трещинки на потолке

all the love that I found couldn't turn me around drift away all alone don’t say this is the end I think I'm lost again the rasmus — save me once again

шёл третий день выходных, третий день с окончания войны. хотя окончанием, а уж тем более победой, это можно назвать с сильной натяжкой, но снаряды над головой не летают, и напряжение вокруг ослабло. в низком покосившемся потолке триста двадцать девять трещин, которые разбегаются друг от друга, словно ниточки воздушной паутины. чтобы пересчитать их все до одной, пришлось напрягать зрение — обычное, человеческое, на максимум. прогнившие доски с потрескавшейся краской, третья от двери и пятая от стены, протяжно, с надрывом скрипят, если неаккуратно поставить ногу — обычную, не титанью. и если наступить всем весом — обычным, сорокакилограммовым, звук эхом пронесётся по коридору всего этажа, словно траурный плач. в старом одеяле четырнадцать заплаток: три белых, пять зелёных и шесть в мелкий цветочек. их не видно, если одеялом накрыться с головой и зажмурить глаза. на левой руке сбитые костяшки, за сутки ничуть не зажившие. запекшаяся кровь так и осталась не смытой, будто насмешливое клеймо, напоминающее о бессилии и утратах. горькие последствия секундной слабости и непривычного отсутствия регенерации. пересчитывать каждую трещинку в потолке, изучать все углы комнаты, наблюдать за улицей из запылённых оконных стёкол — это непрекращающиеся попытки сосредоточиться и не потерять контроль над собой. она уже знает, что будет, если утратить контроль буквально на секунды. страшная боль, оглушающая, но удар рукой об железную спинку кровати позволил временно притупить рвущиеся чувства обратно. пик с трудом фокусирует взгляд на столе и замечает на нём стакан воды. видимо, кто-то недавно принёс его, а она даже не помнит этого. любое человеческое общество тяготит, тянет за самые болезненные струны воспоминаний. пик отослала отсюда отца, с трудом заверив, что со всем справится сама, не подпустила к себе райнера с его бесконечными извинениями и закрылась в комнате, которую ей выдали временно. сначала она проспала пятнадцать часов тяжелым болезненным сном, а потом попыталась привыкнуть к своему одиночеству. часы тянутся долго и неприятно, текут, как медленно тающее мороженое, которое они ели вроде бы совсем недавно. спутанные волосы лезут в глаза, сон не приносит желанного забвения. а мир вдруг перевернулся с ног на голову. она думала, что они мастерски скрывались, что тени деревьев и стены родной комнаты добродушно прятали их, что никто ничего не знает, но стоило ему покинуть её, как на пик обрушились виноватые, сочувствующие и любопытные взгляды. она помнила и слишком хорошо знала их. такими же глазами много лет назад смотрели на её отца все знакомые, когда мама умерла. она была не готова вынести этого, только не сейчас. когда вечерние сумерки опускаются и окутывают пространство вокруг таинственной полутьмой, за дверью слышатся неуверенные шаги. кто-то в нерешительности стоит у её двери и боится войти. она не обращает внимание, но спустя пару минут дверь бесшумно открывается и на пороге появляется человек, единственный, чьё присутствие сейчас воспринимается иначе. фалько молча заходит в комнату, наступив при этом на третью половицу, которая издаёт характерный скрип-плач, но через пятую доску он переступает, и пик выдыхает. — тебе очень плохо? — тихо спрашивает фалько, присев у изножья кровати. — лучше, — отвечает пик, удивившись, как отстранённо прозвучал собственный голос. она садится, притягивая к себе коленки и смотрит на фалько. он похудел, побледнел и выглядит почти также потерянно, как она сама. пик прикрывает глаза. кольт, зик и… порко мертвы. самые близкие люди, которые стали ей практически семьей, не выжили, а она сама почему-то всё ещё здесь. — мы все их любили, — говорит фалько, словно прочитав её мысли. — да. знаю, — голос срывается и дрожит, но пик не пытается это скрыть. по привычке смотрит на потолок, пересчитывая трещинки. одна, две, три, четыре… все их любили, но не так, как она его. пять, шесть, семь, восемь… — пик, я должен тебе сказать кое-что. нет, фалько слишком похож на кольта. тот же добрый прищур, та же успокаивающая энергия. она не отрывает взгляд от потолка, досчитывает до тридцать второй трещинки и лишь тогда спрашивает: — что? он мнётся, громко дышит, но всё-таки говорит, обхватив голову руками: — я успел увидеть. некоторые последние воспоминания галлиарда. пик замирает, впившись ногтями в ладошку. интонации его голоса, пропитанные виной и жалостью, готовы разрезать её плоть на мелкие кусочки. семьдесят восемь, семьдесят девять… — фалько, что ты увидел? — шепчет она, затаив дыхание. он встаёт, берет со стола стакан и молча подаёт ей. пик на автомате выпивает воду одним глотком. внутри ведут