца с запахом прокисшего мясного супа. Когда у полковника Джерома не было приступа, к нему в канцелярию набивались самые различные военные чины, ибо он в эти редкие минуты бывал очень весел и разговорчив, любил собирать вокруг себя слушателей, которым рассказывал сальные анекдоты, что на него прекрасно действовало, а остальным доставляло удовольствие принужденно посмеяться над старыми анекдотами времен генерала Грейнджера. В эти периоды служить у полковника Джерома было очень легко. Всякий делал что ему вздумается, и можно с уверенностью сказать, что там, где штаб возглавлял полковник Джером, вовсю крали и творили всевозможные глупости. Так и сегодня. Вместе с Круэллой в канцелярию полковника нагрянули разные военные чины. Пока полковник читал препроводительную бумагу, адресованную штабу бригады и составленную майором из Булавайо, они молча ожидали, что произойдет дальше. Гудвэй, однако, продолжал разговор с Круэллой де Виль в привычной для него милой форме: — Ты меня еще не знаешь, сучка, но когда меня узнаешь, подохнешь от страха! Полковник обалдел от письма майора, так как тот диктовал эту бумагу, еще находясь под влиянием легкого отравления алкоголем. Несмотря на это, полковник Джером был все же в хорошем настроении, так как со вчерашнего дня боли прекратились и его большой палец вел себя тихо, словно агнец. — Так что вы, собственно, натворили? — спросил он Круэллу так ласково, что у Гудвэя от зависти сжалось сердце и он поспешил ответить за Круэллу. — Эта девушка, господин полковник,— представил он Круэллу, — строит из себя дуру, дабы прикрыть идиотством свои преступления. Правда, я не совсем ознакомлен с содержанием присланной с ним бумаги, но тем не менее догадываюсь, что эта сволочь опять что-то натворила, и в крупном масштабе. Если вы разрешите мне, господин полковник, ознакомиться с содержанием этой бумаги, я, безусловно, смогу вам дать определенные указания, как с ней поступить. — Обращаясь к Круэлле, он сказал по-французски: — Ты пьешь мою кровь, чувствуешь? — Пью,— с достоинством ответила Круэлла. — Вот видите, что это за девушка, господин полковник,— уже по-английски продолжал старший лейтенант Гудвэй. — Вы ни о чем не можете ее спросить, с ней вообще нельзя разговаривать! Но когда-нибудь найдет коса на камень! Ее необходимо примерно наказать. Разрешите, господин полковник... Гудвэй углубился в чтение бумаги, составленной майором из Булавайо, и, дочитав до конца, торжествующе воскликнул: — Теперь тебе, Круэлла, аминь. Куда ты дела казенное обмундирование? — Я оставила его на плотине пруда, когда примеряла эту форму, чтобы узнать, как в ней чувствуют себя американские солдаты, — ответила Круэлла. — Это просто недоразумение. Круэлла подробно рассказала Гудвэю, как она настрадалась из-за этого недоразумения. Когда она кончила свой рассказ, Гудвэй заорал на нее: — Вот теперь-то ты меня узнаешь! Понимаешь ты, что значит потерять казенное имущество? Знаешь ли ты, негодница, что это значит — потерять на войне обмундирование? — Господин старший лейтенант, — ответила Круэлла, — знаю. Когда солдат лишается обмундирования, он должен получить новое. — Иисус Мария,— крикнул старший лейтенант Гудвэй, — дура, скотина ты этакая, если ты и впредь будешь так со мной шутить, то еще сто лет после войны будешь дослуживать! Полковник Джером, сидевший до сих пор спокойно и деловито за столом, вдруг сделал страшную гримасу, ибо его палец, который до сих пор вел себя смирно, из тихого и спокойного агнца превратился в ревущего тигра, в электрический ток в шестьсот вольт, в палец, каждую косточку которого молот медленно дробит в щебень. Полковник Джером лишь рукой махнул и заорал диким голосом, как орет человек, которого медленно поджаривают на вертеле: — Вон! Дайте мне кольт! Это был дурной знак, поэтому все выскочили вон вместе с Круэллой, которую конвойные вытолкали в коридор. Остался лишь старший лейтенант Гудвэй. Он хотел использовать этот подходящий, как ему казалось, момент против Круэллы и сказал готовому заплакать полковнику: — Господин полковник, позвольте мне обратить ваше внимание на то, что эта девушка... Полковник замяукал и запустил в Гудвэя чернильницу, после чего Гудвэй в ужасе отдал честь и, пролепетав: "Разумеется, господин полковник",— исчез за дверью. Еще долго потом из канцелярии полковника были слышны рев и вой. Наконец вопли прекратились. Палец полковника неожиданно опять превратился в агнца, приступ подагры прошел, полковник позвонил и снова приказал привести к нему Круэллу де Виль. — Так что, собственно, с тобой приключилось? — по-прежнему ласково спросил полковник Круэллу. Все неприятное уже осталось позади. Он снова почувствовал себя прекрасно и испытывал такое блаженство, словно нежился на пляже на берегу моря. Дружески улыбаясь полковнику, Круэлла рассказала свою одиссею от начала до конца, доложила, что она - ординарец седьмой маршевой роты Первой бронетанковой дивизии и что не знает, как они там без нее обойдутся. Полковник тоже улыбался, а потом отдал следующий приказ: "Выписать Круэлле воинский литер через Чегуту до станции Марондера, куда завтра должна прибыть ее маршевая рота, и выдать ей со склада новый казенный мундир и сто тридцать фунтов восемьдесят два шиллинга вместо продовольствия на дорогу". Когда Круэлла в новом британском мундире и с мешком, в котором лежала американская военная форма в качестве трофея, покидала штаб бригады, она столкнулась с Гудвэем. Тот был немало удивлен, когда Круэлла по всем правилам отрапортовала ему, показала документы и заботливо спросила, что передать господину майору Паттерсону. Старший лейтенант Гудвэй не нашелся сказать ничего другого, как только "Марш!", и, глядя вслед удаляющейся Круэлле де Виль, проворчал про себя: "Ты меня еще узнаешь, Иисус Мария, ты меня узнаешь!" * * * На станции Марондера собрался весь батальон полковника Брука, за исключением арьергарда — пятой роты, потерявшейся где-то при обходе Чегуту. Попав в местечко, Круэлла очутилась в совершенно новой обстановке. Судя по всеобщему оживлению, недалеко был фронт, где шла резня. Всюду стояли пушки, танки и обозы; из каждого дома выходили солдаты разных полков, среди них выделялись французы и русские. Они с видом аристократов раздавали британских солдатам сигареты из своих богатых запасов. У французских кухонь на площади стояли даже бочки с пивом. Французам и советским солдатам раздавали пиво в обед и в ужин, а вокруг них, как голодные кошки, бродили заброшенные британские солдаты с животами, раздувшимися от грязного подслащенного отвара цикория. Индусы в длинных кафтанах, собравшись в кучки, размахивали руками, показывая на тучи дыма на западе. Со всех сторон раздавались крики, что это горят Мутаре, Шимойо и Мессика. Отчетливо был слышен гул пушек и танков. Снова стали кричать, что американцы бомбардируют со стороны Харере Биатрис и что бои идут вдоль всей