Влюблённость

В начале были взгляды Долгие и колючие, как проволока над забором мрачной постройки, которую Хината проезжал на велосипеде каждое утро. Они напрягали. Сильно, до нервозности, боли в животе и отчаянном желании спрятаться за каким-нибудь широким Дайчи-саном. Но, что самое странное, взгляды эти были скрытными и косыми, будто говорить, почему он так смотрит, Кагеяма не хотел. Затем пришла болезнь (Хинате так показалось) На третий день, когда он, уставший и напряженный, подошедший во время перерыва на ватных дрожащих ногах спросил, чего это тот так на него пялится, Кагеяма покраснел. Не как краснеет сам Хината при виде Киоко-сан, не как покрывается румянцем Ямагучи, уткнувшийся в телефон, и не как едва различимо смущаются Суга-сан или Дайчи, случайно прикоснувшиеся друг к друга на тренировках. Нет, щёки у бледного Кагеямы окрасились в лихорадочный, пугающий своей болезненностью красный. А сам он послал Хинату к чёрту, да ещё и заметил, что «прыгать тот стал хуже». Дальше болезнь (Хината так и не понял, что это было) начала прогрессировать Усвоивший урок Хината (отбывший наказание за содранную в слишком резком прыжке сетку) в течение недели к Кагеяме не подходил. Старался, по крайней мере. Держался на расстоянии, приноровился игнорировать косые недобрые взгляды, отрабатывал новые приёмы и старательно учился пробивать блоки бесячего Тсукишимы, вёл свою обычную жизнь. Пока однажды, в конце тренировки в понедельник, случайно не столкнул Кагеяму с поля, в попытке опередить высокого, слишком самодовольного тсукки, по инерции хлопнувшись сверху. И едва не околел от страха. Кагеяма был горячий. Не разгорячённый игрой, как сам Хината, а именно горячий, ненормально горячий! А ещё опять болезненно-сильно покраснел и… закашлялся, скрыв лицо в сгибе локтя и отвернувшись. А открывшийся для крика «Кагеяме плохо!» рот Хинаты прикрыл обыденным обращением «Слезь с меня, придурок». Игру продолжили, как ни в чём не бывало. А на следующий день начал искоса смотреть и сам Хината, хмурящий брови и пытающийся уловить симптомы и понять по ним состояние Кагеямы. Выходило плохо, и тогда Хината начал действовать решительнее и незаметно (для себя, но не для окружающих) стал оказываться рядом, наблюдать, мимолётно касаться. Кагеяма всегда был очень горячим, всё чаще заходился кашлем и всё громче кричал. А Хинату, в конце концов, подозвал к себе Танака, как всегда бойкий, уверенный в себе, но всё же какой-то странный. — Слушай, Хината-кун… ты в Кагеяму влюбился, что ли? — Что вы?!.. Танака-сэмпай?! — Да что тут ещё думать, если ты в последнее время ни на шаг от него не отходишь?! — Так я пытаюсь понять, болеет он или нет! Когда я в тот понедельник на него упал, он был такой горячий, а ещё закашлялся и сейчас тоже, и краснеет ещё, как от лихорадки какой-то! Вдруг он всех тут заразит? — Болеет значит… Позови-ка его сюда, Хината-кун. И внезапно закончилась поцелуем На следующий день после разговора с Танакой-семпаем (в котором Хината так и не смог услышать хоть что-нибудь), Кагеяма болеть перестал. Ну, или начал переставать. Во всяком случае он больше не кашлял и стал относительно холоднее. Зато смотрел внимательнее, дольше, будто задумал что-то очень плохое. Хината не знал, что именно, но чувствовал — задумал именно с ним, с Хинатой. И от этого предчувствия по спине бежали мурашки. Через два дня после разговора с Танакой-семпаем, Кагеяма выловил его в коридоре школы, вывел за руку, оторопевшего, во двор и зашёл за колонну, подальше от чужих глаз и возможной помощи — Кагеяма… ты…ты… Хината набирал в грудь побольше воздуха, готовясь то ли закричать, то ли