Послеобраз

Железная дорога была чудом света. Их собственного — небольшого и замкнутого. Внешний мир давно к чудесам привык. В новом порту уже скучали корабли — одинокие серые киты, объятые сном и заплывшие на мелкую глубину: того и гляди вынесет на пасмурный берег. А совсем скоро остров исполосуют железом, сталью и чугуном. Жаром пышущий конь побежит вдоль петлистого полотна, что выковали специально для его быстрых ног и крепких копыт. Однажды в небо над Парадизом взлетят и стальные птицы. Но увидеть этого Эрен уже не сможет — не успеет. Он глядит в ясное закатное небо, неотрывно и долго. Любуясь. Пока еще можно было запомнить его таким — нетронутым, свободным и чистым. — Эрен, чем ты занят? — спрашивают у него, проходя мимо. Он только пожмет острым плечом и ответит что-нибудь небрежно. Говорят, если смотреть на солнце, можно обжечь глаза и даже ослепнуть. Правда или нет, обычный взгляд не выдерживал яркий свет слишком долго. И у самых отчаянных и терпеливых по щекам текли жгучие слезы, отчего рано или поздно глаза приходилось все же отвести. Но вдруг ослепнуть действительно было можно? Эрену хотелось, чтобы это было так, пока не вспомнил: сколько ни гляди на заходящее красное солнце, сила-проклятие исцелит любой ожог и спасет от слепоты. Останется только хрупкий сияющий послеобраз — но даже он неминуемо растает без следа. — Поезд сейчас отправится. Идем! Эрен не торопится уходить. И пока он глядит в коралловое небо, и падает в него, и тонет, а небо становится красным — океан боли, и крови, и танцующих клубов пыли и пепла, — Микаса помогает остальным собираться. Вдруг перестает, замирает — и тоже смотрит. Она запомнит Эрена разным, но иногда будет вспоминать именно таким: взгляд обращен вверх, в небеса, на самое солнце — куда заглянуть большинство не осмеливались, потому что боялись. Взгляд глубокий и необъятный, будто знает что-то, чего не ведали другие. Знает слишком много — и вместе с тем непростительно мало. — Эрен не хочет возвращаться, — бросает кто-то. — Успеть бы обратно до наступления ночи, — вторят голоса. Все давно готовы отправляться назад. Микаса бросает то, чем занималась, на полпути. Кивает, хотя никто ни о чем ее не попросил. Знали, что делать это было и не нужно. Кто-то должен убедить Эрена вернуться домой. Кто, если не она? Тихонько подходит, вставая рядом. Наверное, она тоже из тех, кто не решится заглянуть туда, высоко, и смотрит под ноги, в землю. — Эрен, темнеет. Нам пора. Он вдумчиво кивает, мол, прекрасно все понимает и сам, но зачем-то оттягивает неизбежную разлуку. Словно если стоять на одном месте, не шевелясь, можно заставить само время исчезнуть, и этот день будет длиться, застыв в мгновении заката, как в янтаре. Микасе бы этого хотелось. Эрен снимает шляпу и протягивает ей. Микаса не знает, что делать с неожиданным «подарком», и беспомощно прижимает к груди. Он берет ее за руку и подводит к локомотиву. — Что ты видишь, Микаса? Она видит большую, несуразную машину, грубо сколоченную, нагромождение металла и хлама. Ни жизни, ни красоты. Еще один гигант, дышащий пламенем, паром и неправедным гневом. Он отвезет их вперед по уложенным рельсам, в неясное будущее, откуда нет возврата, без возможности свернуть в сторону и оглянуться назад. — Паровоз? Эрен чуть улыбнется, но смеяться не станет. Уже потом Микаса смутно поймет, что он ждал от нее другого ответа, но угадать правильный она почему-то не смогла. — Это была хорошая идея — отправиться сюда. Ведь ее предложил ты. — Немногие бы с тобой согласились, — произносит Эрен отстраненно, делая вид, что ему все равно. Микаса знает: это неправда, и не только по беглой тени на невеселом лице и тревожной складке между хмурых бровей. — Но они приехали, верно? Значит, не так уж были и против. Эрен вдруг поворачивается к ней и смотрит так, будто видит впервые. Не может быть, чтобы слова Микасы его удивили. — Думаешь?.. Она со всей серьезностью кивает. А затем, пока солнце продолжает катиться вниз, за усталый горизонт, они еще немного изучают локомотив, каждый думая о своем. Никто почему-то не заметил, что это Эрен привел Микасу, взяв за руку, а не наоборот. Он забрался в полувагон последним, и ему досталось место с видом на закат. Но на солнце в тот вечер Эрен больше ни разу не взглянул.