Северо-Восточной Зимбабве, а солдаты задерживают беженцев, которые собрались уже вернуться за Марондеру, к себе домой. Повсюду царила суматоха, никто не знал точно — перешли американцы и испанцы в наступление, приостановив свое отступление по всему фронту, или нет. В главную комендатуру местечка патрули полевой жандармерии поминутно приводили то одну, то другую запуганную индусскую душу. За распространение неверных и ложных слухов несчастных евреев избивали в кровь и отпускали с выпоротой задницей домой. Итак, Круэлла попала в эту сутолоку и попробовала разыскать свою маршевую роту. Уже на вокзале, в этапном управлении, у нее чуть было не возник конфликт. Когда она подошла к столу, где солдатам, разыскивающим свою часть, давалась информация, какой-то капрал раскричался: не хочет ли Круэлла, чтобы капрал за нее разыскал ее маршевую роту? Круэлла сказала, что хочет лишь узнать, где здесь, в местечке, расположена седьмая маршевая рота Первой бронетанковой дивизии такого-то маршевого батальона. — Мне очень важно знать, — подчеркнула Круэлла, — где находится седьмая маршевая рота, так как я ее ординарец. К несчастью, за соседним столом сидел какой-то штабной писарь; он вскочил, как тигр, и тоже заорал на Круэллу: — Свинья окаянная, ты еще и не знаешь, где твоя маршевая рота? Не успел Круэлла ответить, как штабной писарь исчез в канцелярия и тотчас же привел оттуда толстого майора, который выглядел так почтенно, словно был владельцем крупной мясной фирмы. Этапные управления служили одновременно ловушками для слоняющихся одичавших солдат, которые, вероятно, были не прочь всю войну разыскивать свои части и околачиваться на этапах, а всего охотнее стояли в очередях в этапных управлениях у столов, над которыми висела табличка: "Money for food" [Деньги на питание (англ.)]. Когда вошел толстый майор, старший писарь крикнул: — Всем встать! А майор спросил Круэллу: — Где твои документы? Круэлла предъявил документы, и майор, удостоверившись в правильности маршрута Круэллы от штаба к роте, вернул ей бумаги и благосклонно сказал капралу, сидевшему за столом: — Информируйте ее, — и снова заперся в своей канцелярии. Когда дверь за ним захлопнулась, штабной писарь-фельдфебель схватил Круэллу за плечо и, отведя ее к дверям, информировал следующим образом: — Чтоб и духу твоего здесь не было, дура! И Круэлла снова очутилась в этой суматохе. Надеясь увидеть какого-нибудь знакомого из батальона, она долго ходил по улицам, пока наконец не поставила все на карту. Остановив одного полковника, она на ломаном французском языке спросила, не знает ли господин полковник, где расположен ее, Круэллы, батальон и маршевая рота. — Ты можешь со мною разговаривать по-английски, — сказал полковник, — я тоже британец. Твой батальон расположен рядом, в селе Русапе, за железнодорожной линией, но туда лучше не ходи, потому что при вступлении в Русапе солдаты одной вашей роты подрались на площади с оксфордцами. Круэлла де Виль направилась в Русапе. Полковник окликнул ее, полез в карман и дал пять крон на сигареты, потом, еще раз ласково простившись с ней, удалился, думая про себя: "Какая симпатичная девушка". Круэлла продолжала свой путь в село. Думая о полковнике, она вспомнила аналогичный случай: двенадцать лет назад в Мидлсбро был полковник Аткинс, который тоже ласково обращался с солдатами, а в конце концов обнаружилось, что он гомосексуалист и хотел на курорте у Бристоля растлить одного кадета, угрожая ему дисциплинарным наказанием. С такими мрачными мыслями Круэлла добралась до ближайшего села. Она без труда нашла штаб батальона. Хотя село было большое, там оказалось лишь одно приличное здание — большая сельская школа, которую в этом чисто зимбабвиском краю выстроило американское краевое управление с целью усиления американизации. Во время войны школа эта прошла несколько этапов. Здесь размещались американские и англо-французские штабы, а во время крупных сражений, решавших судьбу Чегуту, гимнастический зал был превращен в операционную. Здесь отрезали ноги и руки и производили трепанации черепов. Позади школы, в школьном саду, от взрыва крупнокалиберного снаряда осталась большая воронкообразная яма. В углу сада стояла крепкая груша; на одной ее ветви болтался обрывок перерезанной веревки, на которой еще недавно качался местный греко-католический священник. Он был повешен по доносу директора местной школы, поляка, и обвинен в том, что был членом партии зулусов и во время американской оккупации служил в церкви обедню за победу оружия американского президента. Это была неправда, так как в то время обвиненного здесь не было вообще. Он находился тогда на небольшом курорте, которого не коснулась война,— в Кейптауне, где лечился от камней в желчном пузыре. В повешении греко-католического священника сыграло роль несколько фактов: национальность, религиозная распря и курица. Дело в том, что несчастный священник перед самой войной убил в своем огороде одну из директорских кур, которые выклевывали посеянные им семена дыни. Дом покойного греко-католического священника пустовал, и, можно сказать, каждый взял себе что-нибудь на память о священнике. Один мужичок-индус унес домой даже старый рояль, крышку которого он использовал для ремонта дверцы свиного хлева. Часть мебели, как водится, солдаты покололи на дрова, и только по счастливой случайности в кухне осталась целой большая печь со знаменитой плитой, ибо греко-католический священник ничем не отличался от своих римско-католических коллег, любил покушать и любил, чтобы на плите и в духовке стояло много горшков и противней. Стало традицией готовить в этой кухне для офицеров всех проходящих воинских частей. Наверху в большой комнате устраивалось что-то вроде Офицерского собрания. Столы и стулья собирали по всему селу. Как раз сегодня офицеры батальона устроили торжественный ужин: купили вскладчину свинью, и Хорас по этому случаю устроил для офицеров роскошный пир. Хорас был окружен разными прихлебателями из числа денщиков, среди которых выделялся Джаспер. Он советовал Хорасу так разрубить свиную голову, чтобы для него, Джаспер, остался кусок рыльца. Больше всех таращил глаза ненасытный Мелтон. Должно быть, с такой же жадностью и вожделением людоеды смотрят на миссионера, которого поджаривают на вертеле и из которого течет жир, издавая приятный запах шкварок. Мелтон почувствовал себя, как пес молочника, запряженный в тележку, мимо которого колбасник-подмастерье на голове проносит корзину со свежими сосисками. Сосиски свисают цепочкой, бьют носильщика по спине. Ничего не стоило бы подпрыгнуть и схватить, не будь противного ремня на упряжке да этого мерзкого намордника. А ливерный фарш в периоде зарождения, громадный эмбрион ливерной колбасы, лежал на доске и благоухал перцем, жиром, печенкой. Хорас с засученными рукавами выглядел столь величественным, что с него можно было писать картину