Багровая роща

Время течет тошнотворно одинаково: Инь Цзянь ничего не предпринимает, лелея гордость Хранителя, а Юй Минъе и знать не знает, что от него чего-то ждут. И это злит до зубовного скрежета! Нет ничего удивительного в том, что от бесконечных желчных поддевок, так и рвущихся наружу, ничего не подозревающий принц в итоге вообще старается держаться на расстоянии. Нет, на зов он придет, и беседу поддержит, и где требуется, учтиво подыграет, но стоит словам закончиться — отдаляется при первой же возможности. Надо ли говорить, что Инь Цзяню теперь и вовсе хочется рвать и метать? Очередное утро, грозящееся перейти в омерзительный день, полный глухого раздражения и взглядов украдкой в водную гладь на собственное отражение — ну почему Юй Минъе его не желает?! — начинается с гостей. На рассвете Инь Цзянь ощущает в Багровой роще присутствие посторонних на границе, и они уверенно движутся в центр по широкой протоптанной тропе к обители — страждущие. Инь Цзянь выходит наружу почти с радостью оттого, что у него появился хороший повод отвлечься от головной боли и терзаний, чей источник безмятежно остался спать в своих покоях. И хоть бы шелохнулся от шума! Светлячки ему мешали, как же… Ох, прочь мысли о глупых принцах-лгунах, нужно выяснить, какая помощь требуется этим людям и придумать им занятие по уму и по сердцу. Если, конечно, они заслуживают помощи. Хранитель привык к подобострастным поклонам с порога и воспринимает их как должное, потому даже бровью не ведет, когда глядит на согнувшуюся едва ли не до земли пару (скорее всего, супружескую) в весьма почтенном возрасте. Только почти неслышно хмыкает в знак приветствия и спрашивает, указывая на небольшую тележку, которую волок за собой мужчина: — Перенести сможете? Имеет он в виду тело, бережно уложенное на сено и прикрытое покрывалом. Инь Цзянь не намерен проводить осмотр посреди дороги, и повозкам не место на поляне возле дома. Получив отрывистый кивок в ответ, он бросает: — Следуйте за мной, — и велит жестом багрянникам раздвинуть ветви пошире, чтобы дать пройти смертным. Инь Цзянь слушает, не перебивая, госпожу Хань, женщину в простом платье ремесленницы; ее голос полон отчаяния и печали. История не слишком примечательна: любимый сын, единственный поздний ребенок, пошел в услужение в дом градоправителя, чем-то не угодил хозяевам — то ли увидал что-то неположенное, то ли не справился с поручением, за что поплатился. Получил несколько десятков ударов палками и плетьми и отбыл у позорного столба три дня кряду без еды и воды, отчего потерял способность не только ходить, но и говорить. Сдавленное мычание с лежака, устроенного на влажной от росы траве, явилось тому подтверждением. А дальше все еще предсказуемей: местные лекари с хворью не совладали, да и не особо старались, боясь гнева богачей, целители из ближайших селений тоже разводили руками, мол, от такой обузы проще избавиться. А меж тем шла луна за луной, и что делать с недвижным калекой, который никому, кроме своих стариков даром не сдался? Уже собирались к Лекарям-Отшельникам идти, правда, где их искать? Никто про это не ведал, зато заезжий трактирный певец рассказал о Багровой роще — если уж там не справятся, то в Долине и подавно. Звучит, как сказка для детей, но последняя надежда на то и последняя, что хватаешься за все, до чего дотянешься… Инь Цзянь кивает в такт словам, бегло осматривая хворого под тревожными взорами прихожан. За простые болезни, с которыми сладят и смертные врачеватели, он обычно не берется — нечего время тратить на такие глупости. Но этот случай… что ж, странствующий исполнитель баллад был прав, когда отправил сюда. Без помощи Хранителя этот избитый мальчишка на ноги не встанет, время безвозвратно упущено. Поводов для отказа нет, несмотря на то, что Инь Цзяню оскорбительны сомнения в его талантах, пусть и не озвученные напрямую, да и приятных сердцу даров ему не вручили. — Через четверть луны он будет в здравии, — равнодушно сообщает Инь Цзянь, поднимаясь на ноги. — А что касается оплаты… Мне нужно подумать, — он бросает оценивающий взгляд на пожилых супругов, прикидывая, что им придется по силам в роще. Что-то не слишком утомительное, при этом чем самому заняться недосуг…  — Сделаем все, что потребуется, — коротко обещает глава несчастного семейства, вообще впервые открывая рот с момента встречи. — Инь Цзянь, я… Ох… Доброго утра? — врывается в беседу заспанный чуть сиплый голос, заставляющий резко обернуться. Юй Минъе стоит на пороге дома-древа и с опасливым любопытством разглядывает