не друзья

      Арсений замечает сразу, конечно же. Как вообще можно было не заметить? Шаст, конечно, сам по себе достаточно нервный парень, и все его вот эти нервные движения — уже даже немного образ. Но он может отличить его нервный взгляд от его усталого. Даже не так — заебанного.       Он выглядит выжатым насухо концертным утром — они выступают хуй пойми в каком по счету городе, на часах где-то чуть больше девяти, а за окном холодно. Они приехали сюда, кто откуда — Серый и Шаст пригнали из Москвы, Дима успел на пару дней зависнуть в Воронеже, а он сам отсыпался в Питере. И хорошо, что ехать в другой город не пришлось — концерты в Питере его любимые.       Прошлый концерт был пять дней назад — сегодня все начинается вновь.       Парни выглядят чуть посвежее, чем город назад, но Шаст выглядит совсем уж плохо. И, кажется, что либо только он замечает это, либо только его это волнует хоть на йоту. Тот крутит кольца постоянно, смотрит пустыми глазами и кивает почти что механически. Все поправляет эту свою кудрявую челку, нервно листает что-то в телефоне, но сосредоточиться явно не может. Дергает ногами своими длиннющими, щёлкает пальцами. Нужно быть слепым, чтобы не заметить, что что-то не так.       И Арс бы спросил, не будь между ними такой пропасти в реальной жизни. Вот уже месяца два, как они «разошлись».       Вообще, идея сначала казалась самым большим выигрышем — Антон ему нравился давно уже, весь такой солнечный провинциальный мальчик, от которого сердце билось птицей в клетке, а взгляд искрился (хоть он сам этого и не замечал).       И когда Шаст спросил у него тогда, не против ли он попробовать, просто «без всяких соплей», вдруг срастется, то он согласился без задней мысли. То, что для Антона это был просто интересный эксперимент, он понял только под конец всего того богохульства. В один вечер Антон пожал плечами, кинув «больше не вставляет», и так все и закончилось.       Он ни разу не оставался на ночь, не предлагал этого же Арсу, они не разговаривали ни о чем ни до, ни после. Впору чувствовать себя мальчишкой по вызову, но Попов был слишком влюблён для такого. Больно было — да. Но не сильно. Он заполучил Шаста у себя в постели хоть и ненадолго, и это лучше, чем никогда. Но потом все резко стало хуже.       Шаст больше не тусовался ни с ним, ни с Серым. У него был Позов, Макар и тысяча новых шоу и проектов.       Не было неловких переглядок — Антон смотрел так, будто никогда не выцеловывал созвездия родинок на спине Попова, не сжимал бёдра до красных отметин. Для него все исчезло так быстро, что Арс и не успел опомниться.       Но он не злился, нет. Не судьба — значит, не судьба. Не привязывать же его теперь к себе веревками?       Но этот гудящий холодный ветер между ними заставлял мерзнуть постоянно, исчезая только на сцене. Там все было привычно — и Арс там расцветал. Если бы он заранее знал стоимость того «давай попробуем?», то он бы отказался. Но время назад не вернуть, а чувства просто так не вытравить. Ему бы вторую попытку, но кто ее даст?       Вздыхает, отводит взгляд и встряхивает руками — их ждёт прогон и два концерта. А потом два свободных дня. Жизнь не такая уж и плохая. Концерты проходят отлично — и первый, и второй. Арсений вдыхает аромат подаренных цветов и не сдерживает улыбки. Зрительская поддержка всегда очень остро ощущается на гастролях.       А вот Шаст выглядит уж совсем загнанным — проводит по лицу рукой, тяжко вздыхает, смотрит на время. Принесённые конфеты он не трогает — а обычно съедает со скоростью света. Арсений хмурится.       Стас мельтешит, как в жопу ужаленный, подгоняет всех. Парней, кроме Арсения, ждёт сапсан и Москва, от шума которой постоянно болит голова. А Арсения — пустая квартира, кровать и два дня сна. А потом вновь все по новой.       Кидает взгляд на Антона — у того руки трясутся, взгляд скачет, он сам бледный. Синяки под глазами не хуже, чем у Арсения. И, наверное, стоит не лезть в чужие дела и жизнь, раз уже они сейчас далеко не близкие друг другу люди, но он подходит почти на автомате, перехватывая удивленный взгляд.       — Шаст.       — Да? — спрашивает осторожно, поглядывая на копошащихся Димку и Сережу, но тем не до них.       — Что-то случилось? — он почти шепчет, так, чтобы слышал только Антон.       Тот хмурится, тупит взгляд в пол, думает пару секунд, но потом качает головой.       — Нет, устал просто. А что?       — Паршиво выглядишь. Поговорим?       Удивляется ещё хлеще — в глазах прыгают вопросы, нога отстукивает ритм быстрее.       — Арс… — тянет Шаст, сглатывая.       Есть минус работы в коллективе — Арсений знает каждую эмоцию Антона наизусть. Каждый жест и каждый излом бровей. Да и сам Шастун — почти открытая книга, его не так и сложно читать. Поэтому эту борьбу желаний промолчать и сказать он видит сразу — она слишком явная.       И если сейчас не нажать, то ответ останется таким же. Но ему больно (больнее, чем тогда, когда вечером Шаст расставил все точки над «и») смотреть на потухшего друга, потерянного даже. И Арсений себе не простит, если не попробует хоть как-то помочь.       — Оставайся в Питере на эти дни.       Вырывается как-то само собой, почти без осмысления, без предупредительного. И светлые брови напротив взлетают в удивлении, шоке почти что.       — Зачем?       — Отдохнём.       Антон понижает тон тут же, как-то уж совсем тяжело смотрит.       — Вместе?       — Не в этом плане, Шаст.       Он сглатывает шумно, озирается по сторонам. Арсений ждёт терпеливо, потому что видит, что над ответом думают. Стас залетает в гримерку с грохотом:       — Сапсан через час с лишним, давайте-ка ускоряйтесь, — Шастун смотрит на того потерянно, хмурится от громкого голоса, потому что в больную голову отдаёт. — Антох, че сидим? Собираемся.       Арсений перехватывает взгляд уставших зелёных глаз. Улыбается мягко, спрашивает одним кивком головы.       Ну же, соглашайся, думает. Я не могу на тебя такого смотреть.       — Стас, я… — он закашливается, опускает взгляд. — Я в Питере останусь, ладно? Мы потом с Арсом прилетим… куда там нужно будет лететь.       Арсений не сдерживает улыбки, хоть и актёр.       — Зачем?       — Не знаю, — отвечает честно.       Попов ловит взгляд Стаса — непонимающий, усталый. Жмёт плечами.       — Антох, ты уверен?       Тот кивает, и у Арсения, кажется, наконец разжимаются пальцы на руках.