начать возмущенную тираду, как вдруг Кагеяма, пристально (не моргая) на него глядевший, взял за плечи и поцеловал. Напористо, немного с жадностью и очень странно… будто делал это в первый раз. А Хината, сделавший попытку отстранить его, в конце концов ответил, хихикнув от зажмуренных глаз связующего. — Я тебе тоже нравлюсь? Спросил тот после, лохматый, совсем не грозный с бликами в глазах и опухшими губами. С неуверенной надеждой во взгляде. — Да… наверное. Отношения начались с банки газировки На следующей тренировке Хината краснел, старательно не смотрел на Кагеяму и виновато вжимал голову в плечи, когда этому самому Кагеяме приходилось (как самому близко стоящему) то и дело поправлять сетку. Сам же он был излишне задумчивым, таким же колючим, но неловко (и несколько жутко, потому что не умел) улыбающимся, когда стоял рядом с Хинатой и часто на него косился. Танака-сан, в свою очередь, сиял золотой медалью, улыбался и всё активнее заговаривал с Киоко, довольный и счастливый. И, когда Хината спросил его об этом, замялся, почёсывая лысину. Ответа на вопрос Хината не получил и поэтому показательно надулся вплоть до конца тренировки. После чего, умирающий от жажды, направился к торговым автоматам и уставился на протянутую банку газировки, которую держали подрагивающие (от перенагрузки?) пальцы Кагеямы, болезненно-красного (от смущения, как оказалось, а не от лихорадки) и старательно отводящего взгляд. — Держи. Пей. Возьми эту чёртову банку, придурок! — Так мы теперь… ммм… встречаемся? Спросил Хината, отпил из банки и резво отскочил на метр от потока выплюнутой от шока газировки. Кагеяма покраснел сильнее, неловко вытерся рукавом, а потом поднял глаза и неожиданно глухо ответил: -… Если ты хочешь. — Хочу! Улыбнулся радостно Хината, взял за (липкую…) руку и вытянулся, неловко поцеловав в уголок губ. Развивались стремительно и с приятными мелочами Через неделю, успевший более-менее привыкнуть, выспросить буквально всё у округлившего глаза Сугавары-сана, осознать, что всё просто прекрасно, Хината влетел в раздевалку, открыл свой шкафчик, побросал туда школьную форму и с удивлением обнаружил под ней… цветок. Ромашку, мятую, побитую жизнью и его невнимательностью, но красивую, со всеми лепестками. Улыбнулся, смутившись, глупо захихикал, получив в ответ насмешливое фырканье от Тсукишимы (которому цветы наверняка не дарили!) и пошёл в зал. Выловил Кагеяму, шепнул ему кроткое «спасибо», насладился болезненным румянцем и несколько раз утёр нос высокомерному тсукки. В свою же очередь Хината подарил Кагеяме… печенье. Маленькую коробочку шероховатых девяток, которые они испекли на пару с Нацу (на самом деле, львиную долю работы проделала мама, но Хината, пристыженный своим неумением, благополучно об этом промолчал). Подловил с утра у ворот в школе, привычно поцеловал в щёку и под обоюдное (Кагеяме не терпелось пойти на тренировку) нетерпение достал коробку, зажмурился и вытянул руки с коротким, но отчаянным «На!». — П-придурок… я не ем такое! Отдай команде! Сказал болезненно-красный Кагеяма, посмотрел на терпеливо стоящего с вытянутыми руками Хинату и с (усталым от повадок!) вздохом убрал печенье в сумку. Буркнул «спасибо» и поплёлся в зал, раздражаясь гиперактивностью скачущего рядом Хинаты. А потом они ходили в кино, и в парк, и опять в кино. Покупали попкорн и сладкую вату, ели такояки и держались за руки, красные от смущения и очень счастливые. Привели к первому разу Хината ночевал у Кагеямы всего пару раз. Сначала — потому что пошёл дождь, а перспектива ехать почти на другой конец города на велосипеде без дождевика никак не привлекала, второй