Привязанность золотых нитей

      Движение плавника медленное и крайне ленивое, нагоняющее на тебя волну сонливости и желания укрыться в одном из дальних кратеров, чтобы провести там пару-тройку столетий и наконец выспаться как следует. Глядишь, может и наказание так пройдёт быстрее, а его запрет на посещение Земли перестанет являться чем-то настолько страшным. В самом деле, сдалось ему это гнилое место, когда есть Луна, плавающие киты с переливами созвездий у её изнанки, которая не доступна смертным, а ещё целый океан Бурь, равносильный тому, что творилось в его душе несколько веков назад. В то самое время, когда смириться с изменением в своей сущности было не так уж просто, принять предательство невозможно, а если и влюбиться, то только так, чтобы сердце переломало тебе все рёбра к чёртовой матери только лишь от одной тяги к человеку.       Хайд наблюдает за передвижениями китов, особо не обращая внимания на других обитателей этого места и стараясь игнорировать карканье белых ворон, которые то и дело пародировали случайно брошенные им слова. Ему нравится изнанка, он привык к ней и стал считать чуть ли не самым родным местом. Когда ему плохо или просто нечего делать, то сбежать сюда — всегда кажется замечательной идеей. Одно раздражает: практически все знали о его привычке и о том, где его стоит искать. А конкретно сейчас Лоулесс чувствует чьё-то присутствие рядом. Морщится, осознавая, что просто так в покое его не оставят. Прекрасно, а ведь этот… Хотелось бы сказать день, но Хайд не помнит, когда именно пришёл сюда, и уж точно не скажет, какой сейчас год. — И что тебе от меня понадобилось? — не выдержав, спрашивает он, переворачиваясь на другой бок и случайно зацепившись шарфом о какой-то выступ.       Афина хмыкает, опускаясь рядом и поправляет очки, чтобы взглянуть на Лоулесса как на самое настоящее ничтожество. Очевидно, она недолюбливала его после того случая, ведь считала каждый его поступок неизмеримо глупым, лишённым всякого смысла и рациональности. И пока ещё не нашлось того, кто доказал бы этой дамочке, что в чувствах таких вещей не искал бы даже самый мечтательный идиот. — Тебя искала Афродита, но Гермес опять куда-то делся, из-за чего я вынуждена… — Оторваться от своих невероятно скучных бумажек и сообщить мне это? — Лоулесс перебивает специально, чтобы позлить посильнее, ибо тогда, на суде, она проголосовала за то, чтобы наказать, отчего и неприязнь у них одна на двоих. И плевать ему, что Афина оказалась на удивление прогрессивной и уже очень давно отказалась от бумажек, работая в основном с техникой, так как считала это куда более удобным способом для хранения информации. В любом случае, подколоть — дело святое.       Богиня выдыхает, явно борясь с желанием чтобы поднять глаза к небу с вопросом: «За что и за какие грехи?», но над их головами только космос изнанки, да и какой бог будет вопрошать что-то у небес. — Так где хотела встретиться Афродита? — кое-как поднимаясь, спрашивает Хайд, попутно отряхивая свою одежду. — На Земле, в одной из тех кафешек, где ей больше всего нравится сидеть, — закатывая глаза, отвечает Афина, вновь поправив очки.       А Лоулесс в ступоре. Секундочку. Нет, секундочки не хватит, какая ещё Земля, если ему уже как несколько столетий запрещено находиться там?! Что за очередные игры богов, кому там на сей раз стало скучно до такой степени, что они решили скооперироваться и поиздеваться над ним все вместе? — Извини, но это какая-то шутка? Если я правильно помню свой приговор, то за превышение возложенных на меня обязанностей я приговорён к наказанию, суть которого заключалась в том, что мне как минимум тысячу лет ещё запрещено посещать Землю и как-либо контактировать с людьми, — ему не сильно