отчаянную борьбу абсолютно противоположные желания. выгнать фалько из комнаты или заставить его поскорее сказать, обрубив последние засохшие листики самообладания. сто сорок, сто сорок одна, сто сорок две… спустя несколько томительно долгих минут фалько произносит, чертя носком ботинка невидимые полукруги на полу: — он оставил тебе письмо. двести одиннадцать, двести двенадцать… счёт сбивается, потолок начинает отдаляться. сердце вырывается из груди, но пик выпутывается из одеяла и с трудом встаёт с кровати. — где оно? — спрашивает она, посмотрев наконец прямо на фалько. в его глазах — отражение её собственной боли. — в кармане, — он неловко похлопывает её по плечу и идёт к двери, на этот раз наступая на все скрипящие доски. прежде, чем выйти из комнаты и оставить её одну, он умоляюще добавляет: — прости меня. они знают, что эти извинения ничего не исправят, не вернут и не склеят, но им обоим почему-то становится немного легче. только вот у фалько есть габи и целая жизнь впереди, а у неё… лишь предсмертное письмо. как только дверь за фалько закрывается, пик рывком падает на колени и достаёт из-под кровати грязную помятую форму разведкорпуса, мысленно похвалив себя, что не нашла сил избавиться от неё. письмо лежит в надгрудном кармане, и у пик дрожат руки, когда она его достаёт. всё происходящее становится похоже на полусон. мир смыкается до размера нескольких потрепанных листов, исписанных самым родным почерком. пик до сих пор отчётливо помнит, как ругала порко за его неровные размашистые буквы, стремящиеся разъехаться в разные стороны, а он на это лишь закатывал глаза и смеялся над ней. неуклюже, поспешно она зажигает лампу и медленно разворачивает плотные листы бумаги с обугленными краями. в глаза сразу бросается первое слово «черт!», и пик грустно улыбается. в голове — его недовольный голос. она ещё не осознала до конца, что больше никогда не увидит порко. его присутствие ощущается везде: и в твёрдой кровати, когда пик балансирует между сном и реальностью, и за деревянным столом, когда она пытается проглотить завтрак, и в холодных коридорах разваливающегося дома по ночам. но сейчас доказательство его отсутствия, уложенное в три мелко исписанных листа, прямо перед потускневшими глазами. она начинает читать: «черт! почему я вообще в это ввязываюсь, как какой-то влюблённый идиот? ты сейчас спишь, устроившись на старой соломе. всегда удивлялся твоей способности засыпать где угодно. мне лично в этом кошмарном месте совсем не спится, поэтому я пишу тебе письмо, которое окажется прочтённым только в случае, если я сдохну. неплохие перспективы, не правда ли? каковы шансы того, что умру я, умрешь ты или сгинем мы оба? да уж, порой кажется, что сдохнуть — это вообще-то лучше, чем жить наши жизни. пафосное «если ты это читаешь, значит, меня уже нет…» никогда для нас с тобой не подходило. мы в любую минуту можем отправиться на тот свет, так что писать тебе такие слова просто глупо. в воспоминаниях той девчонки имир, прошлой обладательницы челюсти, я увидел, как она писала предсмертное письмо дьявольской королеве парадиза, к которой питала далеко не дружеские чувства, поэтому моему воспалённому в связи с отсутствием сна мозгу эта идея показалась просто отличной. но взяв в руки жалкий клочок бумаги, я понял, как по-идиотски это будет выглядеть! вряд ли мои слова о желании жить и любви к тебе хоть как-то утешат. точнее, естественно, они не утешат, а сделают только хуже! но раз я уже взялся за это дело, то не могу его бросить на полпути. пик, честно, я бы хотел прожить с тобой всю жизнь и вместе состариться, но мы оба всё прекрасно понимаем. не будь я кандидатом, не будь воином, ничего бы не случилось, так что никаких сожалений здесь не будет. к тому же, теперь ещё и благодарю судьбу, что бронированный достался тогда не мне, представляешь? не думал, что когда-нибудь скажу такое. ты вообще видела страдальческую рожу райнера? не хотел бы я быть на его месте и ходить, развесив сопли. мы усвоили урок, что мир ужасен и жесток, но знаю, что ты сможешь пойти дальше без меня. ты всегда была сильнее и увереннее, поэтому не страд… ладно, нахрен это всё. я, наверное, тоже уже крышей поехал, раз собираюсь «обрадовать» тебя таким письмецом прямиком из могилы, которой, я уверен, у меня даже не будет! вот же дерьмо, как только эта имир додумалась до такого изощрённого способа издевательства?! короче, даже представлять не хочу, какая это боль, пик. я тот ещё эгоист, но твою потерю не пережил бы и отправился бы следом при первом же удобном случае. но раз уж я опять облажался и соизволил умереть в самом расцвете, прошу, не делай этого, не закрывайся в себе и направь силы на улучшение мира. поверь, без меня он ничего не потеряет, а вот без твоих умственных способностей и умения засыпать в любых местах ему