Благодать чумы

Тяжелая курильница взлетела вверх на золоченой цепи, описала дугу в воздухе и под монотонный напев молитвы обрушилась на мужчину, который тут же выставил перед собой исполинский меч; курильница ударилась о широкий клинок с лязганьем, рассыпая малиновые искры. Адирис покачнулась, попятилась, нога, с которой чума практически сняла всю кожу, подогнулась, однако жрица устояла. Раскачивая курильницу, будто кистень, она отступала по кругу, не отводя взгляда от мужчины, который шел вслед за ней так, словно каждый шаг давался ему с трудом. На замызганном кожаном фартуке темнели пятна крови, какие-то уже старые, побуревшие, но некоторые брызги были совсем свежими, алыми, словно россыпь гранатов. Он тащил за собой меч, будто он был слишком тяжел для него, треугольная маска, металлическая, громадная, словно шпиль с храмовой башни, отражала свет тлеющих в курильнице углей; красноватые отсветы скользили по коже его голой груди, по широким плечам и литым рукам. От его шагов по земле прокатывалась дрожь; он надвигался на Адирис, точно буря, сорвавшийся со скалы камень, однако она не боялась. Пусть шепот стих, но жрица знала, что боги с ней, и именно они направляли ее руку. И тогда, в храме, и сейчас, где по их высокой воле Адирис продолжала преследовать нечестивцев, через боль, кровь и мучения приводя их к высшей благодати. — Пусть голос мой достигнет запределья, — пропела она, вновь замахиваясь; цепь скользнула по ее ладони, вытягиваясь, курильница врезалась в маску, огласив округу и мрак вечного вечера оглушительным грохотом; как будто по медной тарелке со всей силы ударили ложкой; окровавленные губы жрицы тронула слабая улыбка, натянувшая кожу на разъеденных чумой щеках, когда мужчина покачнулся, однако в тот же миг он вскинул руку, хватаясь за натянутую цепь, и с силой дернул на себя. Адирис даже не успела понять происходящего: все случилось так стремительно; ноги ее проехались по земле, сдирая кожу с босых ступней о каменистую землю, мелодично звякнули украшения, зубчатый, словно звезда, венец качнул медальонами, и жесткая ладонь схватила жрицу за лицо, зажала рот, вгоняя пальцы в раны на щеках. Адирис распахнула глаза, дернула головой, хватаясь пальцами, унизанными золотом и самоцветами за широкое мужское запястье, потянула на себя курильницу, но мужчина, воткнув меч в землю, перехватил цепь, которую обмотал вокруг руки Адирис, и рывком затянул, сминая украшения вместе с ее пальцами. Раздался хруст, сухой треск, в горле Адирис родился крик, не от боли, а от злости и возмущения: как смел он так обращаться с верховной жрицей храма Морского Козла?! За прикосновение к служительнице богов простой человек мог лишиться жизни, а этот грешник, еретик, трогал Адирис так, словно она была одной из тех мелких людишек, которых она преследовала, пытаясь избавить от скверны. Глупцы; сами не понимали, как погрязли во грехе, в невежестве, что к благодати приходилось вести их силой. Но это был долг Адирис, ее священная миссия, которой она следовала до сих пор. Верно, боги любили свою рабу, раз поручили ей и дальше нести слово свое. Или же чума, которая терзала тело жрицы, была наказанием, расплатой? Но за что? Адирис ведь так верно служила, делала все, что требовали от нее догматы храма! Разве не заслужила она божьей милости за то, что преследовала и искореняла грех? За то, что не отступила от веры, как предатель Хабан?.. На глазах выступили слезы, когда грубая ладонь сжалась сильнее; мужчина сдернул цепь с искалеченной руки Адирис, приподнял женщину над землей легко, будто котенка, и жрица поджала ноги, притягивая их к груди, забилась, попыталась ударить его стопой в грудь или в живот, но мужчина с легкостью перехватил Адирис за узкую щиколотку. Он отпустил ее лицо, но только для того, чтобы поднять жрицу за ногу. Жухлая трава в одно мгновение оказалась прямо перед ней, ладони ударились о землю, серьги и пластинчатое ожерелье повисли, и венец чуть сбился набок; Адирис повернула