***

      Это более неловко, чем он себе представлял. Они доезжают в полной тишине, в квартиру заходят так же. Антон нервно кидает взгляды, хоть и думает, что незаметно, но Арсений видит. И это немного пугает — ну не могут же они быть так далеко друг от друга? Как так вообще вышло?       Антон — комок нервов. Дёргается, озирается, перебирает пальцы. И если бы Арс мог, он бы взял чужую руку в свою и сжал бы успокаивающе, но это вне его компетенции. Они снимают верхнюю одежду, закидывают сумки на диван в гостиной и моют руки. Антон потерянным котёнком стоит посреди коридора, не зная, куда себя деть.       — Поговорим? На кухне.       Шаст кивает слишком уж резко, идёт за хозяином квартиры. Садится за стол неуверенно. Так, будто никогда не втрахивал Арса прямо в его деревянную поверхность. О таком вспоминать не хочется.       — Есть хочешь?       — Я не… нет.       Арс устало вздыхает — между ними никакого коннекта, как на сцене. Будто незнакомые друг другу люди. Хочется стучать по столу кулаком. Шастун смотрит на него потерянно, холодно.       — Арсений, что происходит? Что я тут делаю?       — Ты устало выглядишь.       — И?       — Я за тебя переживаю, ты мой друг, и я…       Антон качает головой, горько усмехается. Смотрит куда-то за спину Арсения, щелкает пальцами. От этого зрелища противно-противно, потому что на Антона не похоже.       — Арс, какой ещё к чертям собачьим друг?       Он выдыхает это полушёпотом, опуская плечи. А Попова будто бьют наотмашь — какого хрена?       — Что это ещё значит?       Выходит грубо, нервно. Так говорить с Шастом не хочется, но сдерживать какие-либо эмоции возле него он разучился ещё давно. Антон будто вокруг себя поле создал — в нем Арсений не может притворяться совсем. Только быть собой.       — То и значит! С каких пор мы друзья?       — А с каких пор — нет?!       Он не хочет срываться на почти крик, но это не в его силах.       — С тех самых, как мы спали вместе, тебе не кажется?       Арсений сдувается тут же. От злости внутри остаётся только бесконечная усталость и непонимание. Обидно-больно-тяжело. Садится на стул напротив — медленно, аккуратно. Так, словно ноги не держат. И смотреть на Антона, сидящего на его кухне, уж слишком волнительно и больно. Особенно, когда в зелёных глазах напротив злость и обида. За что?..       Они смотрят друг другу в глаза неотрывно, пытаются найти ответы на вопросы, повисшие в воздухе, но ни у одного, ни у второго их нет, как бы ни хотелось.       — Я постелю тебе в комнате новое постельное, ладно?       Вот так просто — сдаётся. Хотя сам себе пообещал — они поговорят. Тихо, мирно, честно. Он выслушает Антона. А в итоге они опять не поняли друг друга.       — А ты?       И Антон вдруг опять просто Антон. Словно все эти плохие эмоции пыль — взял и отряхнул в два счета.       — На диване.       — Так не делается, Арс…       У него голос вновь мягкий, тихий. Словно даже черты лица сгладились. Арсению хочется обнять его до ломоты в костях, только вот он боится обжечься.       — Нормальные люди вообще не делают так, как мы, — грустно улыбается, вставая со стула. Мысленно вспоминает, на какой полке лежит чистое постельное белье, а на какой то, что можно на диване расстелить.       Антон перехватывает его за запястье.       — Стой.       Вот так просто — «стой», и все, Арсений стоит. И это даже страшно — сколько на самом деле власти над ним имеет Шастун.       Его ладонь широкая, обхватывает запястье полностью, а кольца обжигают. И это почти рефлекс — расслабиться под чужими прикосновениями. Вот только сейчас он неуместен. И он скучал по этому — по вот таким очень личным касаниям. Не перед зрителями, телекамерами, а вот так — на кухне, в вечерней тишине.       — Что? — тихо, почти одними губами.       — Не уходи.       Арсений до белых всполохов перед глазами жмурится. Качает головой.       — Уже поздно, разве ты не хочешь спать?       — За меня решаешь? — рука на запястье еле ощутимо сжимается сильнее.       — Просто хорошо тебя понимаю. Да и ты устало выглядишь. И звучишь. Тяжело не заметить.       Антон руку не отпускает.       — Только тебе.       Арсению хочется быть единственным хоть где-то — даже если только вот в этом. Сколько бы он ни плевался — Антон все ещё где-то глубоко в сердце живет. И даже все эти грубые слова, «больше не вставляет», попытки избегать контакта — они не действуют. Арс бы с радостью выкинул эти дурацкие, слишком большие и яркие для него чувства, да только это так не работает. Ему бы влюбиться в кого-то, кто любить в ответ будет так же беспамятно, да не получается, пока Шастун где-то вечно на периферии болтается.       Арсений может многое, но не это. Он проверял.       — Сам меня позвал, а теперь убегаешь?       — Я не убегаю, — хмурится он, выдергивая руку из тёплого плена.       — Да что ты?       И взгляд такой обезоруживающий, честный. Снимающий кожу, лишние маски. Наверное, у него не получится разлюбить Антона, если тот будет смотреть на него так.       — Я просто хочу помочь, Шаст. Мне неприятно видеть тебя таким уставшим. Все же переживаю за тебя, как бы ты там плохо обо мне не думал.       — Я не думаю о тебе плохо, — говорит он так твёрдо и уверенно, что Арсений даже верит на секундочку, но всего одну.       — Но ты сторонишься меня. Ты сам заварил всю эту кашу, а теперь делаешь меня виноватым. Я всего этого не хотел.       — Блять, Арс, я не делаю тебя виноватым! Если ты думаешь, что все так просто, то ты пиздец тупой.       Арсений чуть ли не задыхается от возмущения.       — Все, что я делал — это был влюблённым в тебя, а ты лишь игрался. А потом тебе надоело. И хер с тобой, Шаст, это нестрашно. Но какого хуя ты делаешь вид, что мы теперь никто?       Антон напротив выглядит озадаченным, испуганным немного. Он смотрит пристально, открывает рот, чтобы ответить, но Арсению не хочется слышать больше ничего — только спать.       — Не надо, — он вскидывает руку, мотая головой. Шаст тут же замолкает. — Я пойду расстелю тебе постель и сам лягу спать. Квартира в твоём распоряжении.       — Арс! — звучит почти что беспомощно, устало, и не будь Арсений сейчас так зол, он бы почувствовал упавшее в ноги сердце.       — Чувствуй себя, как дома.

***

      На диване спать неприятно, неудобно и непривычно. Но просыпаться не хочется совершенно не из-за болящей спины — где-то там спит Антон. На экране телефона десять утра — и один пропущенный от Сережи. Арсений понятия не имеет, что тот от него может хотеть, поэтому просто слистывает оповещение — если что-то срочное, Серый позвонит ещё раз.       В квартире тихо, привычно темно, но он ощущает себя гостем — настолько ему некомфортно. И ведь сам все это придумал — по доброте душевной, а в итоге все стало только хуже. Хотя, казалось, куда? А вот есть куда. И ему бы извиниться за непрошеное признание, за обвинения (хоть и не совсем беспочвенные), за резкость. Потому что Антон — это Антон. И что бы там между ними не было, они все же коллектив. И им работать так ещё годы вперёд — нельзя иметь недомолвок.       Наверное, об этом стоило думать тогда, когда он согласился на ничего не значащий (для Шастуна) секс, а потом на ещё один, и на ещё. И ведь знал, что привяжется, влюбится по самое не хочу, но все равно нырнул. И, ожидаемо, захлебнулся.       Ведь как можно было не? Как можно было впутывать пальцы в кудрявую челку, скользить подушечками по небритому лицу, целовать — и не влюбиться? Он бы не смог, сколько бы ни утверждал обратного. И все это привело к этому некомфортному пробуждению у себя в квартире.       Приехали.       Он встаёт с дивана, плетётся в ванную и чистит зубы так долго, будто ставит мировой рекорд. На десне проступает кровь.       — Сука, — шипит себе под нос, сплевывая ее в белоснежную раковину.       Если это какой-то там знак свыше, то он ничего не понял. За окном гудит северная столица, в телефоне ничего интересного (он написал «что-то случилось?» Серому в телеграме на всякий), а чай остыл слишком быстро. И ему бы отдыхать, потому что продолжение гастролей уже вот-вот, а потом опять съёмки сезона и ещё какие-то проекты следом. И вот тогда будет тяжко — и недосып, и перелёты, и больная спина с головой.       Поэтому сидеть сейчас и рефлексировать постоянно, нарываясь на мигрень — плохой план. Но остановиться он не может.       — Доброе, — вдруг раздаётся из дверного проема сонное приветствие.       Антон выглядит так смешно со своим гнездом на голове и следом от подушки на лице, что в груди как-то иррационально разливается тепло.       — Доброе, — тихо отвечает Арс, прихлебывая уже чуть тёплый чай.       Слова «уютный» и «домашний» сами возникают в голове. От них уже не отмахнуться. Шаст неловко топчется посреди кухни, смотрит в окно и трогает ещё горячий чайник.       Кивает сам себе и вновь застывает.       — А… где кружку можно взять?       