нравится припоминать это, но сейчас было необходимо прояснить ситуацию, отчего иного выбора попросту не оставалось. — В детали пусть тебя посвящает сама Афродита, я же просто пришла сообщить тебе и срезать нить с запретом, — хмыкает богиня, поднявшись без каких-либо затруднений. Хайда так и тянуло фыркнуть, мол, чего ещё ожидать от идеальных божеств. Но новость про срезание нити, делавшей его и без того не самое счастливое существование ещё хуже, будоражит гораздо сильнее, чуть ли не возвращая его к жизни. Афина без труда замечает это воодушевление, но что самое удивительное, никак не комментирует его, просто потянув за запястье на себя и ловко срезав серебряными ножницами чёрную нить на шее.       То, что в ножницы вложили формулу перемещения, Лоулесс осознаёт только в тот момент, когда обнаруживает себя напротив очень довольной Афродиты в окружении нескольких стаканчиков мороженого. Его так и тянет начать оглядываться, чтобы отметить для себя все изменения, произошедшие с Землёй и людьми за то время, пока он не имел возможности видеть их, но его планы нарушает чужой, привычно мягкий голос: — Привет! — как и всегда жизнерадостная, словно и не она несёт бремя весны и тёплых чувств на себе, — Рада видеть тебя в нормальном состоянии и ещё живым, — сколько ему ещё будут припоминать тот период со всевозможными неудачными попытками самоубийства? — Да, я тоже рад повидаться с тобой, но это чувство довольно сильно перебивает мой шок. С чего вы вдруг решили избавить меня от наказания, если тысячи лет ещё не прошло? — спрашивает он, пододвигая к себе один из многочисленных стаканчиков с мороженым. По всей видимости, фисташковым.       На вопрос не обращают совершенно никакого внимания, начиная рассказывать о всех новостях этого мира, что Хайду, в общем-то, не сильно интересно на данный момент, ведь существовала кое-какая проблемка. Боги редко когда меняют свои решения, а если подобное и происходит, то только в том случае, когда им что-то от тебя нужно. А сейчас Лоулесс настолько сильно не хотел ввязываться в проблемы и очередные истории, что хотел как можно скорее отказаться от предложения и после вновь вернуться в полюбившуюся ему изнанку. Интуиция кричала, что пора бежать, да куда подальше, ибо складывалось ощущение, что на него вскоре нацепят нечто более ужасное, чем чёрная нить. И он осознает, что оказался прав как никогда прежде, ведь закончив говорить, Афродита просто кладёт на стол золотую нить. Чёртову золотую нить, которой пользуются Купидоны и заменяют ею тетиву. О, нет, пожалуйста, только не это… — У меня есть для тебя задание. Не особо давно у нас произошёл кое-какой казус, Фобос немножечко заигрался, ну, ты знаешь как это бывает, — говорит об этом так, словно не её собственный ребёнок вновь наломал дров, — Он очень серьёзно поругался с музами, после чего скрылся. А те решили, раз не могут отомстить ему, значит отыграются на моём деле. Так уж вышло, что при рождении человека ему достаётся всего понемногу, чтобы сохранять баланс. Бывает конечно всякое, но сам знаешь, регламент никто не отменял, — да-да, Хайд знает о правилах, можно побыстрее к сути? — Одного человека музы взяли в оборот до такой степени, что сейчас, когда наступил его момент встретиться с судьбой и получить стрелу от одного из Купидонов… Мы не можем подарить ему большую и светлую. Творчество заняло всё место в его сердце, не оставив ничего другого, — с горечью произносит богиня, устало помешивая уже растаявшее мороженое маленькой ложкой, — Стрелы моих подопечных бесполезны, из-за чего есть только один вариант — повязать его нитью с кем-то. Это конечно рискованно, но… Но сам понимаешь, лучше, нежели постоянная жизнь в холоде и отсутствии чувств. А если ты согласишься, то сделаешь его счастливым, а сам наконец получишь возможность посещать Землю! — договорив, она протягивает ему руку, при этом широко и мило улыбаясь.       