Воспоминание

Одно из первых воспоминаний — нора. Она не знает, чья это нора, и как она оказалась в ней, только видит плетущиеся корни над головой, пытающиеся зацепить ее волосы, слышит грубые громкие голоса, раздающиеся от круглого входа. Как она забралась сюда — в голове все смешивается, кажется, она брела между камней, бежала откуда-то, плакала молча, всегда — молча, потому что страшно, потому что если кто-то найдет, увидит — будет хуже, и ужасно, ужасно хотелось есть, а жесткая, пожухлая, серая трава на вкус как… как трава. — Куда она делась? — Да брось, зачем тебе? И длинная палка тыкает в землю совсем рядом, совершенно случайно не попав ей в бедро. Она вжимается в дальнюю стенку, в панике цепляется за корни и почти беззвучно хнычет, земля сыпется ей на голову. Палка исчезает, люди уходят, а она так и лежит в норе, не смея высунуть нос наружу. Дневной свет медленно гаснет, ночные звуки и шорохи проникают в ее укрытие. Она наполовину спит, наполовину уже не здесь, а там, где вкусные персики падают в ее руки прямо с дерева, где какая-то женщина без лица приносит ей тарелку горячей каши, где чьи-то руки заматывают ее в мягкое одеяльце, чтобы унести, унести, украсть, за волосы, в темноту, крики, и запах такой пугающий, она не знает, почему, сладковатый, густой, больной… — Эй!.. Она зажимает себе рот ладонью, чтобы не вскрикнуть. — Не бойся! Я ничего тебе не сделаю. Голос негромкий и не страшный, но это ничего не значит. — Выбирайся оттуда, ты же не лисица. Она молчит и не шевелится, она камешек, может быть, он тоже уйдет, как ушли те, что были раньше. — Пожалуйста. У меня есть кусок лепешки. Она верит, что есть, но не двигается. У отверстия норы слышится шуршание, он пытается пролезть внутрь, становится совсем темно, кажется, он все-таки просунул голову и плечи, она не видит, но чувствует, как рука шарит рядом с ней. Тут нет места, чтобы увернуться, рука цепляет ее за одежду, и она молча бьет по ней ладонями, пинается, пытаясь отцепиться, но он тянет ее к себе — неуклюже, но упорно. — Не бойся, ребенок, не бойся, — повторяет он, пока тянет ее из норы, как барсук. В отчаянии она впивается зубами в эту страшную руку изо всех своих сил, пока не чувствует, как горячая, густая кровь наполняет ей рот. Он даже не вздрагивает и продолжает тянуть, пока они оба не оказываются на свободе под черным пологом почти беззвездного неба. Он прижимает ее к себе, как есть, — ее зубы в его плоти, и осторожно укачивает. — Ну все, все. В темноте видно только светлое пятно лица с провалами глаз. Ладонь пробегает невесомо по ее спутавшимся волосам, по спине — снова и снова, сам он худой и теплый, а голос… — Не реви. И перестань меня грызть, я не вкусный. — Вку…— ей приходится открыть рот, чтобы сказать это. — Может, все-таки, лучше лепешку? Маленькая бестия… — он не убирает руку, так что, если хочет, она может снова вернуть зубы туда, где они были, но она выбирает другое: обхватывает эту самую руку обеими руками и больше не собирается отпускать. Словно это гарантия, что та ее не ударит… что та ее не бросит. Он неловко поднимается на ноги, придерживая ее только одной рукой. — Не бойся, я крепко держу. Она только упрямо сжимает пальцы и утыкается носом ему в шею. — Держишь? — настороженно спрашивает она. — Держу. Он медленно идет между камней, осторожно ступая, каким-то волшебным образом ориентируясь в темноте. От тепла его тела ее тянет в сон. На этот раз ей не снятся ни персики, ни каша, но может быть, они появятся, когда она проснется? Впрочем, на лепешку она тоже согласна. И даже без лепешки. Лишь бы он не отпускал и держал крепко. Много лет спустя Вэнь Кэсин скажет Гу Сян, что нашел ее в реке. Это красивая сказка: приятно думать, что тебя принесло к берегу в маленькой лодке, а может, даже на листе лотоса. У Вэнь Кэсина много красивых сказок. Она будет морщить нос и пожимать плечами, уворачиваться от легкого удара веером по макушке и улыбаться в спину своему хозяину. Она никогда не скажет, что знает, откуда у него шрам на предплечье. И насколько благодарна, что тот продолжает держать и не отпускать, даже если она уже давно может засыпать, не вцепившись в его руку, словно маленький потерявшийся зверек.