И это даже немного смешно, думает Арсений. Они столько раз были вместе на этой квартире, и даже пару раз на кухне, но ничего, кроме обычного секса у них не было. Антон прекрасно знает, где именно в этой квартире лежит смазка, а вот где стоят кружки для чая — нет.       И это идеальное олицетворение того, что у них было. И насколько это было неправильно.       — На полке перед тобой.       — Спасибо.       Арсений старается не смотреть на него ни секундочки, пока он не садится прямо напротив него с кружкой… двумя кружками горячего чая. Недоуменно поднимает брови, а Шаст жмёт неловко плечами, улыбаясь как-то виновато.       — Твой же остыл? Ты его не пьёшь просто.       Какая дурацкая проверка на прочность от вселенной! Кто бы там ее ни задумал, Арсений уже ненавидит их всех. Кивает осторожно, подтягивая к себе новый чай, взглядом упираясь в цветочный орнамент на кружке.       Он видел Антона разным — счастливым, уставшим, злым и рассерженным, разомлевшим от ласк и максимально возбужденным. Но таким домашним — никогда. И от этого обидно щемит сердце. Им надо поговорить, не десять лет же уже, в конце концов. Но вчера, кажется, было сказано лишнее, и как теперь забрать это обратно — непонятно. Да и возможно ли?       Антон пьет чай медленно, смотрит на Арсения неотрывно, будто ждёт чего-то. В его взгляде все равно видны вопросы и немного страха, и Попов его понимает. Кажется, впервые за все время.       — Арс.       И сколько бы раз он к нему так не обращался, именно эта сокращённая форма имени (а не Сеня, например) заставляет его умилительно улыбнуться. Даже если только у себя в голове.       — Да?       Антон не выглядит решительным — лишь усталым и потерявшимся. Начинает медленно, осторожно.       — Прости за вчерашнее, ладно? Я не очень думал над тем, что говорю и… да хуйня это все, я, правда, не хочу с тобой ругаться.       Попов кивает, все ещё не находя сил поднять глаза. А Антон прыгает с места в карьер.       — И да, я сейчас понимаю, что просто пользовался тобой, но я же не знал, что ты был… влюблён.       И он так смущённо выдавливает из себя последнее слово, тут же краснея ушами (это явно не из-за горячего чая) и бегая глазами по всей поверхности стола. Он напоминает Арсению старшеклассника, впервые признавшегося в симпатии девчонке, но такие аналогии лишь заставляют тонуть в Антоне глубже.       — И если бы ты сказал об этом, то…       — То что, Антон? Ты бы не отдалился? Какой-то почти сорокалетний мужик в симпатии тебе резко признаётся, что, прям совсем все было бы хорошо?       И они, наконец, смотрят друг на друга. Впервые за утро.       — Ты не сорокалетний мужик, Арс, прекрати. И не «какой-то».       — Не в этом суть была.       Он старается не раздражаться, правда, но выходит из рук вон плохо. Антон трёт лицо, сжимает переносицу. Нервничает.       — Мы бы поговорили.       — И что бы ты мне сказал? — хмыкает Арс, отставляя от себя чай. Зная свою манеру ругаться, он может получить ожог вот прям за бесплатно сегодня утром. Тот молчит. И это ожидаемо, но все равно неприятно. Наверное, стоит просто закрыть тему, похоронить ее под слоями сожаления и горечи, но эмоции и слова трудно держать в себе.       — Трахаться и любить — разные вещи, Тох.       — Ну, так а зачем ты согласился тогда?! — несдержанно и грубо спрашивает, чуть ли не подпрыгивая на стуле.       — Да я понятия не имею!       И это правда. Обычно обдумывающий все наперёд Арсений Попов не смог и секунды подумать в таком важном вопросе.       — Ну, так же нельзя, ну.       И звучит это до того обиженно и больно, что хочется забрать все свои слова назад. Может, и не специально, но он подставил их двоих? Арсений вздыхает, прикрывает глаза на пару секунд, пытаясь собраться с мыслями. Нужно просто прекратить врать и недоговаривать.       — Я бы не смог сказать нет, да и как? Влюблён был так крепко, что… да у меня слов нет, чтобы сравнить. И теперь я понимаю, что так утопил нас обоих, и, прости конечно, но я бы иначе ответить тогда не смог.       — Но ты не сказал, и в итоге в этой истории злодей — я.       Он кивает обреченно, не зная, куда себя деть от правды.       — Прости.       Антон прав, и Арсений чувствует себя куском говна, которым вчера заставил чувствовать Шаста. Вся эта ситуация — большая ошибка, и, не будь у него в глазах сердечек и звёздочек от каждого взгляда на Антона, они бы этого избежали. Но теперь уже он ничего не сделает, да и сердечки и звёздочки все ещё при нем.       Куда девать их — неясно.       — Я, наверное, вернусь в Москву сегодня.       — Зачем?       — Это все слишком… — Антон запинается, выдыхает. — Зачем это все вообще?       Он не знает.       — Я не знаю.       Честность. У них все не получилось из-за того, что не было честности. И Арсений пытается исправить это, хотя, может, уже и поздно.       — И зачем я, блять, согласился?       Уже тише, на грани слышимости. Вопрос скорее самому себе, чем им двоим.       — Останься. Поговорим.       — Да нихуя вечно не получается! Почему у нас с тобой ничего не получается?       Арсений больно дёргается от последней фразы. Как же он хотел бы знать!       Антон лицо закрывает ладонями своими широкими, издаёт какой-то разочарованный вздох, затихает. В нем сил, на вид, совсем не осталось. Бледный, осунувшийся, хрупкий будто. А Арсений добивает его этими дурацкими разговорами, и ему стыдно немного, но как иначе? Все так непонятно и путано, что надо бы бежать от этих ощущений, как от огня, но рядом с Антоном он мотылёк.       — Не судьба?..       Тот только горько усмехается себе в ладони, не давая никакого ответа.       Они сидят в тишине долго, наверное, около часа. Просто молчат — и это ощущается правильно. Даже несмотря на повисшие в воздухе вопросы и недомолвки, сидеть вот так напротив Антона — хорошо. И это пугает Арсения. Даже в ссоре, но только Антон рядом кажется правильным. И чай куда вкуснее. Как он должен с этим жить вообще?       Послезавтра — концерт. Встреча с остальными ребятами, зрители, технички. Но сегодня и завтра — в тишине питерской квартиры. И Арсению много лет, он знает, что проблемы не растворяются в воздухе, а висят дамокловым мечом над головой. Их надо решать — разговорами, компромиссами. Но это так больно и непонятно, к чему приведёт. Как потом склеить разбившееся?       — Давай просто честно поговорим? Вот чистосердечное сразу, и все.       Антон поднимает голову, улыбается устало. У него в глазах еле горящие искры, вот-вот потухнут, и Попов расшибется, но сохранит их. Обязательно.       — Как пластырь сорвать?       Арсений кивает:       — Да, как пластырь.       И тянет раскрытую ладонь к середине стола. Просто на автомате — не задумываясь. Им касаться друг друга надо так же, как и дышать. А сейчас — тем более.       Антон зеркалит, сжимает в своей руке чужую. Она тёплая, знакомая, что аж сердце прыгает, кажется, в их сцепленные руки.       — Ты мне нравишься, Антон. До сих пор. До звёздочек перед глазами. И я буду рад просто быть рядом с тобой — как коллега, как друг. Мне неприятно, что мы так далеко друг от друга сейчас, хоть и казалось бы — рука в руке.       Шаст напротив сидит — смущенный до невозможности. У него уши красные, морщинки возле глаз от улыбки робкой, да и взгляд мечется по деревянной поверхности стола.       — Прям «до звёздочек перед глазами»?       И Арсению смеяться хочется, улыбаться, его мажет от смущённо-вопросительной интонации по всему столу, словно масло по хлебу.       Антон особенный — и Попов не устанет всем об этом говорить, а в первую очередь — ему самому.       — Ты даже не представляешь.       — Боже, Арс…       Арсений только жмёт плечами, говоря «а что я могу сделать?».       — Я все оборвал, потому что испугался. Потому что вдруг все твои движения, слова и, ну… я не умею красиво, как ты, но… я втрескался, как лох последний, и обосрался пиздец как. А тут Стас, тысяча проектов, и всего стало так много, что я просто… решил все, как мог. Как… как я вообще мог подумать, что тебе вот так нравлюсь, ты же типа… ну ты — это ты, а я…       — Антон…       Но Шастун только крепче сжимает руку, прерывая:       — Нет, ты послушай! Арсений, ты другой. Не такой, как я и все остальные. У тебя в голове — пиздец полный, но в хорошем смысле. Как я мог подумать?.. А вчера ты сказал, что влюблён был, но в прошедшем времени, и я понял, что проебался по всем фронтам.       Попов смотреть может только на их сцепленные руки, на чужие тонкие пальцы, и в голове так приятно пусто, что хочется кричать. Антон что-то там ещё говорит фоном, но смысл его слов не доходит больше. Самое важное он уже услышал.       — Можно?       Вот так просто — прицельный прямо в голову. Шаст замирает, кивает осторожно и тянется первый сам.       Через стол неудобно — деревянный угол упирается прямо в живот, но это так сильно неважно. Честно говоря, что бы сейчас вообще не произошло, все будет неважным по сравнению с горьким привкусом сигарет на шастовых губах.       