Изначально Лоулесс хотел отказаться, что бы ему не предложили. Но услышав суть просьбы, осознал, что это не самое ужасное, с чем он сталкивался за всю свою жизни. Пф, к чему лишние волнения, когда ему всего-то надо заставить какого-то смертного влюбиться! Делов-то, особенно если человек достаточно молодой и гормоны до сих пор берут его здравый смысл на абордаж. — Я согласен.       Почему в тот момент, когда он пожал руку богини, на фоне не прогремел гром, интуиция конечно не знала. Но из-за всех сил пыталась достучаться до Хайда, дабы тот поскорее создал себе поддельные документы и сбежал на какой-нибудь другой Олимп, чтобы подрабатывать помощником уже там, а не в кругу этих сумасшедших. Но Лоулесс, как и всегда, интуицию слушать не стал, мечтая только об одном — поскорее закончить со всем этим.       Но он осознаёт, что быстро не получится при всём желании. Потому что Лихт Джекилланд Тодороки — тот самый смертный, — представляет из себя то ещё зрелище. Как будто бы кусок льда зачем-то оживили и заставили двигаться, разговаривать и как-то взаимодействовать с миром. Руки в перчатках, а сам парень закутан в пальто до такой степени, что сложно понять, это человек или всё-таки образец какого-то инопланетянина, сбежавшего из лаборатории США. Всё, что Хайд способен разглядеть — тёмные волосы с белой прядью и ледяные глаза. Смотря в них, он не может отделаться от чувства, словно перед ним сам потомок Медузы Горгоны. Под этими глазами тоже возникало желание окаменеть. Или если конкретнее, оледенеть. И с этим он должен что-то сделать? Исправить? Да вы шутите! Это невозможно. Лоулесс видит оттенки чужой души и помимо помеси голубого и крох фиолетового, ничего не замечает, что уже можно считать проблемой невероятных масштабов. Лучше бы он согласился занять место Атланта, чем разбирался с подобным, честное слово.       Насколько он знает, то Лихт был пианистом. И это вызывало у него тысячу и один вопрос, потому что музыка со всеми своими тактами, паузами и точками, чуть ли не самое прекрасное воплощение чувств из всех возможных, в то время как Тодороки едва ли походил на человека, выражающего хоть что-то, помимо безразличия и холода. Наверное из-за этого и разыгравшегося любопытства, он решил понаблюдать за парнем чуть дольше, пусть времени у него было не так уж и много. Жалкие два дня, если уж на то пошло. Но Хайд пытается оправдать себя тем, что обязан услышать его игру, тем более всё складывалось довольно удачно, если верить подслушанному телефонному разговору, потому что именно сейчас Лихт направлялся на репетицию. А Лоулессу не составит особого труда проследовать за ним, немного потратившись на использование изнанки, чтобы никто не замечал его, включая главной цели.       Дорога до нужного здания не заняла слишком много времени, а у входа Лихта уже ждал какой-то мужчина, немного взволнованно объясняющий ему что-то. Преисполненный любопытством, Хайд подходит к ним ближе, вглядываясь в чужие светлые волосы и слушая голоса, особо не вдаваясь в суть разговора. Говоря же о голосе пианиста, то и он не представлял из себя хоть что-то. Если бы Лоулесса попросили описать его всего одним словом, то он не потратил бы и секунды на то, чтобы задуматься, ибо тут всё очевидно. Бесчувственный. И совершенно не запоминающийся, так как в нём ты слышишь речь какого-то робота.       