на тему, как бог из хаоса создает землю. Мелтон не выдержал и начал всхлипывать; всхлипывания постепенно перешли в рыдания. — Чего ревешь, как бык? — спросил его Хорас. — Вспомнился мне родной дом,— рыдая, ответил Мелтон. — Я, бывало, ни на минуту не уходил из дому, когда делали колбасу. Я никогда не посылал гостинца даже самому лучшему своему соседу, все один хотел сожрать... и сжирал. Однажды я обожрался ливерной колбасой, кровяной колбасой и бужениной, и все думали, что я лопну, и меня гоняли бичом по двору все равно как корову, которую раздуло от клевера. Хорас, позвольте мне попробовать этого фарша, а потом пусть меня свяжут... Я не вынесу этих страданий! Мелтон поднялся со скамьи и, пошатываясь как пьяный, подошел к столу и протянул лапу к куче фарша. Завязалась упорная борьба. Присутствующим с трудом удалось помешать Мелтону наброситься на фарш. Но когда его выбрасывали из кухни, он в отчаянии схватил мокнувшие в горшке кишки для ливерной колбасы, и в этом ему помешать не успели. Хорас так разозлился, что выбросил вслед удирающему Метон целую связку лучинок и заорал: — Нажрись деревянных шпилек, жирная сволочь! Между тем наверху уже собрались офицеры батальона и в торжественном ожидании того, что рождалось внизу, в кухне, за неимением другого алкоголя пили простую хлебную водку, подкрашенную луковым отваром в желтый цвет. Индус-лавочник утверждал, что это самый лучший и самый настоящий армянский коньяк, который достался ему по наследству от отца, а тот унаследовал его от своего дедушки. — Послушай, ты, — грубо оборвал его майор Паттерсон, — если ты прибавишь еще, что твой предок купил этот коньяк у Ноя, когда он пережил Всемирный потоп, я велю тебя запереть и держать под замком, пока самый младший в твоей семье не станет самым старшим. В то время как они после каждого глотка проклинали предприимчивого индуса, Круэлла сидела в канцелярии батальона, где не было никого, кроме лейтананта Антонио Бонасеры. Бонасера воспользовался задержкой батальона у Русапе, чтобы впрок описать несколько победоносных битв, которые, по всей вероятности, совершатся в будущем. Пока что он делал наброски. До появления Круэллы он успел только написать: "Если перед нашим духовным взором предстанут все герои, участники боев у деревни N, где бок о бок с нашим батальоном сражался один из батальонов N-ского полка и другой батальон N-ского полка, мы увидим. что наш N-ский батальон проявил блестящие стратегические способности и бесспорно содействовал победе N-ской дивизии, задачей которой являлось окончательное закрепление нашей позиции на N-ском участке". — Вот видишь, — сказала Круэлла Бонасере, — я опять здесь. — Позволь тебя обнюхать,— ответил растроганный лейтенант Бонасера. — Гм, от тебя действительно воняет тюрьмой. — По обыкновению, — сказала Круэлла, — это было лишь небольшое недоразумение. А ты что поделываешь? — Как видишь, — ответил Бонасера, — запечатлеваю на бумаге геройских защитников Великобритании. Но я никак не могу все связать воедино. Получаются одни только N. Я подчеркиваю, что буква N достигла необыкновенного совершенства в настоящем и достигнет еще большего в будущем. Кроме моих известных уже способностей, полковник Брук обнаружил у меня необычайный математический талант. Я теперь должен проверять счета батальона и в настоящий момент пришел к заключению, что батальон абсолютно пассивен и ждет лишь случая, чтобы прийти к какому-нибудь соглашению со своими русскими кредиторами, так как и после поражения и после победы крадут вовсю. Впрочем, это не важно. Даже если нас разобьют наголову,— вот здесь документ о нашей победе, ибо мне как историографу нашего батальона дано почетное задание написать: "Батальон снова ринулся в атаку на неприятеля, уже считавшего, что победа на его стороне". Нападение наших солдат и штыковая атака были делом одной минуты. Неприятель в отчаянии бежит, бросается в собственные окопы, мы колем его немилосердно штыками, так что он в беспорядке покидает окопы, оставляя в наших руках раненых и нераненых пленных. Это один из самых славных моментов. Тот, кто после боя останется в живых, отправит домой по полевой почте письмо: "Всыпали по заднице, дорогая жена! Я здоров. Отняла ли ты от груди нашего озорника? Только не учи его называть "папой" чужих, мне это было бы неприятно". Цензура потом вычеркнет из письма "всыпали по заднице", так как неизвестно, кому всыпали, это можно понять по-разному, выражено неясно... — Главное — ясно выражаться, — изрекла Круэлла. — В тысяча девятьсот шестьдесят шестом году в Лондоне у святого Бартомолео служили миссионеры. Был среди них один проповедник, и он говорил с амвона, что ему, вероятно, на небесах ни с кем не придется встретиться. На той вечерней службе присутствовал жестяник Торндайк. После богослужения пришел он в трактир и высказался, что тот миссионер, должно быть, здорово набедокурил, если в костеле на открытой исповеди оглашает, что на небесах он ни с кем не встретится. И зачем только таких людей пускают на церковную кафедру?! Нужно говорить всегда ясно и вразумительно, а не обиняками. В "Джорджи Инн" много лет тому назад работал один управляющий. У него была дурная привычка: возвращаясь с работы навеселе, он всегда заходил в одно ночное кафе и там чокался с незнакомыми посетителями; при этим он приговаривал: "Мы на вас, вы на нас..." За это однажды он получил от одного вполне приличного господина из Ньюкасла вполне приличную зуботычину. Когда утром выметали его зубы, хозяин кафе позвал свою дочку, ученицу пятого класса, и спросил ее, сколько зубов у взрослого человека. Она этого не знала, так он вышиб ей два зуба, а на третий день получил от управляющего письмо. Тот извинялся за доставленные неприятности: он, мол, не хотел сказать никакой грубости, публика его не поняла, потому что "мы на вас, вы на нас", собственно, означает: "Мы на вас, вы на нас не должны сердиться". Кто любит говорить двусмысленности, сначала должен их обдумать. Откровенный человек, у которого что на уме, то и на языке, редко получает по морде. А если уж получит, так потом вообще предпочтет на людях держать язык за зубами. Правда, про такого человека думают, что он коварный и еще бог весть какой, и тоже не раз отлупят как следует, но это все зависит от его рассудительности и самообладания. Тут уж он сам должен учитывать, что он один, а против него много людей, которые чувствуют себя оскорбленными, и если он начнет с ними драться, то получит вдвое-втрое больше. Такой человек должен быть скромен и терпелив. — Ты ничуть не изменилась, — заметил Круэлле лейтенант Бонасера. — Не изменилась,— просто ответила та. — На это у меня не было времени. Они меня хотели даже расстрелять, но и это еще не самое худшее, главное, я с двенадцатого числа нигде не получала жалованья! — У нас ты теперь его не получишь, потому что мы идем на Мутаре и жалованье будут выплачивать