И выходит не так, как Арсений иногда представлял в голове — они не кидаются друг на друга, яростно запихивая языки в глотки и откусывая напрочь губы, нет.       Сначала Антон просто мягко прижимается, скользит своими потрескавшимися губами по чужим — мягким и пухлым. Ничего больше, лишь тёплое дыхание и выпрыгивающее из груди сердце. Потом, упираясь одной рукой в деревянную поверхность стола, второй обхватывает лицо напротив, большим пальцем проводя по скуле с нажимом. И от этого простого прикосновения хочется взлететь и умереть, разбившись о землю. Это так не похоже на то, что уже было, а было куда больше и куда откровенней.       Антон хватал его за волосы, насаживая до кашля. Сжимал бока, щипал за внутреннюю поверхность бедра, гладил плечи, но это все настолько серо по сравнению с большим пальцем на лице, что даже не вспоминается.       Арсений улыбается непроизвольно, потому что… а как не? Антон копирует, улыбаясь в ответ и тут же проводя языком по нижней, выбивая из Арсения удивлённый вздох. Они целовались много — за кулисами, в гримерной, в машине и дома. Шаст вообще любил целоваться — лез постоянно, даже если Арсений только что вылизывал его член.       И ничего сильно не отличается — та же щетина на лице, те же руки и язык. Даже кухня все та же — но (может, он и придумывает, драматизируя) Антон все делает мягче, любяще. Он осторожный-осторожный, Арсений так целовал свою первую девчонку в девятом классе после школы. Может, после страстных поцелуев этот и должен казаться совершенно никаким, но все наоборот. Арс впервые чувствует, как у него буквально плавятся мозги, превращаясь в кашу.       Он ластится к руке, открывая рот шире и отвечая с тем же энтузиазмом, с каким Шаст вылизывает его рот, язык и десны.       — Твою мать, Арс, — выдыхает Антон, отстраняясь и выползая из-за стола. — Иди сюда.       Арсений потерян немного — он все ещё неверяще моргает, облизывая губы и подходя на автомате. Фигура Шаста подсвечивается солнцем из окна, а в его робкой улыбке спрятан весь мир.       В его объятиях уютно и правильно, широкие ладони гладят по спине. Арсений кладёт голову на Антоново плечо, сжимая того сильнее. От него пахнет почти выветрившимся свежим одеколоном, сигаретами и немного по́том. И раствориться бы в этом, в самом Антоне — отдать всего себя, каждый атом и молекулу. Вот так, совершенно слепо довериться, потому что впервые не страшно даже после всего. С Антоном собой быть не страшно, и это, наверное, самое важное.       Антоновы руки под футболку лезут, гладят по бокам и заставляют кожу покрыться мурашками. Голову поворачивает и целует куда-то в загривок, а Арсений просто плавится в руках, понятия не имея ни как дышать, ни как жить дальше.       — Как же все тупо вышло, блять, — смеётся тихо Антон прямо в ухо, тут же прикусывая мочку.       — Я думал, что поеду крышей за эти два месяца, Шаст.       Антон понимающе кивает, жарко выдыхая в шею.       — Я чуть руку не стёр к чертям собачьим.       — Антон!       Но тот только смеётся, отстраняясь и снимая злосчастную футболку с очередной нелепой надписью с тела Попова. У него щеки красные, нежная кожа шеи чуть раздражена от контакта со щетиной. Да и сам он весь такой стеснительно-испуганный, что сжать хочется до хруста костей.       — Всего лишь правда. И знаешь, как сложно работать с тобой? Играть все это дерьмо на концертах, а в голове прокручивать то, как ты выгибаешься, когда кончаешь.       Арсению сказать нечего — у него в голове вместо слов мешанина из букв и звуков.       Он вообще пропустил как-то момент, когда Антон из смущенного, совсем уж смешного паренька из Воронежа стал статным и взрослым мужчиной. Не то чтобы он не дурачился — в перерывах он только этим и занимался. То у них с Димой были соревнования по количеству пойманных в воздухе конфет ртом, то он бегал фоткать всех дворовых котов в городах. Но когда из смущенного после любого двусмысленного прикосновения Антошки он превратился в грязно разговаривающего Антона Андреевича?       — Прекрати.       — Ты покраснел.       Шерлок, блять.       — Арсе-ений, ты что, смущаешься? — улыбается хитро он, проводя ладонями по поджарому телу от живота к плечам.       — Ещё чего! — фырчит в ответ, вздрагивая от легкого щипка предплечья. Он кидает псевдо-злой взгляд на Антона, но тут же утопает в чужих зелёных глазах.       Во взгляде бесконечное количество всего — восхищение, желание и такие же звёздочки, что есть у самого Арсения. Похоже, это заразно.       — Мой ты хороший, — выдыхает, толкаясь бёдрами вперёд и вжимая Арсения поясницей в деревянный стол. — Всегда так много болтаешь, что сейчас-то?       Сейчас Арсений жалеет, что не был в душе утром и совершенно не готов к тому, чего хочется вдруг так сильно. Он выпускает дрожащий выдох, цепляясь рукой за запястье в многочисленных браслетах. Он чувствует твердеющего Антона прекрасно, полувставший член упирается ему в низ живота. Но Шастун лишь смотрит открыто на краснеющего в геометрической прогрессии Попова, продолжая поглаживать его плечи.       — Ты дышишь там вообще?       — Мне нужно в душ! И надолго! И о таком вообще надо предупреждать! — нервно вскрикивает Арсений, встречаясь с бегающим взглядом Антона.       Тот только улыбается широко, кивая медленно. Он такой спокойный, что Арсений успокаивается тоже.       — Хорошо, Арс. Тогда отложим? До вечера?       И это успокаивает окончательно, словно заземляя. Арсений выдыхает, мягко сжимая тонкое запястье и приподнимаясь на носочках. Антон улыбается мягко в поцелуй, надавливая своим языком на чужой и после всасывая его себе в рот. У Попова кружится голова, словно вот-вот оторвётся и улетит к чертям.       Он не понимает, когда они успели поменяться местами — от непонимающего воробушка Антон вдруг стал уверенным партнером. И знание того, что теперь можно отпустить себя где-то и слепо довериться кому-то, чертовски сильно заводит и нарушает ритм дыхания.       Тогда, месяцы назад, когда они ещё спали вместе со скуки (оба так думали), все было словно механически — обмен слюнями, обмен по́том на любой поверхности и неловкое окончание, когда не знаешь, что сказать и предложить ли остаться.       В самом моменте было хорошо — Антон знал, что ему нравится и как. Сам себя не ограничивал — всегда спрашивал что-то, на что почти всегда получал согласие. С ним было очень ярко и хорошо, но словно по времени. Вот они целуются, вот раздеваются, и вот Арсений жмурится, потому что поторопился и не растянул себя хорошенько.       Но он никогда не разрешал себе расслабляться — они хоть и были хорошими друзьями, но не настолько. Он ни на секунду не разрешал себе забыться, выгибаясь и принимая в разных позах.       Сейчас же он готов — глупо немного, но кто его осудит? Он всю свою жизнь на иголках, каждый аспект контролирует и дозирует знания о них, постоянно высматривая в людях скрытые смыслы и опасности.       Перед Антоном хочется просто существовать без задней мысли. Тот как-то предложил с завязанными глазами, но Арсений наотрез отказался, не представляя, как можно лишить себя контроля добровольно.       А вот сегодня, на затопленной солнечным светом кухне, он готов на все на свете. Пусть тот его свяжет, завяжет глаза и заклеит рот. Так, чтобы Арсений вообще не понимал ничего, только чувствовал бесконечную нежность и желание.       — Да, — выдыхает он в чужой рот, а Антон проглатывает это согласие.       — Вот и супер.       Антон пропускает пушистую тёмную челку сквозь окольцованные пальцы. Красный и смущенный Арсений — прекрасное зрелище, и он прекрасно знает, что эта картинка вспыхнет перед ним ещё не раз. Арс вообще профессионально умел забираться в его голову и жить там.       Последние два месяца и вправду было тяжко — они скомканно поговорили, быстро кивнули и договорились, что больше ничего такого не будет. Но болезненная, немного пугающая влюбленность никуда не делась, вот только теперь Антон знал, как Арсений выглядит, если провести языком по его тазовой косточке.       И эти жаркие воспоминания любили возникать, когда не нужно. А Арсений будто и не потерял ничего, бегал себе и скакал как ни в чем не бывало. Антон до белых всполохов перед глазами жмурился, обводя пальцем головку и уверенно двигая рукой, бесконечно вспоминая и додумывая.       Но теперь Арсений прямо перед ним, Антон чувствует дрожащий живот и лишь сильнее хочет. Попов бесконечно невозможный и прекрасный, и его хочется любить вечность и даже немного дольше.       — А ты не?..       Арсений косится вниз, намекая на чужое возбуждение, что так откровенно оттягивает спортивные домашние штаны.       — Я за последнее время стал мастером по ручному управлению, не переживай, — подмигивает он, окончательно превращая чужую прическу в катастрофу.       Попов усмехается, ластясь к руке и прикрывая глаза:       — То есть на полчаса туалет занят?       У Антона в глазах искорки, и это все, что важно.       — Переоцениваешь, дай мне минут десять.