Но у Хайда отчего-то перехватывает дыхание, когда человек стягивает с рук перчатки, чтобы наконец сесть за инструмент. Пальцы очень тонкие, а кожа на них бледная настолько, что голубоватые ниточки вен заметны невооружённым взглядом. И Лоулесс совершенно не понимает, как эти хрупкие и слабые на вид пальцы способны с такой силой нажимать на клавиши, чтобы отыграть необходимый акцент, как они могут быть столь подвижны, если со стороны кажется, что они вот-вот окоченеют.       В этом смертном и его душе — нет чувств и эмоций, но его музыка совершенно не похожа на своего исполнителя. Она до того прекрасна, что кажется даже отвратительной, ведь тянет свои когти к одной из самых сокровенных вещей, ещё сохранившейся в памяти Хайда. Хайда, который совершенно не помнит, как выбежал из зала, с огромнейшим трудом унимая разбушевавшиеся чувства и сопровождающиеся ими воспоминания.       Когда у тебя слишком уж очевидные проблемы, с коими ты сам никогда не справишься при всём желании, дорога у тебя может быть только одна — к Гилу, который конечно опять обзовёт тебя сущим ребёнком, но всё равно поможет советом. Именно поэтому Лоулесс сейчас сидит у него на кухне, потягивая горячий чай и ожидая реакции на свой рассказ о недавних событиях. Пока что всё, что он получил — очень осуждающий взгляд, но за столько веков он привык к ним, совершенно не обращая внимания на его существование. — Ты идиот, — отлично, уже что-то, но Хайд и так в курсе данного факта, его подобным не удивишь, — Всё, что я могу тебе предложить, так это сходить к музам и не усложнять себе задачу. Будет лучше остаться у них в долгу, чем самостоятельно пытаться разузнать, с кем же сцепить этого несчастного. — Почему сразу несчастного?       Очередной выразительный взгляд. — Любой, кто так или иначе с тобой связан, уже по определению несчастен, — как глупому малышу поясняет Гил, пододвигая чашку с печеньями поближе к Хайду. Мистер противоречие вошёл в чат. — Да ладно, ты преувеличиваешь, — фыркает Лоулесс, размышляя над предложением с музами. С одной стороны, с ними действительно можно было попытаться договориться, но видят Мойры, он не хочет лишний раз иметь с ними какие-то дела. Эти прекрасные представительницы искусства потом не отстанут от него с просьбами поискать кого-нибудь талантливого, чтобы дать ему своё покровительство, ибо далеко не все души проходят через них. А ещё они наверняка считают, что поступили правильно с Лихтом, лишив его чувств во всех их проявлениях, помимо музыки, — И думается мне, вариант с музами далеко не самый лучший. — Как знаешь, — с каким-то странным знанием хмыкает Гил, как будто бы уже заранее понимал, что задумки самого Хайда не увенчаются особым успехом. По крайней именно это ему подсказывала интуиция, слушать которую он конечно же не станет. А зря.       Уже был поздний вечер и один день от данного срока практически подошёл к концу. Оставался всего один и следовательно, действовать нужно как можно быстрее, чтобы не провалить задание. От этого осознания золотая нить в кармане жжётся как-то особенно неприятно. Неспроста Лоулесс их недолюбливал.       Тодороки нашёлся в том же зале, который Хайд в спешке покинул ещё несколько часов назад. Но вместо того, чтобы репетировать, парень почему-то смотрит на свои руки, опустив голову таким образом, что не представлялось возможным увидеть выражение его лица, пусть Лоулесс и не верил, что способен заметить там нечто новое. Видя эту картину, он думает о том, какая глупость с его стороны была бы способна помочь или же немного спасти положение. И в голове что-то щёлкает, нашёптывает ему дурацкую мысль и тянет вперёд, подталкивая к тому, чтобы забраться на рояль, а затем снять с себя завесу изнанки и прошептать нелепое: «Бу!»       