полевой лазарет на поляне. Проклятье, нужно было его разбудить и предупредить, чтобы не смел высовываться, уж как-нибудь пересидел бы пару дней в доме, не сломался бы… Боязнь стать жертвой позорных пересудов его бы прекрасно удержала. Что ж, это ошибка Инь Цзяня, который слишком увлекся беготней от дурных дум, грех винить в этом принца. Судя по всему, Юй Минъе явно задается теми же вопросами. Что ему предпринять дальше: скрыться с глаз долой как можно скорее или же подойти как ни в чем не бывало? Какова вероятность того, что какие-то старики опознают в нем опального принца из темного культа и смогут о нем посплетничать? Очень низкая, если учитывать, в каком виде он заявился! Привык уже, наглец, что с тех пор, как Хранитель пустил к себе в дом, тот его по утрам собственноручно расчесывает, заплетает и помогает одеться в расшитое ханьфу. Вот и вышел наружу, не обнаружив хозяина в покоях, как был — встрепанный и в одних нательных штанах. В рубахе спать ему не по нраву, говорит, все равно с плеча за ночь сползает, так толку… Инь Цзяню эта привычка уже оскомину набила, но не говорить же «другу», что ежедневное созерцание его прелестей совсем не дарит покоя в душе? Тем не менее, он упорно молчит и оказывает совсем необязательную помощь. После которой Юй Минъе все равно сбегает, чтобы не выслушивать пустые оскорбления. А что сейчас подумали прихожане, когда увидали, как какой-то полуголый человек шляется тут, как у себя дома?! Наверняка что-то крайне непристойное. Щеки Инь Цзяня опаливает гневный румянец с привкусом досады — ах, будь это правдой… Юй Минъе же, наконец приняв решение, подходит, смущенно почесывая возмутительно голый живот. Несколько мгновений он смотрит на лежащее на земле тело, а затем на сохраняющую гнетущее молчание пару смертных, и вдыхает поглубже, чтобы торжественно произнести: — Мы не знакомы, однако возьму на себя смелость вас заверить, что с этим юношей все будет в порядке. Хранитель Багровой рощи обещал мне вернуть руку, — он восторженно взмахивает в воздухе своей культей, подкрепляя жест легким поклоном, — так неужели вы думаете, что ему что-то не по силам? Он самый лучший! Как ни странно, его слова срабатывают совершенно волшебным образом: лицо женщины озаряет широкая улыбка, сбрасывая ей десяток лет и показывая, что не такая уж она и старая, а из глаз исчезает тень неверия. — Иди в дом и прежде, чем возвращаться, приведи себя в порядок — не стоит смущать моих гостей, — только и может, что с напускным безразличием повелеть Инь Цзянь, отворачиваясь, чтобы скрыть в тени нависающих крон только сильнее заалевшее лицо. Оправдываться и что-либо объяснять каким-то незнакомцам он не считает нужным — Хранитель он или нет? — Как вы мне все дороги… — недовольно бормочет себе под нос Инь Цзянь, размалывая в каменной ступке в порошок смесь из трав для лечебных припарок для своего нынешнего подопечного. Сейчас тот погружен в целительный сон, чтобы создавать как можно меньше преград к своему выздоровлению. Его телу требуется длительный отдых, прежде чем приступить к самой важной — и самой болезненной — части пути. И даже этот потерявший дар речи юнец глядел на хлопочущего над ним Инь Цзяня как положено большинству смертных: c затаенным желанием. Скорее всего, неосознанным, однако можно быть уверенным, что по возвращении в родное селение местным девицам ближайшие пару лет ловить будет нечего. — «Самый лучший»… — продолжает неслышно ворчать Инь Цзянь. — Лучший, чтоб всем гореть, друг… Он неодобрительно косится на другой конец поляны, откуда слышен громкий несдержанный смех. Молчаливый господин Хань был отправлен избавляться от прогнивших корневищ вдоль дороги, а его жене досталось занятие попроще: всего лишь перебирать запас семян — кропотливо и скучно. Но она совсем не скучает, потому что с ней сидит проклятый Юй Минъе и изо всех сил ее развлекает. Женщину явно отпугнули бы богатые одежды, если вспомнить, что сотворила с ее сыном знать из родного города, так что принцу хватило смекалки вырядиться в свое старое ханьфу, потерявшее всякий вид от неумелых стирок и ночевок на улице, и умолчать свое имя. Однако учтивые манеры никуда не делись, и госпожа Хань пала жертвой высокородного очарования в один миг. Что ж Юй Минъе тогда не смог эту свою уродливую девку покорить, даже если взрослые замужние женщины с ним вовсю хихикают? Не в романтическом смысле, само собой… Просто уставшей от отчаяния и опеки об искалеченном сыне матери пообещал такой же увечный, что все будет хорошо, и она сдалась, безумно счастливая