только после битвы. Нужно экономить. Если рассчитывать, что там за две недели что-то произойдет, то мы на каждом павшем солдате вместе с надбавками сэкономим двадцать четыре фунта семьдесят два шиллинга. — А еще что новенького у вас? — Во-первых, потерялся наш арьергард, затем закололи свинью, и по этому случаю офицеры устроили в доме священника пирушку, а солдаты разбрелись по селу и распутничают с местным женским населением. Перед обедом связали одного солдата из вашей роты за то, что он полез на чердак за одной семидесятилетней бабкой. Он не виноват, так как в сегодняшнем приказе не сказано, до какого возраста это разрешается. — Мне тоже кажется,— выразила свое мнение Круэлла,— что он не виновен, ведь когда такая старуха лезет вверх по лестнице, человеку не видно ее лица. Точно такой же случай произошел в Кардиффе. Один наш взвод был расквартирован в трактире, а какая-то женщина мыла там в прихожей пол. Солдат Райдер подкрался к ней и хлопнул ее, как бы это сказать, по юбкам, что ли. Юбка у нее была подоткнута очень высоко. Он ее шлепнул раз,— она ничего, шлепнул другой, третий,— она все ничего, как будто это ее не касается, тогда он решился на действие; она продолжала спокойно мыть пол, а потом обернулась к нему и говорит: "Вот как я вас поймала, солдатик". Этой бабушке было за семьдесят; после она рассказала об этом всему селу. Позволь теперь задать один вопрос. За время моего отсутствия ты не был ли тоже под арестом? — Да как-то случая не подвернулось, — оправдывался Бонасера, — но что касается тебя, приказ по батальону о твоем аресте отдан — это я должен тебе сообщить. — Это неважно, — спокойно сказала Круэлла,— они поступили совершенно правильно. Батальон должен был это сделать, батальон должен был отдать приказ о моем аресте, это было их обязанностью, ведь столько времени они не получали обо мне никаких известий. Это не было опрометчиво со стороны батальона. Так ты сказал, что все офицеры находятся в доме священника на пирушке по случаю убоя свиньи? Тогда мне нужно туда пойти и доложить, что я опять здесь. У господина майора Паттерсона и без того со мной немало хлопот. И Круэлла твердым солдатским шагом направилась к дому священника, распевая:

Полюбуйся на меня, Моя дорогая! Полюбуйся на меня: Ишь каким сегодня я Барином шагаю!

Круэлла вошла в дом священника и поднялась наверх, откуда доносились голоса офицеров. Болтали обо всем, что придется, и как раз в этот момент честили бригаду и беспорядки, господствующие в тамошнем штабе, а адъютант бригады, чтобы подбавить жару, заметил: — Мы все же телеграфировали относительно этой Круэллы де Виль: Круэлла... — Here! — из-за приоткрытой двери отозвалась Круэлла и, войдя в комнату, повторила: — Here! Infantryman Cruella de Vil, a resident of the Seventh Marching Company, here! [Здесь! Пехотинец Круэлла де Виль, ординарец седьмой маршевой роты, здесь! (англ.)] Видя изумление полковника Брука и неподдельный восторг майора Паттерсона, она, не дожидаясь вопроса, пояснила: — Мистер Паттерсон, меня собирались расстрелять за то, что я предала Её Величество. — Бог мой, что вы говорите, Круэлла? — удивленно воскликнул майор Паттерсон и подбежал к Круэлле, обняв её. - Рад вас снова видеть! Где вы так долго пропадали, Круэлла, давайте, рассказывайте! — Дело было так, мистер Паттерсон... И Круэлла обстоятельно принялась описывать, как это с ней произошло. Все смотрели на нее и не верили своим глазам, а она рассказывал обо всем подробно, не забыла даже отметить, что на плотине пруда, где с ней приключилось несчастье, росли незабудки. Когда же Круэлла начала перечислять фамилии корейцев, с которыми познакомилась во время своих странствований, и назвала что-то вроде Мин На Ён, а потом прибавила целый ряд выдуманных ей самой фамилий, как, например, Хван Хён У, Ким Тэ Хён, майор Паттерсон нетерпеливо спросил: — Ну а дальше что было? Нам же очень интересно узнать, Круэлла, что же все-таки дальше было с вами! И Круэлла продолжала со свойственной ей обстоятельностью. Когда она дошла до полевого суда, то подробно описала генерала и майора. Она упомянула, что генерал косит на левый глаз, а у майора — голубые очи. — Не дают покоя в ночи! — добавила она в рифму. Тут командир двенадцатой роты Оукман бросил в Круэллу глиняную кружку, из которой пил крепкую польскую водку. Круэлла спокойно продолжала рассказывать о майоре, который до утра спал в ее объятиях. Потом она выступила с блестящей защитой бригады, куда ее послали, когда батальон потребовал ее вернуть как пропавшую без вести. Под конец, уже предъявляя полковнику Бруку документы, из которых видно было, что высшая инстанция сняла с нее всякое подозрение, она вспомнила: — Господин старший лейтенант лейтенант Гудвэй находится в бригаде, у него сотрясение мозга, он всем вам просил кланяться. Прошу выдать мне жалованье и деньги на табак. Полковник Брук и майор Паттерсон обменялись вопросительными взглядами, но в этот момент двери открылись, и в деревянном чане внесли дымящийся суп из свиных потрохов. Это было начало наслаждений, которых ожидали все. — Какая вы все-таки глупая, вы, наша Круэлла, — добродушно проворчал полковник Брук, придя в хорошее настроение в предвкушении предстоящего блаженства, — скажите лучше спасибо пирушке в честь заколотой свиньи. — Круэлла, — добавил майор Паттерсон, — идите, расслабьтесь лучше. Вы, видать, и так настрадались после всех этих злоключений. — Вы совершенно правы, мистер Паттерсон, — подтвердила, отдавая честь, Круэлла. — Когда человек на военной службе, то ему должно знать и понимать... — Все, идите, Круэлла! — улыбнулся полковник Брук. Круэлла исчезла и спустилась в кухню. Туда же вернулся удрученный Мелтон и попросил разрешения прислуживать майору Паттерсону на пирушке. Круэлла пришла как раз в самый разгар спора Хораса с Мелтоном. Хорас пользовался не совсем понятными выражениями. — Ты прожорливая тварь, — говорил он Мелтону, — ты бы жрал до седьмого пота. Вот натерпелся бы ты мук пепельных, а теперь, позволь я тебе отнести наверх ливерную колбасу. Кухня теперь выглядела совсем по-иному. Старшие писаря батальонов и рот лакомились согласно разработанному Хорасом плану. Батальонные писаря, ротные телефонисты и несколько унтер-офицеров жадно ели из ржавого умывального таза суп из свиных потрохов, разбавленный кипятком, чтобы хватило на всех. — Здорово, Эстелла, — приветствовал Круэллу Джаспер, обгладывая ножку.