На неожиданный звук реагируют на удивление забавно, резко вскидывая голову и встречаясь с Лоулессом взглядом. Поразительно, но этот мальчик ещё способен испытывать шок! — Кто ты и как сюда пробрался? — чуть ли не шипя, спрашивает он, потянувшись к карманам пальто и выуживая оттуда те самые перчатки, в коих Хайд впервые увидел пианиста. — Я тот, кто изменит твою жизнь к лучшему и поможет перестать быть такой глыбой льда, — выпаливает Лоулесс, приподнявшись и устраиваясь на инструменте таким образом, чтобы иметь возможность покачивать ногами, — Считай, что я кто-то вроде замены Купидона, дорогой Лихт.       Пианист как-то очень устало прикрывает рукой глаза, выдыхая. — Позволь узнать, из какой дурки ты сбежал? Я сейчас же позвоню им и расскажу о пропавшем пациенте. — Ты конечно прав, Олимп больше напоминает самый настоящий дурдом, но я уже привык. И не нужно им докладывать обо мне, ладно? — сложив ладони на манер лодочки, с умоляющими нотками проговаривает Хайд, — Им не стоит знать, что я опять нарушаю правила и выхожу с целью на прямой контакт. Я вообще должен был действовать исключительно намёками, но тебе повезло, потому что ты сам можешь выбрать, с кем свяжешь себя на всю жизнь. Ну разве это не выгодное предложение? Ты сейчас скажешь мне, какой человек тебе нравится, мы пойдём к нему или же к ней, а я нацеплю на вас это, — и вытягивает из кармана нить, отливающую солнечными искрами.       Пианист ещё полминуты смотрит на него, ничего не говоря в ответ, а после встаёт и разворачивается. Только после всех этих действий Лоулесс получает ответ: — Мне не нужна никакая пара, достаточно только музыки, поэтому катись обратно на свой Олимп или в дом сумасшедших, без разницы. Меня же, будь так добр, оставь в покое.       Хайд резко срывается с места, чуть ли не падая с рояля прямиком на пол, но кое-как удержав равновесие, хватает Лихта за запястье, чтобы остановить. Пианист довольно заметно вздрагивает, после чего пытается вырвать руку из чужой хватки, но Лоулесс не позволяет этого сделать, пытаясь как-то вразумить ходячее недоразумение: — Пожалуйста, подожди! Я всё понимаю, мне самому не нравятся эти нити и стрелы, да и вообще, Афродита на пару с Купидонами те ещё личности, но послушай же, послушай! От этого сейчас зависит не только какая-то там большая и светлая, которая тебе очевидно не нужна, — на данных словах Тодороки прекращает свои попытки освободиться, наконец успокоившись, пусть и было заметно, как дрожат его руки. Правда от чего именно, Лоулесс так до конца и не понял, — Твоя игра. Сейчас это единственная вещь, позволяющая выражать чувства, я же не ошибаюсь? — Лихт недовольно кивает, отводя взгляд и поджимая губы. Странно, но ранее Хайд не замечал у пианиста даже таких мелочей в мимике, — Ещё один день и ты лишишься и этого. Остатки фиолетового в твоей душе просто погибнут. Они и сейчас еле держатся, пытаются хоть как-то стабилизировать твою одарённость, — он старается звучать как можно убедительнее, пусть и понимает, что обычный человек посчитал бы подобное самыми настоящими бреднями и пошлют куда подальше.       Но Лихт, очевидно, не обычный человек. Потому что шепчет в ответ очень тихое: «Делай, что хочешь» и вновь пытается освободить своё запястье. — Тебе что, настолько всё равно, с кем тебя связать? — Лоулесс не может не удивляться такой покорности, вызывающей у него самого в грудной клетке скопление всего, что он привык видеть в океане Бурь. — Не поверишь, но да, настолько всё равно, — в ответе почти проскальзывает раздражённость, но Хайд не успевает задуматься об этом как следует, так как Тодороки резко и неожиданно вырывает свою руку, а после быстрым шагом торопится уйти отсюда как можно быстрее.       Интуиция снова что-то кричит ему, и на сей раз, Лоулесс намерен прислушаться к ней. Посему и дорога у него сейчас всего одна — ведущая к музам. Или если точнее, к одной из них, как раз отвечающую за музыку. Что ж, Эвтерпа, жди гостей.