***

      Арсений бы рад чувствовать себя окрылённой главной героиней бульварного романа, но нет. Он теперь открыто может смотреть на Антона без особых проблем, да, не опуская взгляда, если вдруг наткнётся на зелёные глаза. Шаст смущается, как подросток, краснеет ушами, стоит ему словить настойчивый взгляд.       — Арс, хватит, — мямлит он, когда они через пару часов, ближе к вечеру, сидят в зале и смотрят какое-то кино на рандомном канале.       У Антона под боком тепло и уютно, хоть и непривычно очень. Его широкая ладонь гладит арсово плечо и заставляет растекаться желейной лужицей по всему дивану. Но Арсений все ещё знает Антона, как себя самого — тот выглядит очень устало и выжато, хоть и смущённо улыбается и подставляет щетинистую щеку под мягкие губы.       — Антон?       Тот поднимает вопросительно брови, от чего у него забавно дёргается кончик носа.       — Я все ещё переживаю за тебя. Расскажешь?       Он тяжело вздыхает, смотрит обратно на разворачивающуюся сцену боя на экране и молчит. Арсению хочется переспросить, настойчивее и строже, но он просто сидит рядом и ждёт. Укладывает голову на плечо и зарывается рукой в кудряшки на затылке — у них есть время, и он готов молчать хоть весь оставшийся вечер, если это поможет Антону выдавить из себя хоть одно слово.       Арсений даже на экран не смотрит — все вглядывается в знакомое до каждой морщинки лицо и волнуется сильнее, чем за кулисами перед очередным концертом. Антона он может препарировать одним взглядом — сто слоев его маски он снимает за секунды. Вот такой вот навык — то ли дар, то ли проклятие.       Поэтому за него сердце болит точно так же, как и за себя. А то и больше.       — Шаст, я, правда, очень переживаю. Ты говорил с Димой? Или ещё с кем-то?       — Арс, я просто плохо сплю в последнее время, а не умираю, расслабься.       Но Арсений только больше напрягается.       — Плохо спишь?       Антон цокает раздраженно немного, отрывает взгляд от экрана и скользит им по лицу напротив. В глазах у него только усталость и нежность, никакой злости на Арсения. Он рукой скользит по шее, разминая ее немного и оглаживая позвонки. Кожа под его рукой тёплая и мягкая, ее хочется трогать постоянно и гладить-гладить-гладить, словно Шаст — кот. Хотя он иногда очень на него смахивает.       — Ну, знаешь, засыпаю плохо. Да и если засыпаю, то просыпаюсь быстро и очень разбитым.       — У тебя бессонница?       Антон жмёт плечами, улыбаясь устало и выключая телевизор. Комната вдруг заполняется тишиной, и слышно теперь, как они дышат почти в унисон. Арсению хочется спрятать Шаста от всего злобного мира и не отдавать в руки продюсеров ТНТ больше никогда. Антон жаловаться не будет, даже если у него четыре съёмочных дня по четыре мотора на каждый.       — Скажи Димке, он подскажет, что можно пропить.       — Хорошо, Арс. Только не драматизируй уж, ладно? Устал и устал, с кем не бывает?       Он тут же шутливо бьет Антона по плечу, надувая губы. Каков гад!       — Я тут забочусь о нем, а он — «не драматизируй»!       Антон только смеётся тихо, чмокая Арсения в лоб и хватая за бедро своими красивыми паучьими пальцами.       — После разговора я уверен, что мне станет лучше. Потому что теперь-то я могу трогать тебя совершенно безнаказанно, — играет он бровями, поднимая руку все выше и выше, преступно близко к паху.       Домашние шорты, предатели такие, задираются вслед за рукой, оголяя кожу и выставляя ее под жадный взгляд. Арсений теряется, не находя слов, и только дышит чуть более загнанно, следя за рукой, как заворожённый. Антон же не останавливается совершенно — рука его нагло лезет под резинку шорт, а губы растягиваются в хитрой улыбке. Пальцы гладят дрожащий живот, спускаются вниз по дорожке из темных волос и останавливаются у резинки белья.       — Антон, я все ещё не был в душе, — выдыхает Арсений, не в силах даже пошевелиться.       — Кого это волнует?       Такой Антон — немного властный и решительный — кажется самым возбуждающим человеком на свете сейчас. Его интонация пригвождает к дивану и не даёт двинуться.       — Меня?..       Ему хочется позорно сбежать, намылить каждый сантиметр тела и тереть, пока от него не будет пахнуть чистотой и лавандой за километры. И сбрить абсолютно все, стать похожим на силиконовую куклу — идеально удобную и сексуально гладкую.       — А меня — нет.       И все. Безапелляционно. Но мысль о том, что что-то может произойти, а он — не готов, пугает сильнее, чем должна была бы. Как-то раз они после съёмок свалили в туалет и быстро-быстро дрочили друг другу, но все, о чем мог думать Арсений — а не пахнет ли от него по́том после шокеров, в которых он носился по декорациям, как угорелый? Но Антон ни слова не сказал, только толкался в руку и громко дышал. Арсений тогда так и не кончил.       — Пусти, — уж слишком жалобно выходит, словно Арсению и не хочется. А ему хочется ещё как!       — Ну, Арс, господи, угомонись.       Антон и его отсутствие фильтров во время разговоров — это что-то иное вообще.       — Но я…       — Головка от хуя, Арс, все! — перебивает он, закатывая глаза и сжимая твердеющего Арсения через ткань белья до вспышек перед глазами.       Ох.       — «Отпусти», а сам уже почти готовый, — усмехается Антон, а Арсений почти готов откусить ему нос за такие разговоры.       Ответить ему нечего, потому что врать смысла нет — Шаст буквально почувствует враньё. Поэтому Арсений лишь сжимает губы, отводя взгляд к окну и стараясь не замечать, как Антон кусает губы в нетерпении. Ему нужно в душ, прямо сейчас в срочном порядке, а потом обратно — на коленки к Шасту. Но чужие пальцы так плотно и хорошо обхватывают его, что он на дрожащих ногах никуда и не дойдёт.       — Ты сказал, что до вечера подождём, — выдыхает он, но все равно неосознанно приподнимает бедра.       Шастовы руки привычно-непривычные — он все тот же знакомый ему уже почти десять лет парень. Но Арсений смотрит на него, и во взгляде что-то новое будто. Арсений ошибается — во взгляде Антона нет ничего нового. Всего лишь нескрытое старое, которое теперь можно не прятать. Теперь можно смотреть открыто, облизывать взглядом не исподтишка, а показушно — специально для Арса.       — Ты не хочешь?       И, сука такая, двигает рукой вверх-вниз, сбивая дыхание Попова.       — Я не… готов! Я был в душе в последний раз вчера вечером, а не брился и того дольше, Шаст.       Антон мягко улыбается, склоняясь ближе к зардевшемуся лицу. Арсений смотрит на трогательную родинку на кончике носа и сжимает диванную обивку рукой.       — Тебе это так важно? Потому что я готов прямо сейчас вылизать тебя с ног до головы, и поверь, мне ни на секунду не будет противно.       Антону нужно идти в секс по телефону, он обязательно станет всеобщим любимчиком, и все звонки будут только для него.       — Я не смогу расслабиться и все время буду думать только об этом.       Разговаривать вот так открыто — о нюансах и ощущениях — совершенно непривычно. Но на удивление комфортно и даже успокаивающе. Потому что Шаст и вправду слушает — кивает осторожно, целуя скулу и вытаскивая руку из плена домашних шорт.       Арсений проглатывает разочарованный стон, напоминая самому себе, что это его просьба, и насколько бы не было желание большим сейчас, как только с него снимут одежду, у него начнёт медленно и верно ехать крыша от переживаний.       — Ты выйдешь из душа, и я буду вылизывать тебя до потери сознания, пока ты не начнёшь скулить и не умрешь от стыда, Арс.       — Ты когда успел стать таким извращенцем? — хмыкает Арсений, стараясь не подавать виду, что он сейчас, кажется, умрет от картинок в своей голове.       — Когда тебя увидел. Все, дуй в душ.