голову, разъяренная, полная гнева, и закричала, когда с нее в одно движение сорвали платье. Шелк лопнул, обнажая покрытую нарывами и язвами кожу, струпья, корочки подживших ран, мокнущие ланиты свежих; под маской раздалось низкое, рычащее дыхание; мужчина подтащил Адирис ближе к себе, взял ее вторую ногу под колено, отводя в стороны, и кожа, тонкая, что крыло бабочки, смялась, слезла пленкой от его безжалостного прикосновения. Жрица трепыхнулась птицей в силках; она успела привыкнуть к боли, принимала ее смиренно, как еще один из даров богов, однако ощущение чужих касаний было чем-то полузабытым, далеким, нереальным: так давно Адирис не ощущала жара чьих-то рук. Близость Палача напомнила ей о Хабане; практически все напоминало жрице о Хабане, наставнике, превратившемся в нечестивца. Адирис спасла его, не позволила, чтобы он погряз в пучине порока; если бы она доложила Деве-Стражу, смерть Хабана не была бы такой легкой. Как она надеялась встретить Хабана в одном из миров; Адирис бы все объяснила бывшему верховному жрецу, и он бы понял, несомненно понял ее правоту; тогда бы они вместе очищали мир от мерзости. Но Хабан… не вернулся. Боги не сочли его достойным. Значит, Адирис должна служить еще усерднее, чтобы им с наставником позволили воссоединиться. Ожерелье оттягивало напряженную шею, серьги раскачивались в воспаленных мочках, вуаль сбилась набок; жрица дрожала на ветру, ласкающем ее израненное тело. Женщина попыталась прикрыться, свести ноги, но Палач встряхнул ее, будто кошку, шлепнул по бедру, угодив ладонью прямо по участку обнаженной в ране плоти, и Адирис затрепетала от пронзившей ее боли, к которой прибавилось иное ощущение, тягучее, томительное, когда мужские пальцы принялись деловито ощупывать ее между ног. Там она была относительно цела, крупных нарывов не было, лишь мелкие язвы, которые хоть и заживали быстро, но на их месте тут же вскакивали другие. Женщина задохнулась, подавилась воздухом, прижав руку к горлу, ядовитая желчь ринулась по пищеводу, и Адирис содрогнулась в приступе дурноты. Судорожно отплевываясь, она строптиво рванулась в сторону, уклоняясь от пальцев Палача, которые мяли, оттягивали складки, лепестки ее женственности, гладили изнутри, теребили чувствительную сердцевинку и бугорок, прикосновение к которому жидким огнем прокатывалось по телу Адирис. Она силилась оттолкнуть его руку, дергала ногой, зажатой в ладони Палача крепче, чем в кандалах, пыталась выгнуть спину, чтобы изрыгнуть на него свое проклятие, но позвоночник трещал, кожа трескалась и кровоточила, а мужские пальцы уже погружались в ее тело до самого основания. Проталкивая их в самые глубины лона, Палач прокручивал рукой, растягивал пальцами Адирис изнутри; кровь кипела от стыда, унижения и все сильнее разгоравшегося внутреннего голода, однако подобные желания были недопустимы для верховной жрицы. Она должна быть выше этого, служить примером праведности и чистоты, самоотверженности и самопожертвования; уперевшись ладонями в землю, Адирис прикрыла глаза и медленно выдохнула, стараясь сосредоточиться не на том, что чувствовала телом, а на других, более глубоких ощущениях; сквозь собственное сердцебиение, заполошное, как у жертвы, звон украшений и шорох травы, жрица попыталась уловить благословенный шепот. Боги не могли оставить ее в момент слабости; неужто они оставят свою слугу, когда сила ее воли выдерживала такое испытание? — Пусть голос мой достигнет запределья, — прошептала она и замолчала в ожидании, но ответом ей было суровое, укоряющее молчание; Адирис прикусила нижнюю губу, которая лопнула перезрелой сливой; от вкуса собственной крови замутило, Адирис содрогнулась в спазме и вскрикнула, выгнулась в спине, чувствуя себя подвешенной на дыбе, когда в нее разом толкнулись сразу три пальца Палача. Они вошли туго, распирая, скользя по внутренней влаге, крови и сукровице; чем сильнее сопротивлялась, сжимаясь, жрица, тем напористей был с ней мужчина. Резко развернувшись, она