***

      Гостям муза оказалась не рада и только завидев Хайда, практически сразу попыталась закрыть дверь прямо у него перед носом. Но Лоулесс упрямый, а ещё он разбирается в защитных печатях, отчего и проникнуть в квартиру с помощью перемещения — дело пары щелков пальцев. Женщина смотрит на него недовольно, по всей видимости уже догадываясь, с каким делом он к ней пришёл. Тем лучше, можно избавить себя от лишних разговоров и перейти сразу к сути, ибо рассвет за окном служил отличным напоминанием того, что времени осталось не так много, как хотелось бы. — Если ты по поводу Лихта, то сразу говорю, что не собираюсь забирать своё покровительство, — ужасно и очень прямо, спасибо, это служит отличным объяснением, почему Хайд до последнего не хотел сюда идти. Но после разговора с Тодороки… Что-то подсказывало, что помочь ему — чуть ли не самое правильное решение за всю его жизнь. — Даже если это делает его… Несчастным? — С чего ты взял, что это так? Как по мне, мальчик вполне доволен своей жизнью, ведь он может свободно творить, а его пальцы способны сыграть всё, что только душа возжелает, — проходя мимо него, отвечает Эвтерпа. Но Хайд так просто не отстанет, ну уж нет. — Как ты можешь так говорить, если от его души почти ничего не осталось помимо холода! Ещё немного и его вот-вот будет встречать Аид. Человек не способен выдержать такого, пойми же!       Но муза жестом заставляет его замолчать, прерывая все дальнейшие возмущения и аргументы. Стоит, о чём-то задумавшись, пока Лоулесс пытается как-нибудь снять с себя немоту. Задачка сложная, если учесть, что её наложила муза, на постоянной основе имеющая дела со звуками и управляющая ими как никто другой. — Можешь ли ты сказать, отчего так заинтересован в том, чтобы нацепить на мальчика золотую нить? Знаешь же, что она куда хуже, чем простые стрелы, ведь связывает гораздо крепче.       Вопрос застаёт Хайда врасплох, ведь он совершенно не знает, что ответить на него. Времени задуматься о своих мотивах у него не было. Всё, что он точно знал — происходящее берёт своё начало с того момента, когда он решил, что дело простое и он с ним справится даже за тот небольшой срок, что был ему дан. А сейчас? Что движет им сейчас, чего он добивается для себя? — Интуиция мне подсказывает, что даже дрянная золотая нить сделает его счастливее, нежели все ваши дары, — находится с ответом Лоулесс, когда с него снимают немоту. — И всё-таки ты лукавишь, — муза смеётся на его слова, попутно копаясь в каком-то ящике, — Но отчасти ты сказал правду, поэтому держи и никогда сюда больше не возвращайся, — Эвтерпа протягивает ему маленькие ножницы с зеленоватыми узорами и легонько толкает в спину, мол, уходи уже.       А Хайд стоит в недоумении и совершенно не понимает, где именно слукавил.