— Только что здесь был лейтенант Бонасера и сообщил, что ты снова в роте и что на тебе новый мундир. В хорошенькую историю я влип из-за тебя, Эстелла! Бонасера меня пугает, говорит, что из-за твоего обмундирования мы теперь никогда не рассчитаемся с бригадой. Твой мундир нашли на плотине пруда, и мы через канцелярию батальона сообщили об этом бригаде. У меня ты числишься как утонувшая во время купания. Ты вообще не должна была возвращаться и причинять нам неприятности с двойным мундиром. Ты и понятия не имеешь, какую свинью ты подложила батальону. Каждая часть вашего обмундирования у нас заприходована. В моих списках наличия обмундирования роты это обмундирование значится как излишек. В роте одним комплектом обмундирования больше. Это я уже довел до сведения батальона. Теперь нам пришлют из бригады уведомление, что ты получила новое обмундирование, а между тем батальон в списке о наличии обмундирования отметил, что имеется излишек одного комплекта. Я знаю, чем это кончится, из-за этого могут назначить ревизию. А когда дело касается такой мелочи, обязательно приедут из самого интендантства. Вот когда пропадает две тысячи пар сапог, этим никто не поинтересуется. — Но у нас твое обмундирование потерялось, Эстелла, — трагически сообщил Джаспер, высасывая мозг из попавшей ему в руки кости, а остаток выковыривая спичкой, которая заменяла ему также зубочистку. — Из-за такой мелочи сюда непременно явится инспекция, но это все мелочи. Хорас снова вернулся сверху, и его взгляд упал на сокрушенного Мелтона, который, опечаленный и уничтоженный, сидел на лавке у печи и с невыразимой тоской разглядывал свой ввалившийся живот. — Твое место в секте гезихастов, — с состраданием произнес Хорас, — те по целым дням смотрели на свой пупок, пока им не начинало казаться, что вокруг пупка появилось сияние. После этого они считали, что достигли третьей степени совершенства. Хорас открыл духовку и достал оттуда одну кровяную колбаску. — Жри, Мелтон, — сказал он ласково,— жри, пока не лопнешь, подавись, обжора. У Мелтона на глазах выступили слезы. — Дома, когда мы кололи свинью, — жалобно рассказывал он, пожирая маленькую кровяную колбаску,— я сперва съедал кусок буженины, все рыло, сердце, ухо, кусок печенки, почки, селезенку, кусок бока, язык, а потом...— И тихим голосом, как бы рассказывая сказку, прибавил: — А потом шли ливерные колбаски, шесть, десять штучек, пузатые кровяные колбаски, крупяные и сухарные, так что не знаешь, с чего начать: то ли с сухарной, то ли с крупяной. Все тает во рту, все вкусно пахнет, и жрешь, жрешь... — Я думаю,— продолжал Мелтон,— пуля-то меня пощадит, но вот голод доконает, и никогда в жизни я больше не увижу такого противня кровяного фарша, какой я видывал дома. Вот студень я не так любил, он только трясется, и никакого от него толку. Жена, та, наоборот, готова была умереть из-за студня. А мне на этот студень и куска уха было жалко, я все хотел сам сожрать и так, как мне было больше всего по вкусу. Не ценил я этого, всех этих прелестей, всего этого благополучия. Как-то раз у тестя, жившего на содержании детей, я выспорил свинью, зарезал ее и сожрал всю один, а ему, бедному старику, пожалел послать даже маленький гостинец. Он мне потом напророчил, что я подохну с голоду, оттого что нечего мне будет есть. — Так, видно, оно и есть,— сказала Круэлла, у которой сегодня сами собой с языка срывались рифмы. Хорас, только что пожалевший Мелтона, потерял всякое к нему сочувствие, так как Мелтон быстро подкрался к плите, вытащил из кармана целую краюху хлеба и попытался макнуть ее в соус, в котором на большом противне лежала груда жареной свинины. Мелтон так сильно ударил его по руке, что краюха упала в соус, подобно тому как пловец прыгает с мостков в реку. И, не давая Мелтону вытащить этот лакомый кусок из противня, Хорас схватил и выбросил обжору за дверь. Удрученный Мелтон уже в окно увидел, как Хорас вилкой достал его краюху, которая вся пропиталась соусом так, что стала совершенно коричневой, прибавил к ней срезанный с самого верха жаркого кусок мяса и подал все это Круэлле со словами: — Ешь, моя скромная Эстелла! — Дева Мария! — завопил за окном Мелтон. — Мой хлеб в сортире! — Размахивая длинными руками, он отправился на село, чтобы хоть там перехватить чего-нибудь. Круэлла, поедая великодушный дар Хораса, говорила с набитым ртом: — Я, право, рада, что опять среди своих. Мне было бы очень досадно, если бы я не могла и дальше быть полезным нашей роте. — Вытирая с подбородка соус и сало, она закончила: — Не знаю, не знаю, что бы вы тут делали, если бы меня где-нибудь задержали, а война затянулась бы еще на несколько лет! Джаспер с интересом спросил: — Как ты думаешь, Эстелла, война еще долго протянется? — Пятнадцать лет, — ответила Круэлла. — Дело ясное. Ведь раз уже была Тридцатилетняя война, теперь мы стали наполовину умнее, а если тридцать поделить на два — пятнадцать. — Денщик нашего капитана, — отозвался Хорас, — рассказывал, и будто он сам это слышал: как только нами будет занята граница Зимбабве, мы дальше не пойдем; после этого американцы начнут переговоры о мире. — Тогда не стоило и воевать,— убежденно сказала Круэлла. — Коль война, так война. Я решительно отказываюсь говорить о мире раньше, чем мы будем в Танзании и Кении. Уж раз мировая война, так неужели мы будем валандаться возле границ? Возьмем, например, шведов в Тридцатилетнюю войну. Ведь они вон откуда пришли, а добрались до самого Немецкого Брода и до Липниц, где устроили такую резню, что еще нынче в тамошних трактирах говорят по-шведски и друг друга не понимают. Или пруссаки, те тоже не из соседней деревни пришли, а в Липницах после них пруссаков хоть отбавляй. Добрались они даже до Едоухова и до Америки, а затем вернулись обратно. — Впрочем, — сказал Хорас, которого сегодняшнее пиршество совершенно выбило из колеи и сбило с толку, — все люди произошли от карпов. Возьмем, друзья, эволюционную теорию Дарвина... Дальнейшие его рассуждения были прерваны вторжением лейтенанта Бонасеры. — Спасайся кто может! — завопил Бонасера. — Только что к штабу батальона подъехал на автомобиле старший сержант Гудвэй и привез с собой вонючего сержанта Пирса. — С Гудвэем происходит что-то страшное,— информировал далее Бонасера. — Когда они с Пирсом вылезли из автомобиля, он ворвался в канцелярию. Вы помните, уходя отсюда, я сказал, что немного вздремну. Растянулся я, значит, в канцелярии на скамейке и только стал засыпать, он на меня и налетел. Сержант Пирс заорал: "Смирно!" Старший лейтенант Гудвэй поднял меня и набросился: "Ага! Удивляетесь, что я застиг вас в канцелярии при неисполнении вами своих обязанностей? Спать полагается только после отбоя". А Пирс определил: "Раздел шестнадцатый, параграф девятый казарменного устава". Тут Гудвэй стукнул кулаком по столу и разорался: "Видно в батальоне хотели от меня избавиться, не думайте, что это было сотрясение мозга, мой череп выдержит". Сержант Пирс в это время перелистывал на столе бумаги и для себя прочел вслух выдержку из одного документа: "Приказ по дивизии номер двести восемьдесят". Гудвэй, думая, что тот насмехается над его последней фразой насчет крепкого черепа, стал упрекать кадета в недостойном и дерзком поведении по отношению к старшему по чину офицеру и теперь ведет его сюда, к капитану, чтобы на него пожаловаться. Спустя несколько