Стрижка

Для бабушки никто и никогда не был достаточно хорошим, она всегда находила что-то, что ей не нравилось. Люди на улице не так смотрели, кондуктор в троллейбусе не так говорила, люди из телевизора не так одевались. Все. Даже вечно прилизанные ведущие новостей. Ромка подозревал, что дело не в людях и даже не в бабушкиной избирательности. Просто она очень любила ругаться, на всех и со всеми — только и всего. Он хорошо помнил, например, как однажды бабушка по пути с прогулки купила домой буханку хлеба, а потом вернулась в магазин и долго-долго ругалась с продавцом, потому что обнаружила в хлебе пустоту — небольшой пузырь воздуха. Продавец объяснял, что так бывает, а бабушка кричала, что не за воздух платила. И стребовала-таки деньги обратно, да еще и до самого дома потом доказывала Ромке, что страна катится в пропасть, раз даже хлеб теперь сделать хорошо не могут, и продавцы нынче просто ужасные, лишь бы хамить. А Ромка краснел и понимал, что больше в этот магазин никогда не зайдет — стыдно. Внутри семьи все было еще хуже. Разумеется, бабушкина требовательность и конфликтность выливалась на ближайших к ней людей куда сильнее, чем на всех остальных, потому что и рядом они были чаще. Мама была плохой и недостойной папы по определению, Ромка часто это слышал. Конечно, деревенская девчонка — не партия интеллигентному сыну двух преподавателей, бабушка часто об этом заикалась. Не всегда прямо, конечно, часто мимоходом, не выбери себе, мол, в жены какую-нибудь недостойную, но Ромка понимал. Папа, конечно же, был не лучше. Выбрал не ту жену, не так воспитывает сына, еще и ребенок у него только один — кошмар и позор. У него самого-то брат есть. И у женщины с кафедры трое внуков. А у соседки с третьего этажа — двое. А Ромка один. Его, кстати, в этом тоже нередко обвиняли — был бы хорошим сыном, было бы несколько детей. Ромке вообще за многое от бабушки доставалось. За одежду, например — постоянно. И неважно было, в чем он пришел в гости: шерстяные свитера, которые вязала и присылала из деревни другая бабушка, были слишком жаркими и колючими, футболки тонкими, рубашки широкими, водолазки узкими, джинсы похабными, брюки неподходящими по случаю. С некоторым из этого Ромка даже соглашался, особенно с дурацкими водолазками, но все равно обижался — не он же их себе выбирал, не он заставлял себя их носить, а ругали его. Родители никогда не встревали и не заступались, и Ромка подозревал, что они даже рады — пока выслушивает он, не выслушивают они. Однажды, когда Ромку в очередной раз отправили к бабушке «погостить», это все достигло пика. Ромке было уже двенадцать, он ненавидел все эти ночевки, не понимал, почему должен проводить выходные у бабушки, а не дома, почему должен спать на неудобном мелком диване и ложиться в девять вечера, почему нельзя просто приехать в гости и вернуться домой. Не понимал — но и не спорил, нельзя было. Отец и так часто порол за малейшую провинность, куда уж тут открыто выдвигать возражения и протесты. Бабушка, увидев его с пакетом на пороге, долго ждать не стала, и тут же объявила, что прическа его никуда не годится. Ну что это за безобразие — волосы на ушах висят! Вот отец его себе никогда такого не позволял, сам брал ножницы и просил его подстричь, стоило волосам хоть немного набрать длину. Слабый спор о том, что мама стригла Ромку совсем недавно, что из школы с такой прической сейчас никого не выгоняют и вообще — все в порядке, закончился весьма закономерно. Сидя на табуретке перед зеркалом, с полотенцем на шее и тарелкой на голове, Ромка изо всех сил удерживал себя на месте и не давал себе спорить, понимая — нельзя. А потом, когда бабушка с гордым видом показала ему результат своей работы, понял, что нет у него больше никаких сил, и сорвался. Потому что и сам на себя смотреть не мог толком, потому что даже из зеркала слышал грядущие смешки одноклассников, потому что очень хорошо понимал, что с такой прической придется драться, чтобы не затравили, а за драки отец будет пороть. И на бабушкино: «Ну как тебе? Вот это я понимаю — хорошая прическа!», — честно ответил: — Уродство! Разумеется, это спровоцировало скандал. Бабушка причитала и кричала, что он — весь в мать, неблагодарный, невоспитанный, грубый и просто позор семьи. Ромка, понимая, что спасения уже все равно не будет, возражал, что все было нормально, пока она не сунулась, что стричь она не умеет и мама тут вообще ни при чем. И тогда бабушка, видимо поняв, что сама внука не исправит, вызвала на подмогу родителей. Скандал принял новый оборот. Мама ужасалась Ромкиному внешнему виду и новой прическе, папа выслушивал бабушкины претензии касательно Ромкиного поведения и воспитания и обещал все исправить, но все сходились в одном — во всем виноват сам Ромка. Перед мамой — что дался стричься, перед папой — что обидел бабушку, перед бабушкой — что не обрадовался ее стараниям. А потом во всем виноватого Ромку забрали от бабушки домой, позорно отчитывая на всю улицу по пути, не давая ни объясниться, ни хоть прикрыть шевелюру, чтобы прохожие не смотрели. Дома был ремень, и Ромка так до конца и не понял, за что именно получает — за то, что дался стричься, или что в итоге этому не обрадовался. Правда, и рассуждал он недолго — отец умел выбить лишние рассуждения из головы через зад. К моменту, когда порка остановилась, Ромка мог только одно — удивляться, что еще жив. Даже не радовался, что все закончилось. И поэтому, наверное, не слишком расстроился, когда отец вернулся в комнату с кипятильником в руках. К моменту, когда все действительно закончилось, Ромка был располосован так, что отец даже не отправил его с позором в угол, а просто оставил лежать и рыдать о своей судьбе. Конечно, на следующий день Ромка снова отправился к бабушке — извиняться. И бабушка его из большой любви великодушно простила, согласилась забыть то жуткое оскорбление, которое он нанес ей вчера своим поведением, и даже напоила чаем. Разумеется, запретив садиться с чашкой на хоть сколько-то мягкий диван, но великодушно постелив на стул полотенце. То же, которым вчера оборачивала его шею во время стрижки. А Ромка бабушку так и не простил. Смирился — да, потому что вообще со многим в жизни смирялся, делал вид, что любит ее и даже смог потом, кучу лет спустя, заплакать на похоронах, потому что понимал, что от него этого ждут, но не простил. И жестоко радовался, что правнука она не застала. Потому что даже Стёпка не был бы для нее хорошим, а для него самого он был лучшим.