***

      Стоит ему выйти из душа, как Антон перехватывает его за запястье, притягивая к себе.       — Полтора часа? Ты прикалываешься?       Он смотрит так, что Арсений давится своими оправданиями и лишь удивленно моргает, переминаясь с ноги на ногу. Влажная кожа после душа мгновенно мёрзнет и покрывается мурашками — он ведёт плечами, поднимая свой самый невинный взгляд.       Он провёл немало времени в ванной — долго и методично водил лезвием по коже, изгибаясь в невероятных позах, чтобы достать до самых смущающих мест. Он, конечно, не в первый раз занимается подобным, но это все равно немного стыдно. Все эти предварительные подготовки немного сбивают настрой, и Арсений смотрит на себя в запотевшее зеркало и щурится, улавливая морщины и неровности. Иногда он и сам забывает, что ему не тридцать.       Но стоит Антону взглянуть на него… вот так, как все вновь в нем дрожит от предвкушения.       — Будешь проверять, как я справился?       Насколько бы ему не хотелось сейчас просто сесть в чужие длинные ноги и ждать того, что с ним сделают, как подушечная принцесса, он подавляет это, вскидывая уверенный взгляд и приподнимая бровь. Но Шаст на то и Шаст, что умеет поддерживать его игру.       — Я проверю каждый сантиметр твоего тела, Арс.       Арсений судорожно кивает, тут же скидывая маску уверенности. Антон наклоняется, впечатываясь губами резко и сильно, да так, что они носами стукаются, но ни первого, ни второго это не волнует. Антон на вкус, как свои ужасно пахнущие горькие сигареты, но Арсений только шире открывает рот, привставая на носочки и цепляясь за плечи. Его развозит от уверенных прикосновений и напора, с которым Шаст целует его до дрожи в ногах.       Он старается отвечать так же уверенно, царапает бледную кожу шеи, одной рукой спускаясь к резинке спортивных штанов.       — Не так быстро, — выдыхает Антон ему в рот, тут же дергая за руку в сторону спальни.       Арсений не сопротивляется — ему хочется сегодня не думать, а делать так, как ему говорят. Есть в этом что-то такое, от чего все нутро трясёт в предвкушении.       Антон долго не церемонится — он снимает с себя футболку, нетерпеливо кивая головой на домашнюю одежду на Арсении. Тот понимает все чудесно — стягивает с себя мокрую после душа футболку (постеснялся выходить без верха) и шорты, оставаясь в обтягивающем белье (его он надел специально).       Шаст же не раздевается полностью — только верх. Он ни слова больше не говорит, лишь тянет Арсения к краю кровати и усаживается аккуратно между ног, вставая на колени на твёрдый ламинат.       Смотреть на него — невозможно почти. Арсений ловит уверенный взгляд снизу и давится воздухом, потому что непривычно. Антон выше него, хоть и всего на семь сантиметров, но в жизни это ощущается немного гипертрофированно. Сейчас же он запускает пальцы в чужие непослушные кудри и молит сердце не взорваться от переизбытка чувств и немного неуместной сейчас нежности. Ему не нужно ничего говорить вслух и слышать в ответ тоже, потому что Антон прикрывает глаза и улыбается так ярко и солнечно, что в груди больно тянет. И Арсений знает прекрасно, что это за чувство, даже если и говорить пока рано.       Он торопиться по жизни вообще не любит, но Антон слишком правильный в его жизни, слишком нужный, поэтому в голове он шепчет «люблю» безостановочно. И очень надеется, что в движении пальцев Антон поймёт это так же, как понимает его почти всегда.       — Ложись, Арс, — просит Антон, упираясь рукой в чужую грудь и мягко толкая.       Арсений падает на матрас и совершенно не может подумать ни о чем — он смотрит-смотрит-смотрит в чужие глаза, и слова рассыпаются на буквы в голове, вылетая напрочь. Антон ладонями гладит его грудь, скользит взглядом и потом на секунду склоняется ниже — целует в уголок губ мягко и совсем невесомо.       — Ты очень красивый, — шепчет, разбивая вдребезги остатки бедного сердца.       Арсений хочет сказать: «прекрати», потому что неловко это все и субъективно, но Антон вдруг опускается резко и проводит языком по внутренней стороне бедра, поэтому Арсений успевает только жалобно взвыть от неожиданности и зажмуриться.       Антон хмыкает довольно, лижет широко — от колена до щиколотки, словно бы пробуя кожу на вкус. На вкус Арсений немного отдаёт своим гелем для душа и чем-то совершенно неописуемым — самим собой.       Он давно хотел так сделать — разложить этого красивущего графа и попробовать его всего на вкус. Но не решался попросить — все же они вроде как были просто друзьями с привилегиями. А быстро вставить в туалетной кабинке и часами любоваться немного разные вещи. Арсений был чертовски красивым, и его хотелось не только трахать быстро и тихо, а трогать бесконечно и шептать всякие смущающие глупости.       Теперь можно — и Антон не планирует оттягивать время.       — Твои ебучие ноги, блять, — выдыхает он, совершенно не фильтруя то, что произносит. — В твоих ебучих обтягивающих джинсах постоянно.       Он гладит литые мышцы бёдер, продолжая вылизывать кожу, словно пёс — икры под языком напрягаются, а Арсений сверху дёргается, что-то быстро бормоча.       — Я твою щиколотку могу полностью обхватить ладонью, ты знал? — он шепчет, как в бреду, обхватывая и соединяя указательный с большим пальцы прямо над косточкой.       Перехватывает взгляд снизу, приподнимая изящную ногу, чтобы дать Арсению увидеть. Но Арс смотрит только на него поплывшим взглядом, дышит глубоко и часто.       — Смотри, Арс. Совсем маленький в моих руках, а?       Арсений кивает лихорадочно, руками тянется к Антону, привставая, но тот лишь мотает головой, опуская ногу и целуя косточку сбоку лодыжки. Ему нравится думать, что высокий и серьезный Арсений Попов под ним лишь крохотный Арс, жмурящийся от щекотки, когда щетина задевает чувствительную и нежную кожу бёдер. Антон чувствует, как плывёт от того, что контроль над телом под ним доверен ему самому — Арс губы кусает, сжимает руками простынь, но разводит ноги шире и выпячивает грудь колесом, выгибаясь в спине, стоит рукам сжать его бока.       Чувствовать чужое дыхание кончиками своих пальцев слишком интимно и выбивает из колеи. Кожа живота мягкая и гладкая, и Антон решает, что попросит в следующий раз не сбривать тёмную дорожку, которая иногда мелькает перед его глазами, если Арсению вздумается валяться на диване в офисе и потягиваться сладко.       Живот под широким языком дрожит, и Шаст полюбовно оглаживает тазовые косточки большими пальцами, поднимаясь руками к рёбрам. Арсений втягивает живот, стоит Антону оторваться и подуть на мокрые мазки, и это выглядит так ахуенно и хорошо, что будь Антон фотографом, то обязательно бы сделал этот завораживающий кадр.       — Твою мать, — выдыхает, сдаваясь и сжимая себя одной рукой через спортивки.       Арс лежит под ним красный весь и невероятно красивый, его длинные темные ресницы умилительно дрожат, когда он замечает, как окольцованные пальцы сжимают твёрдый член. А Антон смотрит на него, в его глаза цвета Северного Ледовитого океана, и готов положить голову и сердце к чужим изящным ногам за то, как на него смотрят в ответ.       — Ты такой красивый.       — Повторяешься, — шепчет Арсений в ответ, зарываясь рукой в кудри и аккуратно поглаживая кожу головы.       — Ты не перестаёшь быть красивым.       Арсений смущается слишком мило, Антон знает, как обычно это происходит — он складывает ладони лодочкой, прижимает кончики пальцев к носу и улыбается так, что ямочки на щеках появляются. У него взгляд теплеет, из холодного инея превращаясь в тёплое море. Он всегда делает вид, что комплименты, которые говорят ему и поклонники, и коллеги — это вообще не новость и он сам прекрасно знал, что он самый лучший.       Но по мимике все видно и понятно — Антон различит это и в полной темноте, если нужно будет. У Арса вообще проблемы с самооценкой достаточно серьёзные, но он актёр хороший, поэтому с первого взгляда и не скажешь. Да и с десятого тоже. Антон — не все, он прекрасно понимает любую смену тона или поднятую бровь. Поэтому смотреть на смущенного Арсения просто умилительно до ответной улыбки, особенно если он раздет и под тобой.       — Это звучит так по-гейски, Антох, — усмехается Арсений, явно довольный тем, как умело он вставил шутку.       — Не, Арс, ты не подумай ничего такого, — подыгрывает, улыбаясь широко и ярко.       Даже в такие моменты, когда, казалось бы, не время для тупой болтовни, это кажется правильным и подходящим. Нелепые шутки — часть их взаимоотношений, и даже в таких ситуациях они никуда не деваются. И не сбивают настрой, а, как ни странно, наоборот, лишь сильнее заводят.       Рука Арсения из кудрей спускается к шее, усыпанной родинками. Он кончиком пальца соединяет их все, вырисовывая, скорее всего, жутко концептуальные узоры. Антона хочется любить бесстрашно, признаваться постоянно, но Арсений ошибался в своей жизни много раз, с Антоном в том числе. И страшно немного, да, но как же хочется!       