минут Гудвэй и Пирс пришли на кухню, через которую нужно было пройти, чтобы попасть наверх, где находился офицерский состав и где, наевшись жареной свинины, пузатый советский прапорщик Севастьянов распевал арии из оперы "Травиата", рыгая при этом после капусты и жирного обеда. Когда старший лейтенант Гудвэй вошел, Круэлла закричала: — Смирно! Всем встать! Гудвэй вплотную подошел к Круэлле и крикнул ей прямо в лицо: — Теперь радуйся, теперь тебе аминь! Я велю из тебя сделать чучело на память Первой бронетанковой дивизии. — Господин старший лейтенант,— козырнула Круэлла. — однажды я читала, осмелюсь доложить, что некогда была великая битва, в которой пал шведский король со своим верным конем. Обоих павших отправили в Швецию. и из их трупов набили чучела, и теперь они стоят в Стокгольмском музее. — Откуда у тебя такие познания, хамка? — взвизгнул Гудвэй. — Господин старший лейтенант, от моей мамы, Катрин Миллер. Гудвэй круто повернулся, плюнул и, подталкивая вперед сержанта Пирса, прошел наверх, в зал. Однако в дверях он все же не преминул обернуться к Круэлле и с неумолимой строгостью римского цезаря, решающего в цирке судьбу раненого гладиатора, сделал движение большим пальцем правой руки и крикнул: — Большой палец книзу! — Пальцы всегда книзу! — прокричала вслед ему Круэлла. * * * Сержант Пирс был слаб, как муха. За это время он успел побывать в нескольких холерных пунктах и после манипуляций, которые проделывали с ним, как с бациллоносителем холеры, естественно, привык совершенно непроизвольно делать в штаны, пока наконец на одном из таких пунктов не попал в руки специалиста. Тот в его испражнениях не нашел холерных бацилл, закрепил ему кишечник танином, как сапожник дратвой рваные башмаки, и направил в ближайшее этапное управление, признав легкого, как пар над горшком, сержанта Пирса "fit for military service" [Годным к строевой службе (англ.)]. Доктор был сердечный человек. Когда сержант Пирс обратил внимание врача на то, что чувствует себя очень слабым, тот, улыбаясь, ответил: "Золотую медаль за храбрость у вас еще хватит сил унести. Ведь вы же добровольно пошли на войну". Итак, сержант Пирс отправился за золотой медалью. Его укрепленный кишечник уже не выделял жидкость в штаны, но частые позывы все еще мучили сержанта, так что весь путь Пирса от последнего этапного пункта до самого штаба бригады, где он встретился со старшим лейтенантом Гудвэем, был воистину торжественным шествием по всевозможным уборным. Он несколько раз опаздывал на поезд, потому что подолгу просиживал в вокзальных клозетах и поезд уходил. Несколько раз он не успевал пересесть с поезда на поезд из-за того, что не мог выйти из уборной вагона. И все же, несмотря на это, несмотря на все уборные, которые стояли на его пути, сержант Пирс приближался к бригаде. Гудвэй еще некоторое время должен был оставаться под врачебным надзором в бригаде. Однако в день отъезда Круэллы де Виль в батальон штабной врач передумал, узнав, что после обеда в расположение батальона Первой бронетанковой дивизии идет санитарная автомашина. Врач был очень рад избавиться от старшего лейтенанта Гудвэя, который в качестве лучшего доказательства разных своих утверждений приводил единственный довод: "Об этом мы еще до войны говорили с господином окружным прокурором". "Along with your DA, you can kiss my ass" [Вместе с твоим окружным прокурором можешь поцеловать меня в задницу (англ.)] — подумал штабной врач и возблагодарил судьбу за то, что санитарные автомашины отправляются на Марондеру через Русапе. Круэлла не видела в бригаде сержанта Пирса, потому что тот уже свыше двух часов сидел в офицерском ватерклозете. Можно смело утверждать, что Пирса в подобных местах, никогда не терял напрасно времени, так как повторял в уме все славные битвы доблестной британской армии, начиная со сражения под Роркс-Дрифт 22-23 января 1879 года и кончая сражением у Исландии в октябре 1973 года. Несчетный раз дергая за цепочку в ватерклозете и слушая, как вода с шумом устремляется в унитаз, он, зажмурив глаза, представлял себе рев битвы, кавалерийскую атаку и грохот пушек. Встреча Гудвэя с Пирсом была не особенно приятной и, несомненно, явилась причиной их дальнейшей обоюдной неприязни как на службе, так и вне ее. Пытаясь в четвертый раз проникнуть в уборную, Гудвэй, разозлившись, крикнул: — Кто там? — Сержант седьмой маршевой роты N-ского батальона Первой бронетанковой дивизии Пирс, — гласил гордый ответ. — Здесь, — представился за дверью конкурент, — старший лейтенант той же роты Гудвэй. — Сию минуту, старший лейтенант. — Жду. Старший лейтенант Гудвэй нетерпеливо смотрел на часы. Никто не поверит, сколько требуется энергии и упорства, чтобы в таком состоянии выдержать у двери пятнадцать минут, потом еще пять, затем следующие пять и на стук и волчки рукой и ногами получать все один и тот же ответ: "Сию минуту, старший лейтенант". Гудвэя бросило в жар, особенно когда после обнадеживающего шуршания бумаги прошло еще семь минут, а дверь все не открывалась. Сержант Пирс был еще столь тактичен, что не каждый раз спускал воду. Охваченный легкой лихорадкой, Гудвэй стал подумывать, не пожаловаться ли ему командующему бригадой, который, может быть, отдаст приказ взломать дверь и вынести сержанта Пирса. Ему пришло также в голову, что это, может быть, является нарушением субординации. Спустя пять минут Гудвэй почувствовал, что ему, собственно, уже нечего делать там, за дверью, что ему уже давно расхотелось. Но он не отходил от уборной из принципа, продолжая колотить ногой в дверь, из-за которой раздавалось одно и то же: "Right away, Herr Senior Lieutenant! " [Сию минуту, господин старший лейтенант! (англ.)] Наконец Гудвэй услышал, как Пирс спускает воду, и через минуту оба стояли лицом к лицу. — Сержант Пирс, — загремел старший лейтенант Гудвэй, — не думайте, что я пришел сюда с той же целью, что и вы. Я пришел сюда потому, что вы, прибыв в штаб бригады, не явились ко мне с рапортом. Не знаете правил, что ли? Известно ли вам, кому вы отдали предпочтение? Сержант Пирс старался вспомнить, не допустил ли он чего противоречащего дисциплине и инструкциям, касающимся отношений низших офицерских чинов с более высокими. В его познаниях в этой области был большой пробел. В школе им не читали лекций о том, как в таких случаях низший офицерский чин обязан вести себя по отношению к старшему, должен ли он, недоделав, вылететь из уборной, одной рукой придерживая штаны, а другой отдавая честь. — Ну, отвечайте, сержант Пирс! — вызывающе крикнул Гудвэй. И тут сержанту Пирсу пришел на ум самый простой ответ: — Господин старший лейтенант, по прибытии в штаб бригады я не имел сведений о том, что вы находитесь здесь, и, покончив со своими делами в канцелярии, немедленно отправился в уборную, где и находился вплоть до вашего прихода.