***

      Заставить Лихта встать с кровати оказалось не так уж и просто, но всё-таки Лоулесс справился, когда упомянул, что после этого пианист сможет избавиться от своего раздражителя (читай как Хайда Лоулесса) раз и навсегда. Слова подействовали лучшим из всех возможных мотиваторов, так что Тодороки в рекордные сроки откопал свои джинсы, водолазку и то самое пальто.       Задавать вопросов по поводу того, почему Хайд решил притащить его в парк, парень не стал, но смотрел достаточно пристально, чтобы чувствовать довольно заметное желание понять что происходит и зачем им нужно идти куда-то. Но Лоулесс не считает чем-то необходимым объяснять и вдаваться в подробности, а лишь останавливается рядом со скамейкой, завидев, что людей поблизости достаточно много. — Только не пугайся, но мне нужна твоя шея, — и не дожидаясь ответа, тянет свои руки с ножницами к чужой шее, и оттянув горло водолазки, со звоном разрезает голубую нить. На несколько секунд оба застывают. Лоулесс даёт время отойти, а пианист пытается… Свыкнуться. Понять, что именно сейчас произошло и как на это реагировать, как фильтровать всё то, что неожиданно свалилось на него. Опустив голову, парень смотрит себе под ноги и чуть пошатнувшись, хватается за плечи Хайда. Тот ни капли не удивляется, ведь столько лет проходить с такой нитью — для человека практически невозможно, — Как ты? — Странно, — голос очень хриплый и надрывный, но даже в подобном состоянии он звучит приятнее, чем раньше. Эмоциональнее. Живее, — В меня как будто бы тысячу горячих иголок вонзили, — шепчет Лихт, потянувшись к пуговицам на пальто, чтобы расстегнуть его. А выпрямившись и убрав вторую руку с плеча Лоулесса, спешит стянуть перчатки.       Хайду удивительно сильно нравится наблюдать за мелкими изменениями в чужих движениях, которые перестали быть настолько чопорными и надрывными. В самом Тодороки словно заискрилось что-то. Может даже те самые иглы, о которых он рассказал. — Держи, — достав нить, поблёскивающую на солнце ещё ярче, Лоулесс протягивает её пианисту, — Теперь ты можешь выбрать. Сам. Думаю, интуиция точно подскажет тебе, как будет лучше, — и не успев отпустить какую-нибудь глупую шутку, он слышит очередной звон и чувствует жжение на собственном запястье. Потому что Лихт Джекилланд Тодороки, по всей видимости точно такой же дурак, как и сам Хайд. Потому что на их запястьях теперь блестит золото, делающее из их душ единое целое. Потому что из-за этого на Олимпе опять поднимут тот ещё переполох, а Лоулесса скорее всего в который раз накажут. Как ему сейчас кажется, вполне заслуженно. Ну, почти. Возможно эти искрящиеся у самой каёмки глаза, теперь походящие разве что на дневное небо, стоят тысяч наказаний.       Здравый смысл попытался подать голос: — Это очень опрометчивое решение, — ничего уже не изменить, но попытаться вразумить стоило бы. — Я понимаю и готов взять ответственность за это, — да какая тут ответственность… Помимо Хайда и его выходок, конечно же. — Мы будем ссориться. Скорее всего часто.       Лихт издаёт смешок, после которого следует уверенное: — Значит, будем часто мириться. — У меня множество недостатков, а ещё твоё течение времени теперь изменилось, ведь я не…       Ему не дают договорить самым наглым образом. Тянут на себя и обнимают так крепко, что на секунду даже кажется, словно ему в самом деле необходим кислород для жизни. Ему. Кислород. С его-то лунными и китовыми вылазками. К которым непременно надо приучить и Лихта, ибо там невероятно спокойно и красиво. А он сам неловко кладёт ладони на чужую спину, чуть сжимая ткань пальто и слабо обнимая в ответ. Тодороки сейчас кажется тёплым, если вовсе не очень горячим.       Думать о том, какой нагоняй он получит, как только вернётся на Олимп с отчётом, не очень хочется, но Лоулесс уже невольно представляет все шутки Гермеса, на которые тот никогда не скупится. Хотя, возможно стоило бы его разыскать, чтобы как-то скрыть произошедший… Казус. Его хитрость в самом деле могла бы очень пригодится.       А пока что? Он обнимает того, с кем будет связан остаток своей жизни и понимает, в чём именно слукавил при разговоре с Эвтерпой. И слушает шёпот Лихта, уже предсказывающего, как его менеджер будет вздыхать: «Лучше бы ежа подобрал».