точно не обойтись. ты заслужила отдых, и не нужно пытаться держать всё под контролем. наша история никогда не погаснет, это не грустный конец, а временная разлука до нового начала. ты не та девушка, которую следует кормить романтической чепухой, но позволь мне сделать это первый и последний раз. ты чертовски прекрасна, пик. моя жизнь имела гораздо больший смысл благодаря тебе. начиная с того момента, как я впервые увидел твою ленивую улыбку, весь мой путь был озарён твоим светом. будем честны, если бы не ты, я бы сдох ещё на первой миссии! спасибо, пик. надеюсь, я не перегнул палку с подобными признаниями? хотя даже если да, плевать. как видишь, романтичным я тоже могу быть, жаль только, что так поздно… (а обещал без сожалений). господи, знала бы ты, как у меня затекла спина и болят глаза. отдал бы всё, чтобы оказаться дома, желательно в твоей кровати вместо того, чтобы прятаться сейчас в вонючей конюшне на дьявольских землях. нет, мне не страшно умирать, мысленно я давно готовился к такому исходу, как, наверное, и каждый из нас. не сомневаюсь, что марсель ждёт где-то там и предвижу его обалдевшее лицо, когда скажу, что сама пик фингер побывала в моей постели. это вполне можно считать главным достижением моей жизни! когда придёт время, я тоже буду терпеливо ждать тебя. но не торопись присоединяться ко мне, понятно? иди вперёд, пик, и проживи жизнь здесь за нас двоих». говорят, что после любой, даже самой невыносимой боли приходит смирение, но до этого ещё очень-очень далеко. нет спасения от страшных, удушающих чувств, но убегать от них больше не хочется. в этих чувствах заключается он, порко, и жуткая холодная тоска по нему. она забирается под одеяло с цветными заплатками, накрывшись с головой и начинает анализировать написанные строчки. они прибили её к кровати, словно удар чем-то тяжёлым. ночью накануне случившегося порко резко стал серьезным и спросил её: «как думаешь, марселю было страшно умирать?». у пик потемнело в глазах, это был первый раз, когда он говорил о брате открыто. потом порко вспоминал моменты из детства и крепко держал её за руку. ностальгический налёт и его горящие глаза вызвали у пик странное ощущение — липкий, как свежий мёд, страх, который медленно окутал, поднялся снизу вверх и ударил в голову. она готова была упасть на колени и просить его убежать куда-нибудь, не умирать, не бросать её, но пик никогда не была эгоисткой. поэтому она поцеловала его и легла спать, решив, что поговорит с порко завтра ночью. завтра не случилось. через шестнадцать часов он умер. она возненавидела сон, но больше всего возненавидела, конечно, себя. пик повторяла вновь и вновь, что война — их выбор без выбора, необходимый долг, ради которого нужно быть готовыми абсолютно ко всему. наверное, на его месте она бы тоже так поступила, но всё равно продолжала злиться. в их последние часы наедине пик предпочла сон! тогда она заставила себя уснуть, закусив от отчаяния щеку, потому что знала, что если не уснёт, то сорвётся и будет просить его сбежать, проявив позорную трусость. пик боялась. боялась не за себя, а за него. если кого-то безудержно любишь, война становится самым главным врагом. солома неприятно и надоедливо кололась, но порко обнимал пик, пока она не уснула тревожным сном. в темноте страх накатывал со всех сторон, ей казалось, что сейчас всё оборвётся, что они упадут под землю сквозь злосчастную солому в никуда, в неизвестность. закрыв глаза, она сосредоточилась на близости порко и считала его вдохи и выдохи. один, два, три… дальнейшие события хочется вычеркнуть из памяти, промыть мозг с мылом, только бы не помнить весь кошмар. порко слишком хорошо её знал. пик поняла это по письму, ведь он специально не написал вещей, которые разбили бы её окончательно. никаких «я люблю тебя» и «извини», он давал советы, без конца паясничал и, предчувствуя смерть, тенью стоящую за спиной, гордо принял её, не утратив своей самоуверенности. но она тоже слишком хорошо его знала и, к сожалению, умела читать между строк. в письме порко умолял её не убивать себя. пик действительно хотела умереть там, на поле боя, в самый разгар битвы и неважно, как именно, однако судьба зачем-то снова уберегла её. воздух под одеялом закончился. когда перед глазами начинают летать цветные круги, пик отбрасывает его. руки дрожат сильнее, и всё вокруг продолжает кружиться. нет дома и даже нет могилы. три потрёпанных листа с обугленными краешками — всё, что осталось от него. ну, почему она не умерла вместе с ним? пик снова хочет начать считать паутинки трещинок на потолке, но смотрит вверх и видит вместо привычных триста двадцати девяти трещин слова его письма. кровавые паутинки из букв, скачущих в разные стороны, сдавливают горло и забирают воздух. всё смешивается, трещинки плывут перед глазами. и пик плачет.