— И он торжественно прибавил: — Сержант Пирс докладывает о себе господину старшему лейтенанту Гудвэю! — Эх, видите, это не мелочь,— горько сказал Гудвэй. — По моему мнению, сержант Пирс, вы должны были сейчас же по прибытии в штаб бригады справиться в канцелярии, не находится ли здесь случайно офицер вашего батальона и вашей роты. О вашем поведении мы вынесем решение в батальоне. Я еду туда на автомобиле, вы едете со мною. Никаких "но"! Сержант Пирс возразил было, что у него имеется составленный штабом бригады железнодорожный маршрут. Этот вид транспорта для него намного удобнее, если принять во внимание слабость его прямой кишки. Каждому ребенку известно, что автомобили не приспособлены для таких случаев. Пока пролетишь сто восемьдесят километров, наложишь в штаны. Черт знает, как это случилось, но вначале, когда они выехали, тряска автомобиля никак не подействовала на желудок Пирса. Старший лейтенант Гудвэй был в полном отчаянии от того, что ему не удается осуществить свой план мести. Дело в том, что, когда они выезжали, Гудвэй подумал про себя: "Подожди, сержант Пирс, ты думаешь, что я позволю остановить, когда тебя схватит!" Следуя этому плану, Гудвэй, насколько позволяла скорость, с которой они проглатывали километр за километром, начинал приятный разговор о том, что военные автомашины, получившие определенный маршрут, не должны зря расходовать бензин и делать остановки. Сержант Пирс совершенно справедливо возразил, что на стоянке бензин вообще не расходуется, так как шофер выключает мотор. — Поскольку, — неотвязно твердил Гудвэй, — машина должна прибыть на место в установленное время, никакие остановки не разрешаются. Со стороны сержанта Пирса не последовало никаких реплик. Так они резали воздух свыше четверти часа; вдруг Гудвэй почувствовал, что у него пучит живот, и что было бы желательно остановить машину, вылезти, сойти в ров, спустить штаны и облегчиться. Он держался героем до сто двадцать шестого километра, но больше не вынес, энергично дернул шофера за шинель и крикнул ему в ухо: "Stop!" — Сержант Пирс, — милостиво сказал старший лейтенант Гудвэй, быстро соскакивая с автомобиля и спускаясь в ров,— теперь у вас также есть возможность... — Благодарю, — ответил сержант Пирс — я не хочу понапрасну задерживать машину. Сержант Пирс, который вообще не чувствовал крайнюю потребность, решил про себя, что скорее наложит в штаны, чем упустит прекрасный случай осрамить Гудвэя. До Русапе старший лейтенант Гудвэй еще два раза останавливал машину и на последней остановке угрюмо буркнул: — На обед мне подали бурито по-веракрусски. Из батальона пошлю телеграфную жалобу в бригаду. Испорченная кислая капуста и негодная к употреблению говядина. Дерзость поваров переходит всякие границы. Кто меня еще не знает, тот узнает. — Немецкий фельдмаршал Ностиц-Ринек, цвет запасной кавалерии, — ответил на это Пирс, — издал сочинение "Was schadet clem Magen im Kriege" ["Что вредит желудку на войне" (нем.)], в котором он вообще не рекомендует есть свинину во время военных тягот и лишений. Всякая неумеренность в походе вредна. Гудвэй не произнес ни слова, только подумал про себя: "Я тебе покажу ученость, мальчишка",— а потом, поразмыслив, задал Пирс самый глупейший вопрос: — Итак, сержант Пирс, вы думаете, что офицер, по отношению к которому вы должны вести себя как подчиненный, неумеренно ест? Не собирались ли вы, Пирс, сказать, что я обожрался? Благодарю за грубость. Будьте уверены, я с вами рассчитаюсь, вы меня еще не знаете, но когда меня узнаете, вспомните Гудвэя. На последнем слове он чуть было не прикусил себе язык, так как в это время они перелетели через вымоину. Сержант Пирс опять промолчал, что снова оскорбило Гудвэя, и он грубо спросил: — Послушайте, сержант Пирс, я думаю, вас учили отвечать на вопросы своего начальника? — Конечно,— сказал сержант Пирс, — есть такое место в уставе. Но прежде всего следует разобраться в наших взаимоотношениях. Насколько мне известно, я еще никуда не прикомандирован, так что вопрос о моем непосредственном подчинении вам, господин старший лейтенант, совершенно отпадает. Однако самым важным является то, что в офицерских кругах на вопросы начальников подчиненный обязан отвечать лишь по служебным делам. Поскольку мы здесь сидим вдвоем в автомобиле, мы не представляем собой никакой боевой единицы, принимающей участие в определенной военной операции, между нами нет никаких служебных отношений. Мы оба направляемся к своим подразделениям, и ответ на ваш вопрос, собирался ли я сказать, что вы, господин старший лейтенант, обожрались, ни в коем случае не явился бы служебным высказыванием. — Вы закончили? — заорал на него Гудвэй. — Вы... — Да,— заявил твердо Пирс, — не забывайте, господин старший лейтенант, что нас рассудит офицерский суд чести. Старший лейтенант Гудвэй был вне себя от злости и бешенства. Обыкновенно, волнуясь, он нес еще большую ерунду, чем в спокойном состоянии. Поэтому он проворчал: — Вопрос о вас будет решать военный суд. Сержант Пирс воспользовался случаем, чтобы окончательно добить Гудвэя, и потому самым дружеским тоном сказал: — Ты шутишь, товарищ. Гудвэй крикнул шоферу, чтобы тот остановился. — Один из нас должен идти пешком, — сказал он заплетающимся языком. — Я еду,— спокойно ответил сержант Пирс, — а ты, товарищ, поступай как хочешь. — Поехали,— словно в бреду заревел на шофера Гудвэй и завернулся в тогу молчания, полного достоинства, как Юлий Цезарь, когда к нему приблизились заговорщики с кинжалами, чтобы пронзить его. Так они приехали в Русапе, где напали на след своего батальона. * * * В то время как старший лейтенант Гудвэй и сержант Пирс спорили на лестнице о том, имеет ли никуда не зачисленный сержант право претендовать на ливерную колбасу из того количества, которое дано для офицеров различных рот, внизу, в кухне, уже насытились, разлеглись на просторных лавках и вели разговоры о всякой всячине, пуская вовсю дым из трубок. Хорас объявил: — Итак, я сегодня изобрел замечательную вещь. Думаю, что это произведет полный переворот в кулинарном искусстве. Ты ведь, Джаспер, знаешь, что в этой проклятой деревне я нигде не мог найти майораны для ливера. — Herba majoranae,— вымолвил Джаспер, вспомнив про целебные травы. Хорас продолжал: — Еще не исследовано, каким образом человеческий разум в нужде ухитряется находить самые разнообразные средства, как перед ним открываются новые горизонты, как он начинает изобретать всякие невероятные вещи, которые человечеству до сих пор и не снились... Ищу я по всем домам майоран, бегаю, разыскиваю всюду, объясняю, для чего это мне надо, какой он с виду... — Вообще-то тебе нужно было описать его запах, — отозвалась с лавки Круэлла, — ты должен был сказать, что майоран пахнет, как пузырек с чернилами, если его понюхать в аллее цветущих акаций. На холме в Тастуме, возле Лондона... — Но, Круэлла,— перебил умоляющим голосом лейтенант Бонасера. — Дай Хорасу закончить. Хорас