взмахнула рукой, пытаясь золотыми когтями расцарапать ему грудь. — Ты!.. Еретик! Нечестивец!.. Да будешь проклят ты богами! — Адирис, задыхаясь, срывалась на крик. — Пусть твои руки сгниют за то, что посмел прикоснуться ко мне без позволения! Под маской раздался глухой звук, напоминающий смешок, и кровь бросилась в лицо женщины, выступила румянцам на коже, еще не тронутой хворью. — Богам видны твои желания и помыслы, они знают о каждой твоей черной, грешной мысли. Чтобы получить исцеление от греха, ты должен возлечь на алтарь, чтобы искупить все своей жертвой!.. Голос жрицы сорвался на визг от шлепка по смуглой ягодице; Палач потискал сначала одну, затем вторую, после чего снова принялся вгонять пальцы в ее тело; чем больше Адирис пыталась отстраниться, тем крепче нанизывалась нутром на его руку, распаляя внутри себя пожар. — Твой голос никогда не достигнет запределья! Ты онемеешь, ослепнешь, оглохнешь, станешь невидимым для богов!.. — горло саднило, голова кружилась, венец соскользнул с головы вместе с вуалью, и одна из серег выскользнула из мочки; Адирис поймала ее у самой земли, сжала в кулаке, после чего прикрыла бритый наголо затылок ладонью; из-за болезни она начала терять волосы, поэтому предпочла срезать их под корень; лучше так, чем снимать их с головы клоками, как с запаршивевшей собаки. Что бы сказал Хабан, узнав, что она больна? Как верховный жрец, он бы увидел в этом повеление богов, их волю, но как человек, заменивший Адирис отца… оплакивал бы ее. Ухаживал, стараясь облегчить страдания, как тогда, когда женщина, еще послушница, нахлестала себя по спине, чтобы искупить грех сомнения. Хабан заслужил смерти, но Адирис все равно скучала по нему. За свою слабость и мягкосердечие она заслуживала наказание; поэтому боги до сих пор не послали жрице исцеления. — Пусть голос мой достигнет запределья, — выдохнула Адирис, когда Палач убрал пальцы из ее тела; его фартук шумно упал к ногам, шаг выбил пыль из земли, жрица оказалась плотно прижатой к его телу. Женщина уперлась руками в его колени, но Палач вжался в нее бедрами; кончик его естества коснулся промежности Адирис, и жрица протестующе взревела: — Не смей! Ты… ты не сделаешь меня вместилищем своего греха! Не допущу!.. Не позволю!.. В резко наступившей тишине ее крик прозвучал особенно чисто и звонко, когда Палач насадил жрицу на себя. Держа женщину за щиколотку и под бедро, он размашисто вбивался в нее, рыча на каждом толчке. Адирис подбрасывало на нем, член входил глубже, яростнее, сильнее, чем пальцы; Палач натягивал жрицу на себя, как перчатку, а она, заполненная им до предела, выла сквозь сжатые зубы, выгибая спину до тянущей боли в пояснице. Его было так много, член был таким твердым, что Адирис ощущала себя надетой на жертвенный столб; удовольствия не было, только боль и жар, головокружение, нехватка воздуха, тошнота, желчь и кровь, сочащаяся из носа. В такт его движениям ожерелье било Адирис по груди, язвы на бедре лопались под пальцами Палача, а внутренности горели; жрицу точно выжигало изнутри. Она запрокинула голову, сипло застонав, сжала свою грудь, вгоняя в кожу заточенные острия драгоценных ногтей. Палач бился об Адирис бедрами, на его члене ее подбрасывало, будто на качелях; земля под ними шаталась, словно мужчина своим пылом сдвинул с оси весь мир. Жрица снова застонала, когда Палач начал двигаться так, как ей нравилось: быстрее и чаще, водя членом внутри нее, и Адирис сжала его в себе, внутренними мышцами чувствуя каждый изгиб и рисунок вен. — Изувер… Порочное отродье!.. — цедила она почти с ненавистью, однако, когда Палач подхватил ее под живот, позволил выпрямиться, отпуская щиколотку, на которой остался багровый след от его руки, жрица с готовностью обхватила его за шею, прижалась виском к прохладному металлу маски. Из курильницы, небрежно отброшенной Палачом в сторону, высыпались угли, трава тлела и дымила, наполняя воздух горьким дымом, который плыл, словно туман, возвращая Адирис