говорить с кем-нибудь, кто ее беспрестанно успокаивает. Но тем не менее! Неужто Фэн У — слепая дурочка, раз не схватилась за такую выгодную партию? Если вспомнить, как про нее Юй Минъе соловьем заливался, то это про нее следовало говорить «самая лучшая»… Погодите-погодите… Кажется, принц как-то упоминал, что его несостоявшаяся любовь — тоже лекарь! Чего ж он к ней за рукой не пошел?! Ха, известно, почему: смертной неумехе такое не под силу. Хоть здесь Инь Цзянь ее обскакал… Самый лучший друг и целитель, тьфу. Взгляд снова упирается во что-то бурно обсуждающую парочку неподалеку. Рука госпожи Хань тянется вперед и ласково треплет Юй Минъе по распущенным волосам. Тот вздрагивает, как от удара, неприученный к нежностям от невесть кого, напрягается, словно тело велит ему ударить простолюдинку за такую дерзость, но тоже сдается. Поддался тому, кто не пытается его задеть, или вспомнил о покойной матери, единственной по его словам, кому не было на него плевать?.. Возможно. Но пора это прекращать, госпожа Хань, у вас тут свой собственный живой сын рядышком лежит живым бревном с глазами! Инь Цзянь оставляет ступку и встает с колен, отряхивая их от запутавшихся в лоз травинок, чтобы неспешно направиться к шумным смертным. Он останавливается от них в нескольких шагах и издает предупреждающее покашливание. Поймав на себе беззаботный взор четырех глаз, он тянет: — Не могу не заинтересоваться поводом для веселья. Чем обязан крикам? Вы так разбудите моего подопечного. — Вранье, его и горный обвал сейчас не заставит вынырнуть из царства снов. Госпожа Хань испуганно прижимает ладонь ко рту. Юй Минъе также выглядит пристыженным. Он виновато глядит исподлобья, часто моргая, и смущенно признается: — Рассказывал госпоже занятную историю. — Надо же, и какую? Про свой жалкий обрубок? — кривит губы Инь Цзянь, не сумевший отказаться от укола. — Нет, — покорно проглатывает очередную нападку Юй Минъе, его улыбка заметно меркнет, — я рассказывал про книгу, которую нашел в шкафу в своих покоях. Ты, наверное, должен ее знать: там про небесное создание, которое спустилось в наш мир и полюбило смертного, но он не отвечал взаимностью, и потому пришлось его очаровать. Смертный же оказался подлым обманщиком и вздумал продать создание богачу, но под ворожбой передумал… — Ах, эта ерунда, которую кто-то приволок…. Я такие глупости не читаю, — морщится Инь Цзянь, обрывая. Конечно, он читал эту книжонку и искренне терпеть ее не может. Очарованный смертный дурак шантажом вынудил небесное создание остаться рядом с собой, не зная, что оно и так ему принадлежит. А то, устыдившись собственного поступка, возьми и убейся. На этом моменте Инь Цзянь в свое время забросил книгу пылиться на дальнюю полку. Какая чушь! Да будь у Хранителя возможность привязывать к себе одним взглядом, он бы мучиться совестью точно не стал. Он сейчас очень завидует глупому посланнику другого мира. — А мне понравилось, — пожимает плечами Юй Минъе. Кто бы сомневался — у него же нет вкуса! Ему сказать больше нечего, потому он привычным жестом запускает руку в стоящую рядом с ним корзину, принесенную его новообретенной престарелой подругой из повозки, и достает оттуда крученый комок из печеного теста. Стон, полный удовольствия, когда он запускает в него зубы, нельзя описать словами. — Небожители, как же вкусно, госпожа Хань! Польщенная женщина в умилении качает головой и усмехается. — Знай я, что тут будет такой охотник до моей стряпни, взяла бы побольше! Бедный, так долго на одной траве… — Ничего он не бедный! — вспыхивает Инь Цзянь, наблюдая за этой возмутительной картиной. Будто про него уже позабыли за поеданием каких-то булок! — И ты что, жаловался?! — накидывается он на Юй Минъе, подавляя желание хорошенько его пнуть, выбивая из рук угощение. Пусть бы ловил по земле… — Что вы, господин Хранитель! — машет руками госпожа Хань, вступаясь. — Я просто с утра заметила, какой исхудавший ваш юный друг — все ребра торчат — и не могла не предложить. Прошу прощения, если это запрещено, я немедленно все сожгу! Только не отказывайтесь нам помочь! — она готова кинуться в ноги Инь Цзяню, наконец снова вспомнив о своем хвором сыне на попечении хозяина Багровой рощи. — Не запрещено, — буркает он. Смертные правильно поступили, что принесли снедь с собой — это разумно. Не все же такие безрассудные дурни, как Юй Минъе, который притащил только кинжал в подарок да флейту, на которой ничего не может сыграть…  — Ведите себя потише, — пожевав губами, велит Инь Цзянь и уходит прочь. Ему есть над чем подумать.