рассказывал дальше: — В одном доме я наткнулся на старого отставного солдата времен японской оккупации Палау, который отбывал военную службу конником в Кембридже и еще не забыл кельтского языка. Тот стал со мной спорить, что в Англии в ливерную колбасу кладут не майоран, а ромашку. Я, по правде сказать, не знал, что делать, потому что каждый разумный и объективный человек должен считать майоран королем всех пряностей, которые идут в ливерную колбасу. Необходимо было быстро найти такой заменитель, который придал бы колбасе характерный пряный привкус. И вот в одном доме я нашел свадебный миртовый веночек, висевший под образом какого-то святого. Жили там молодожены, и веточки мирта у веночка были еще довольно свежие. Я положил мирт в ливерную колбасу; правда, свадебный веночек мне пришлось три раза ошпарить кипятком, чтобы листочки стали мягкими и потеряли чересчур острый запах и вкус. Понятно, когда я забирал для ливера этот свадебный миртовый веночек, было пролито немало слез... Молодожены, прощаясь со мной, уверяли, что за такое кощунство — ведь веночек свяченый — меня убьет первая пуля. Вы ели мой суп из потрохов, но никто из вас не заметил, что он пахнет миртом, а не майораном! — В Сноудленде, — отозвалась Круэлла де Виль, — много лет тому назад жил колбасник Джонатан Фрейзер. У него на полке стояли две коробки. В одной была смесь всяких пряностей, которые он клал в кровяную и ливерную колбасу. В другой — порошок от насекомых, так как этот колбасник неоднократно мог удостовериться, что его покупателям часто приходилось разгрызать в колбасе клопа или таракана. Он всегда говорил, что клопам присущ пряный привкус горького миндаля, который кладут в бабу, но прусаки в колбасных изделиях воняют, как старая заплесневелая Библия. Ввиду этого он зорко следил за чистотой в своей мастерской и повсюду рассыпал порошок от насекомых. Так вот, делал он раз кровяную колбасу, а у него в это время был насморк. Схватил он коробку с порошком от насекомых и всыпал этот порошок в фарш, приготовленный для кровяной колбасы. С тех пор в Сноудленде за кровяной колбасой ходили только к Фрейзеру. Люди буквально ломились к нему в лавку. Он был не дурак и смекнул, что причиной всему — порошок от насекомых. С этого времени он стал заказывать наложенным платежом целые ящики этого порошка, а фирму, у которой он его покупал, предупредил, чтобы на ящиках писали: "Южноафриканские пряности". Это было его тайной, и он унес ее с собой в могилу. Но самое интересное оказалось то, что из семей, которые покупали у него кровяную колбасу, все тараканы и клопы ушли. С тех пор Сноудленд принадлежит к самым чистым городам во всей Англии. — Ты закончила? — спросил лейтенант Бонасера, которому, должно быть, тоже не терпелось принять участие в разговоре. — С этим я покончила, — ответила Круэлла, — но аналогичный случай произошел в Хейвардс-Хит, об этом я расскажу вам, когда мы отправимся в сражение. Лейтенант Бонасера начал: — Поварское искусство лучше всего познается во время войны, особенно на фронте. Позволю себе маленькое сравнение. В мирное время все мы читали и слушали о так называемых ледяных супах, то есть о супах, в которые кладут лед. Это — излюбленные блюда в Северной Германии, Дании, Швеции. Но вот пришла война, и нынешней зимой в Кении у солдат было столько мерзлого супа, что они в рот его не брали, а между тем это — изысканное блюдо. — Почему? Мерзлый гуляш есть можно, — возразил Джаспер, — но недолго, самое большее неделю. Из-за него наша девятая рота оставила окопы. — Еще в самое мирное время, — необычайно серьезно заметила Круэлла, — вся военная служба вертелась вокруг кухни и вокруг разнообразнейших кушаний. Была я знакома в Лондоне с майором Холидеем, так тот всегда вертелся около офицерской кухни, и если солдат в чем-нибудь провинится, он скомандует ему "смирно" и напустится: "Мерзавец, если это еще раз повторится, я сделаю из твоей рожи настоящую отбивную котлету, раздавлю тебя в картофельное пюре и потом тебе же дам это все сожрать. Полезут из тебя гусиные потроха с рисом, будешь похож на шпигованного зайца на противне. Вот видишь, ты должен исправиться, если не хочешь, чтоб люди принимали тебя за фаршированное жаркое с капустой". Дальнейшее изложение и интересный разговор об использовании меню в целях воспитания солдат в довоенное время были прерваны страшным криком сверху, где закончился торжественный обед. В беспорядочном гомоне голосов выделялся резкий голос сержант Пирса: — Солдат должен еще в мирное время знать, чего требует война, а во время войны не забывать того, чему научился на учебном плацу. Потом запыхтел старший лейтенант Гудвэй: — Прошу констатировать, мне уже в третий раз наносят оскорбление. Наверху совершались великие дела. Гудвэй, лелеявший известные коварные умыслы против сержанта Пирса и жаждавший излить свою душу перед командиром батальона, был встречен страшным ревом офицеров. На всех замечательно подействовала польская водка. Один старался перекричать другого, намекая на кавалерийское искусство старшего лейтенанта: "Без грума не обойдется!", "Испуганный мустанг!", "Как долго, приятель, ты пробыл среди ковбоев на Западе?", "Цирковой наездник!" Полковник Брук быстро сунул Гудвэю стопку проклятой водки, и оскорбленный Гудвэй подсел к столу. Он придвинул старый, поломанный стул к майору Паттерсону, который приветствовал его участливыми словами: "Мы уже все съели, товарищ". Сержант Пирс строго по инструкции доложил о себе полковнику Бруку и другим офицерам, каждый раз повторяя: "Сержант Пирс прибыл в штаб батальона". Хотя все это видели и знали, тем не менее его грустная фигура каким-то образом осталась незамеченной. Пирс взял полный стакан, скромно уселся у окна и ждал удобного момента, чтобы бросить на ветер свои познания, почерпнутые из учебников. Старший лейтенант Гудвэй, которому ужасная сивуха ударила в голову, стуча пальцем по столу, ни с того ни с сего обратился к полковнику Бруку: — Мы с окружным начальником всегда говорили: "Патриотизм, верность долгу, самосовершенствование — вот настоящее оружие на войне". Напоминаю вам об этом именно сегодня, когда наши войска в непродолжительном времени перейдут через границы Зимбабве. Между тем наверх поднялась Круэлла де Виль, которой тоже предложили польской водки, но она вежливо отказалась и подошла к окну, за которым уже утихали выстрели и грохоты пушек и танков. Она молча наблюдала за тем пейзажом, где солдаты вражеских сторон уже побросали автоматы и амуницию, и принялись играть в футбол. К Круэлле подошли все, кто здесь был - и Джаспер, и Хорас, и Бонасера, и майор Паттерсон. Последний похлопал девушку по плечу и сказал, кротко улыбаясь: - Завтра закончится война, Круэлла. И мы вновь вернемся домой. На это Круэлла улыбнулась и ответила: - Завтра - это завтра, мистер Паттерсон. А сегодня идет пока война, но она сегодня и прекратится...

КОНЕЦ