Потому что во взгляде сверху что-то такое яркое и большое, похожее на ощущение в собственной груди, оседающее тяжелым пеплом. Антон — солнце, но у Арсения бледная и чувствительная кожа, а солнцезащитного крема больше нет.       Обжигаться — больно. Но он так сильно устал бегать вокруг да около, пытаясь поймать удачу за хвост — выгодную ситуацию, где не было шанса остаться с разбитым сердцем. Спать по-дружбе — разве звучит безопасно? Как можно спать по-дружбе, когда хочется просто спать вместе, есть вместе, жить вместе, да даже дышать?       У Арсения любви внутри осталось не так много, а Антон будто готов делиться безвозмездно — он целует мягко в середину груди, трется щетиной о кожу и бесконечно красиво улыбается. Арсений по жизни научился замечать красивые вещи в мире, продолжать радоваться им даже спустя столько лет, а Антон был самым красивым и уникальным, кого Арсений когда-либо встречал.       Он когда смеялся — любил хватать рядом стоящего человека, сгибаться и так ярко растягивать губы в улыбке, совершенно не стесняясь ни громкости, ни открытости своей. Арсений же смеялся тихо, прикрывая ладонью тонкие губы. Его так часто этот мир подставлял, что защитные реакции стали привычкой. И смотреть на Шаста — такого по-детски светлого и хорошего — было приятно до дрожи в коленках.       Арсений боязливый стратег. Будь он персонажем компьютерной игры, у него бы на экране светилось последнее сердечко, самое-самое последнее.       И он вручает его Антону, притягивая за подбородок и целуя мягко, говоря без слов: «Я тебе доверяю. Пожалуйста, не подведи». Антон целует в ответ, и в движениях его языка чудится: «Я постараюсь изо всех сил».       Арсения устраивает.       Антон руками скользит по телу, продолжая целовать медленно и осторожно, оглаживает рёбра и плечи, ногтем подцепляет сосок, заставляя дёрнуться всем телом. И, сука такая, усмехается прямо в приоткрытый рот, за что Арсений мстительно кусает его нижнюю губу, отворачивая голову.       Но Шаст только сильнее улыбается, тихо посмеиваясь, а потом склоняется и широко лижет правый сосок, после дуя на него.       Арсения выгибает в спине, потому что это чертовски приятно, и вообще у него достаточно чувствительные соски — он всегда водит по ним круговыми движениями смоченным пальцем, когда дрочит.       — Ты никогда не говорил, что тебе такое нравится.       Звучит почти обиженно, будто Арсений врал ему всю жизнь о чём-то важном и серьёзном, а не о том, что может кончить только от стимуляции сосков.       — Ты не спрашивал.       — Звучал бы этот вопрос ебануто, не находишь? — ерепенится Антон тут же, нахмуриваясь немного и щипая Арсения за бок. — «Арс, а ты случаем не кайфуешь, когда тебе трогают твои соски?» В перерывах между съемками бы спросил, ага.       Сучливый Антон не редкость, но Арсению чертовски он таким нравится.       — Будто ты мне что-то о своих фетишах рассказываешь, — недовольно бурчит Арсений в ответ, вскидывая бедра и ощущая стоящий член Антона своим. Шаст судорожно вздыхает, прикрывая глаза на секунду. А потом как-то хитро улыбается, склоняясь обратно к груди Арсения.       — Я бы очень хотел вылизать тебя, — выдаёт он легко, прикусывая сосок и втягивая его в жаркий рот.       От движений языка на чувствительных сосках коротит и уносит, потому что это что-то такое немного личное и сокровенное, а Шаст и сюда врывается, идеально понимая, что и как.       — Ты и так этим занимаешься последние десять минут, — сдавленно мычит он, сжимая кудри руками.       — Нет, это, конечно, тоже, но я не об этом, — переходит к левому соску, рукой продолжая стимулировать правый, уже красный, набухший и супер чувствительный.       Руки у Антона тонкие, но крепкие, жилистые. Арсений прекрасно понимает, о чем говорит Шаст, краснеет всем телом, кажется, и царапает ногтями чужое предплечье, стараясь сделать вид, что не загорится праведным огнём от чужих слов вот прямо сейчас. И от одной картинки в голове очень стыдно просто представлять это. Он никогда даже не задумывался о таком, а теперь…       — Ты так громко думаешь, я почти слышу крик из твоей головы, — смеётся Антон, припечатывая поцелуй на чужие губы. — Ты хочешь?       Арсений только тихонько скулит, отказываясь отвечать словами, потому что взгляд у Антона просто плавящий, ждущий.       — Ох, Арс, ты такой милый, когда смущаешься и проглатываешь язык.       — Я не…       Но Антон перебивает его, вперившись взглядом в голубые глаза напротив:       — Поставил бы в коленно-локтевую, ты бы сам развёл свои ягодицы, держал их, пока я вылизал бы тебя до головокружения, внутри тоже. И я готов спорить — ты на вкус такой же сладкий, как на вид.       — Боже, Шаст! — вскрикивает смущённо Арсений, сглатывая вязкую слюну. — Ты бульварных романов начитался?       — Нет, я от себя.       Арсений закрывает лицо руками смущённо, не зная, куда себя деть — есть у Антона привычка говорить то, что он думает. Он прямой, честный и искренний, и в жизни это хорошо, хоть иногда и обидно. Но вот то, что он такой же и в постели, Арс не знал — до этого они и не разговаривали особо во время процесса, да и после тоже.       — Можно?       — Сейчас?       Он сглатывает нервно, дыхание учащается — он хочет, сквозь смущение понимает. Но это так… интимно? Готов ли он к такому? Но Антон смотрит уверенно, говорит тоже, и ему легко довериться, потому что это Антон.       — Сейчас. Или ты просто так вечность в ванной просидел?       — Не просто так!       Бурчание — защитная реакция, и Антон это сам прекрасно знает. Он арсовых тараканов принимает и пытается понять, знает, когда стоит их игнорировать, а когда — нет.       — Переворачивайся давай, — шлепает аккуратно по ладному бедру, внимательно наблюдая за красным Арсением.       Тот переворачивается медленно, становится на колени и локтями упирается в матрас. Поза открытая, очень даже, и стыд затапливает с головой, но это скорее волнующе, чем неприятно. Шаст давит на поясницу, прося прогнуться, и Арсений делает. Антон позади него шумно втягивает воздух, ладонями гладит ягодицы, и от такой реакции гореть хочется, поэтому Арсений утыкается лицом в руки.       — Не так, — подсказывает Антон. — Тебе на грудь нужно лечь.       Арсений послушно убирает руки из-под себя, поворачивая голову и укладывая грудь на матрас. Поза становится немного неудобной, но ещё более открытой, чем до этого.       — А теперь руками оттягивай.       Когда он проспал момент, где Антон стал заправской порно-звездой из категории «подчинение» и «грязные разговоры»?       — Вот так, хороший мой, — сладко тянет он, заставляя сердце Арсения зайтись в аритмии.       От звонкого шлепка сердце падает куда-то вниз, в живот, но теперь Арсений сам выпячивает задницу выше. Ему нравятся такие вещи, и что? Кто его осудит? Он сам, конечно, осудит, но чуть позже, а вот Антон вряд ли.       Ладони немного потные, но Арсений старательно оттягивает половинки в стороны, утыкаясь красным лицом в матрас. Он знает — Антон смотрит, пристально и жадно, и так хочется, чтобы ад уже разверзся и забрал его. Жарче ему уже не будет все равно.       — Ты такой невероятный, — шепчет, а Арсений чувствует дыхание прямо рядом с входом.       — Ты смотришь мне в задницу.       — И задница у тебя тоже невероятная.       И лижет вдруг размашисто своим широким языком. От яичек до поясницы, вжимаясь лицом.       Арсений только сильнее стискивает пальцы на своих ягодицах, стараясь не отпустить их. Но от каждого движения языка, что водит вокруг входа и по шву, потряхивает все больше и больше.       Это все ещё чертовски неловко, смущающе, но приятно до вспышек перед глазами и скулящих звуков, которые совершенно невозможно больше контролировать и сдерживать. Язык настойчиво давит на мышцы входа, мучая и размазывая время в голове Арсения — он понятия не имеет, сколько уже прошло, но кажется, что Шастов язык кружит возле входа целую вечность.       Звуки, что словно раскаты грома (громкие настолько, что уши краснеют), разносятся по комнате. Совсем неприличные, подстать Шастуну, который вылизывает его с таким энтузиазмом, словно ищет там нефть. Мокрые звуки бьют молотком по бедной голове Арсения, заставляя сжиматься и хныкать от смущения, подаваясь тазом вперёд в попытках уйти от языка, что упорно растягивает мышцы.       — Куда? — тут же как-то немного грубо возражает Антон, руки перемещая на талию и подтягивая обратно. — Я тебя в следующий раз на лицо себе посажу, понял? Уходит он.       — О Боже, — вырывается совершенно непроизвольно и как-то почти умоляюще.       Как потом смотреть в глаза ему вообще? Смотреть на лицо и не вспоминать вот эту картину? Арсений вжимается лицом в матрас ещё раз, на простыне влажная лужица от слюней, и он чуть ли не воет прямо в неё, когда язык вдруг ввинчивается внутрь, раскрывая мышцы входа.       