мыслями в храм, когда в дни очищения зажигали столько благовоний, что от их аромата мутнело сознание. Сейчас жрица забывалась из-за ощущений, болезненно-острых, которых, несмотря на всю муку, хотелось только больше; она напрягла ступни до судорог, поджала пальцы, когда мужчина взял ее под колени; пока Адирис скользила воспаленным от похоти лоном по его члену, его палец забрался ей между ягодиц. — О, нет!.. Не так берут женщину… это недопустимо, — бормотала Адирис, зная, что ее возражения пусты и бессмысленны, но жрица не могла отдаться так легко. Как и всякой женщине, ей хотелось ухаживаний, завоевания, борьбы за ее внимание; в условиях, в которых они оказались, Палач мог дать ей только борьбу, принуждение, симпатию через насилие и боль, которые так тешили Сущность, темного бога, который отобрал их для служения. Будь все иначе, расположения Адирис мужчина пытался бы добиться подарками; чтобы сделать ее своей женой, ему бы пришлось выкупить ее у храма, а после Дева-Страж провела бы обряд очищения, доказывая, что супругу она достанется непорочной. В честь их союза в храме бы устроили праздник, жених с невестой вместе принесли бы жертву Морскому Козлу, а после при свидетелях муж взял бы ее, доказывая не только свою мужскую силу, но и то, что в жены ему досталась девушка без изъяна. Это был бы славный день. Но тогда боги не позволили им встретиться, а сейчас они оба должны были собирать души для Сущности, и такие встречи — это большее, на что Адирис могла рассчитывать. Она верила в то, что Палач приходил к ней потому, что скучал, нуждался в ней; он мог бы брать любую из выживших, этих тщедушных, безвкусно одетых девиц, однако искал общества Адирис, которая сама не теряла надежды когда-нибудь очистить мужчину от мерзости. Она должна показать Палачу истинную праведность, чтобы его старания и тяга к пыткам служили во имя богов. Их храм мог стать обителью чистоты и порядка, только Палач, как и все мужчины, был упрям, и на попытки Адирис донести всю правильность поклонения Морскому Козлу, хватался за меч. Тогда-то и она принималась обрушивать на него курильницу, пытаясь хотя бы так вбить в Палача истинную набожность, но все заканчивалось одинаково: развратным единением их тел, его членом в ней, его похотью и грязью, которые Адирис принимала в себя, чтобы исцелить его, приблизить к богам. Это тяжкое бремя верховной жрицы, которое женщина несла, несмотря на болезнь и запретные чувства. Сердце слышащей богов должно быть холодно, а оно пело рядом с мужчиной, чьего лица Адирис не видела и голоса не слышала. Значило ли это, что она предала богов? Или совсем обезумела, принимая вожделение за искреннюю привязанность? Мысли вдруг рассеялись, пропали в шквальной волне, обрушившейся на Адирис, когда к члену Палача присоединились пальцы: они заняли тугое отверстие между ягодиц, упруго ввинчивались в ее зад, пока мужчина опускал жрицу на свой член. Адирис что-то бормотала, не разбирая собственных слов, дышала прерывисто, срываясь на кашель, жалась пылающим лицом к маске Палача, хватала его за шею, царапала грудь. Она купалась в боли, чувствуя, как ее душа тянулась к богам, а сердце — к этому мужчине. Наверное, это было не правильно, однако, чувствуя его в себе, Адирис ощущала себя счастливой, невзирая на поразившую ее хворь и смерть Хабана, по которому все еще скорбела, хотя этот нечестивец того явно не заслуживал. — Хочу… — простонала жрица. — Хочу увидеть твое лицо! Хочу знать, какие у тебя глаза!.. Она просила, зная, что даже ради нее Палач не снимет маски: она была частью так же, как рука или нога, расстаться ему с ней было невозможно. Адирис вжалась губами в металл, словно мужчина мог почувствовать этот поцелуй, провела по краю языком, пока Палач подбрасывал ее на себе. — Я не боюсь, — продолжала Адирис, оглаживая его маску, — я готова узнать, что ты под ней скрываешь. Мое отношение к тебе не изменится, клянусь стенами храма!.. Мужчина что-то буркнул, словно понял язык жрицы, и упрямо мотнул головой, отворачиваясь от нее. Адирис вцепилась в вытянутый, прямой клюв маски, силой вынуждая его вновь повернуться, и прижалась к металлическому шву лбом. — Пусть наши голоса достигнут запределья, — произнесла она; если Палач не мог молиться и взывать к богам, значит Адирис будет делать это за них двоих. — Пусть наши голоса достигнут запределья, — выдохнула жрица громче, сжимая свою грудь; каждый выпад Палача сопровождался порочным шлепком, и Адирис тянулась к нему бедрами, беззастенчиво, словно блудница. — Пусть наши голоса достигнут запределья!.. — вскричала Адирис, жалея, что не может поцеловать мужчину по-настоящему. — Пусть… — начала она, но умолкла, подавилась спазмом, скрутившим все тело; жрица скорчилась, будучи насаженной на член и пальцы, и обмякла, расслабилась, безвольно уронив руки и откинув голову на плечо Палача. Внутри сделалось влажно, так влажно, что потекло, и Адирис опустила ладонь, собирая белесую влагу, которую тут же размазала по бедрам. Палач вытащил из нее чуть поникший член, грубовато поставил женщину на землю, и жрица покачнулась на нетвердых ногах, осела на траву, пытаясь отдышаться. Глядя на мужчину снизу вверх, Адирис изогнула шею, пытаясь заглянуть ему под маску, но Палач шарахнулся назад, предупреждающе вцепился в рукоять меча, вызвав у жрицы смех, который перешел в тяжелый надрывный кашель. — Какой же ты… неблагодарный, — выдавила она, отдуваясь, и встала перед мужчиной на колени, как перед алтарем, обнаженная, без капли смущения. — Неужели ты готов поднять оружие на женщину, впустившую тебя в храм своего тела? Палач что-то сердито проворчал; его член, темный от обилия забродившей низменными желаниями крови, уже не стоял как часовой у ворот, но был весьма велик; мужчина вполне мог побыть с Адирис еще немного. Нужно было пользоваться временем, которое им по доброте своей отпустила Сущность. — Мужчинам сложнее противиться соблазнам, — пояснила Адирис, положив обе ладони на твердый живот Палача; ее сломанные пальцы уже успели срастись. — Женщины всегда были более стойкими, способными обуздать зов тела. Но избыток желаний может быть вреден. Она погладила мужские бедра, ощущая его дрожь. — Кто, как не я, избавит тебя от них?.. Жрица была перед Палачом без вуали, с печатью чумы на лице, однако он не оттолкнул ее, не отвернулся, а опустил ладонь ей на голову и подтолкнул к себе. Под маской раздалось гулкое урчание, как из клетки со львами, когда Адирис поймала его член губами, и, вращая головой, принялась вбирать его в себя все глубже. Забавляться слишком долго мужчина ей не позволит, но жрице был приятен его вкус, она смаковала, держа мужское естество во рту, старалась ласкать так, чтобы раны на щеках совсем не разошлись. Язык вел по всей длине, губы обхватывали рельефную головку, пальцы обхватили твердые ягодицы, и когда Адирис приняла его в себя глубоко в горло, Палач надавил ей на затылок и заревел раненым крокодилом, когда золоченые ногти пощекотали его тяжелую, как у жеребца, мошонку. Держа жрицу за голову, мужчина начал двигать бедрами, куда более ритмично и аккуратно, чем когда его член занимал ее лоно. Адирис давилась, но совсем немного, расслабилась, разрешая Палачу брать ее в рот, зная, что и этого ему будет недостаточно. Мужчина возьмет жрицу снова и снова, пока не насытится совсем, оставив Адирис совсем без сил, больной от усталости, и это было именно то, чего жрице хотелось как женщине, хотя ее служение богам должно было идти прежде ее личных стремлений. Но неужто боги не позволят Адирис такой малости?.. От особо интенсивного толчка желчь забурлила, взметнулась вверх, и женщина еле успела оттолкнуть Палача; он вытащил член из ее рта, но продолжал держать за голову, пока ее тошнило. Как только приступ прошел, мужчина толкнул жрицу за землю и опустился на одно колено, взяв ее за бедра; Палач вогнал в ее нутро член сразу во всю мощь, и Адирис взвизгнула, подавилась слюной и желчью, и шире развела ноги, выгнув поясницу.