У Антона слюна бежит по подбородку, челюсть ноет и язык тоже, но дрожащие бедра Арсения, его звуки, которые вырываются бесконтрольно, его вкус — стоят того.       Конечно, жопа на вкус никак не может быть сладкой или очень прям приятной, как десерт, но вкус кожи никто не отменял — и Антону нравится, его ведёт, что он делает вещи, которые Арсений дозволяет только ему.       Он только недавно понял, что хотел бы — два месяца неустанно дрочил на самую разнообразную порнушку в интернете и случайно наткнулся на метку «римминг». Сначала ахуел, неверяще вперившись взглядом в экран телефона, а потом как-то уж очень ярко кончил, представляя, как вылижет Арсения. Арсений вообще обычно очень тихим был во время секса — даже кончал молча почти. А Антону так хотелось его слышать, потому что вряд ли Арсений на самом деле тихий в постели — он в жизни-то постоянно носится, поёт под нос, и вообще ходячая батарейка.       И с языком в заднице тот начал хоть и сдержанно, но хныкать, скулить и постанывать тонко. Это вызывало такой восторг, что Антон чувствовал себя псом — он готов вылизывать Арсения часами, если тот будет издавать такие звуки.       — Тебе нравится? — спрашивает Шаст, поднимая голову и упираясь подбородком в чужую поясницу.       — Только давай без всех этих разговорчиков из порно, — шипит Арсений, оборачиваясь немного и ерзая.       — Это не разговорчики из порно, я просто интересуюсь.       — Нравится! — восклицает он злобно и раздраженно, выгибаясь ещё сильнее в спине. Дырка жадно сжимается, и Антон бы в жизни не подумал, что признает это привлекательным.       Удовлетворенно кивает и вновь ввинчивается языком, оглаживая стенки изнутри совсем немного, но то, как вздыхает под ним Арс, говорит само за себя. Арсений течёт — член стоит так, как не стоят часовые в Великобритании. Капельки смазки из красной головки тягуче капают на простынь, и, наверное, это самое развратное, что Антон видел в своей жизни.       Мышцы вокруг входа краснеют немного, пропускают Шаста охотнее, отчего собственный член умоляет обратить на него внимание. Но ему не до этого. Арсений явно входит во вкус, начиная совсем немного подаваться бёдрами назад, и Антон никак не комментирует, только вот в груди разливается жар, словно лава. И сердце у Арса стучит так громко в голове, что он не слышит ни свой скулёж, ни хлюпающие звуки — лишь чувствует язык Антона внутри себя, его руки на талии.       У него затекают ноги и руки, ноет спина, поэтому он окончательно укладывается на кровать, рукой перехватывая Антоново запястье. Тот все понимает — отрывается, ложится рядом и тут же обхватывает член, сжимая и резко надрачивая.       У него глаза заплывшие, туманные будто, и Арсений дрожит, стонет, совсем уже не стесняясь, удерживая взгляд. Ему хорошо-хорошо-хорошо, так сильно, что он лезет с поцелуем, совершенно наплевав на то, где только что был чужой рот.       — В следующий раз я буду вылизывать тебя, пока ты не кончишь без рук, — шепчет Антон ему в губы, ускоряясь.       — Чего бы ты ещё хотел? — судорожно спрашивает Арсений, потому что дыхание у него сбилось ещё давно. Он вот-вот и перешагнет грань.       Антон сверкает глазами, облизывает блестящие от слюны губы.       — У тебя вся поясница в родинках, красивая такая, хочу кончить на неё. Можно?       Арсений стыдливо закрывает глаза, внутри все дрожит от слов и такой искренности и открытости. Пальцы на ногах подгибаются, и он кончает, упираясь лбом в чужое плечо. Антон продолжает медленно водить по члену, буквально выдаивая из Арсения все, без остатка. Тело становится ватным, неподъёмным, а внутри заполняется какой-то бесконечной нежностью, которая распирает.       Он вновь целует Антона — яростно и ярко, всасывая язык и сжимая непослушные медовые пряди в руках. Антон улыбается, Арсений губами это чувствует. И выдыхает осторожно:       — Можно.       Сам переворачивается на живот — его размазывает по кровати, глаза закрываются, но Антон над ним гортанно стонет, нависая. Хочется на его лицо смотреть, но сил нет даже обернуться, поэтому он смотрит в подушки.       — У тебя длинный язык, — выдаёт он, совсем не подумав. Фильтр смущения срывает вместе с оргазмом.       — Видишь, как идеально я подхожу тебе и твоей жопе.       Арсений усмехается, приподнимая брови.       — Слово «жопа» совершенно не сексуальное.       По комнате разносятся хлюпающие звуки, чужое тяжёлое дыхание, попеременные постанывания. Антон громкий что в жизни, что в постели — и это совсем не раздражает.       — Зато твоя жопа просто пиздец как!       И звучит это хоть нелепо и смешно, но Арсению, правда, приятно, потому что Антон так выражает симпатию. Это и умилительно, и горячо одновременно — вот так только он умеет. Ему нравится лежать вот так — он прекрасно знает, что происходит над ним, практически ощущает тяжёлый взгляд на своей пояснице. И это так волнующе-трепетно — знать, что Антону эта картинка нравится настолько сильно.       А ему много не надо — минуты через две он почти задыхается, свистяще выдыхает через стиснутые зубы, и горячая сперма попадает чуть выше копчика.       — Бля-ять, — выдыхает он сверху, а потом падает на кровать рядом. Весь красный, взъерошенный, но довольный. — Никогда не думал, что буду мечтать кончить на чьи-то родинки. Насколько я извращенец?       Арсений заправляет непослушную прядку за ухо, усмехается и целует родинку на носу.       — Я бы на твоём месте переживал больше за то, что тебе понравилось пихать язык в мою задницу.       — Ты вкусный везде, что тут странного-то?       — Да что ж ты делать будешь… — выдыхает, уже даже не сильно смущаясь. Прогресс.       Антон смеётся тихо в ответ, поднимаясь и топая за салфетками — Арсений просто не может физически никуда встать. Находит, возвращается и аккуратно вытирает все с чужой спины, целуя в лопатку. Хочется выть от того, какой Шаст хороший и как сердце сжимается при виде него — Арсений знает, что это потому, что он любит его беспамятно.       Врать самому себе было бы сложно очень, особенно, когда от одной улыбки внутри волна огромная набегает, цунами сметает все остатки рациональности и осторожности — не любить его почти невозможно, Арсений знает, он пытался.       Они знают друг друга столько лет, что, наверное, и не должно быть так страшно? Сказать хочется, слова выпустить изо рта, произнести вслух. Громкие, кричащие, важные очень. Их просто так не говорят, Арсений тем более. Но разве то, что внутренний беспокойный голос, который годами заставляет сомневаться и в себе, и в людях, наконец замолкает возле него — разве это не много значит?       Антон салфетку сминает, кладёт на тумбочку и ложится вновь рядом — у него чудесные ямочки и носогубная складка, делающая его похожим на большого довольного кота. Он сам весь — удивительное ходячее солнце, с почти мультяшной мимикой и самым чудесным смехом на свете.       — Я так сильно влюблён в тебя.       Арсений выдаёт это на автомате почти. Не думает — просто говорит. Антон глаза округляет смешно немного, кончик его носа забавно дёргается. На его лице читается растерянность. Но спустя секунды он вдруг вновь озаряется — улыбается широко, аж глаза закрываются.       — И я в тебя, Арс. Просто пиздец как.       Пальцы Антона гладят арсову скулу, губы, брови. И в этих лёгких поглаживаниях так много всего, что слов больше и нет — он только льнет ближе, прикрывает глаза. Не знает, сколько они так лежат — голые, еле прикрытые одеялом. Но все кажется таким правильным, что и время не волнует.       — Прости, что я тогда ничего не сказал. Думал, что ухватить кусочек ненадолго лучше, чем никогда.       Антон грустно улыбается ему, перебирая пушистую челку и пожимая плечами.       — Все в порядке, Арс, я, правда, не злюсь на тебя. На обстоятельства, на вселенную, на себя — да. Но не на тебя.       Хочется спросить, почему он такой хороший и как он смог вообще выбрать Арсения среди всех, но он не спрашивает.       — Ты тоже не виноват. Я придумал себе что-то, а потом обиделся на совершенно обычное действие в таких отношениях.       Шаст кивает осторожно, брови жалостливо немного выгибает. Оставляет осторожный поцелуй на прикрытых глазах, гладит по плечу.       — Спать хочется, — зевает Арсений, укладывая голову на острое плечо.       — Давай спать тогда. Вместе. Не уходи на диван.       За окном шумит Питер, на кухне — холодильник, кто-то в квартире сверху шумно топает. У Арсения две съёмки на следующий месяц, пробы, концерты и съёмочный пул. У него часто болит голова в последнее время, глаз все ещё беспокоит, но сердце — нет. И все проблемы остаются где-то в телефонном календаре, за дверью, в расписании у Стаса и в заметках.       Антон смотрит на него открыто так, сверкая глазами и улыбаясь так же, как улыбается своей маме или коту на улице. В нем много любви, и Арс боится сделать ему больно очень сильно, но не рядом с ним тяжко и неправильно.       — Хорошо.