раз из-за покрасневшего Кагеямы, предложившего посмотреть с ним фильм или поиграть в игры. Предложение было крайне соблазнительным и оказалось сразу же принято (хотя из-за импульсивности хозяина дома Хината чуть не уехал домой ещё на этапе выбора «развлекательной программы»). Ну, а сейчас, Хината рисковал остаться у Кагеямы в третий раз. Потому что очередная стычка интересов по учебе и последующие за ней поцелуи впервые стали перерастать в большее, очень приятное и вызывающее томление внизу живота. Хината сидел на бёдрах Кагеямы, целовал его шею, а Тобио гладил ему спину под футболкой очень горячими руками. И шумно дышал на ухо, вызывая мурашки по всему телу и исследовательский интерес, заставивший Хинату легонько укусить кожу около ключицы и громко застонать от усилившейся хватки. Стянуть непослушными пальцами толстовку, огладить очертания рёбер. Провести дорожку поцелуев ниже, нащупать рукой то, что обычно щупать не принято, поднять пристальный взгляд и прошептать тихо и вкрадчиво, чувствуя, как Кагеяма вздрагивает всем телом и цепенеет, не в силах прервать зрительный контакт: — Я тебя хочу. А после сидеть рядом, прижавшись плечом, и гуглить, листая ссылки, читая статьи, цепляя мутными от возбуждения глазами основные моменты.

***

Кагеяма рвано дышит, сминая простыни, кусая итак опухшие губы, красный, задыхающийся от ранее неизвестного удовольствия и от того, что его слишком много, и что окна закрыты, и что ярко-рыжие волосы Хинаты превращаются в самый настоящий огонь, и что сам Хината это осознаёт, заставляя Тобио гореть. Выгибается, когда прикосновения проходят по груди, пальцы слегка дёргают за левый сосок, влажные губы захватывают, посасывая, правый. А после Хината, гиперактивный, суетливый и крикливый, спускается ниже, прерывисто дышит на кожу чуть ниже пупка, поднимает голову, замирая, и смотрит тем самым взглядом, от которого Кагеяме становиться не по себе, слишком пристальным, слишком отсутствующим, будто бы совсем пустым. Страшным взглядом, от которого, впрочем, возбуждение накатывает с новой силой. Тобио моргает в ответ, не понимая сигнала, не понимая уже ничего, кроме собственного желания. А Хината будто этого и ждал, игривый, хитрый, непохожий сам на себя, коснувшийся напряженного члена губами. — Шо!.. — Тише, Тобио-кун. Шепчет Хината, обводит головку языком, будто пробуя, пальцами по всей длине и накрывает губами, начиная очень медленно посасывать, принимая так глубоко, что Кагеяма то и дело вздрагивает, чувствуя склизкий нёбный язычок. Ускоряется же Хината только тогда, когда Кагеяма не выдерживает и стонет, выгнувшись, рефлекторно запустив пальцы в рыжие волосы. — Потерпи, Тобио-кун. Говорит ласково, проводит языком по всей длине, начиная сосать активнее и останавливается, чувствуя пульсацию, принимая всю горьковатую сперму и глотая, показательно пошло облизываясь. — Шоё… Устало говорит Кагеяма, до ужаса смущенный, откинувший голову на подушки и закрывший глаза рукой, растерян и не в состоянии выкинуть из головы только что увиденную картину. — Что, Тобио-кун? Шепчет, подавляя счастливую улыбку, Хината, садится Кагеяме на живот, наклоняется к самому лицу и целует в нос. — Ты… п-придурок! Отводит взгляд Тобио, старательно не смотря в горящие карие глаза, чувствуя и приятную тяжесть чужого тела, и новую волну возбуждения. Делает глубокий вдох, приподнимается, опираясь спиной о стену. Опускает руки на талию, пройдясь по выступающим рёбрам, удивлённо смотрит, ощущая горячие ладони, обхватившие лицо. — Ты тоже, Бакагеяма. Такой же придурок как и я. Улыбается Хината, смотря на в широко распахнутые глаза, приподнимается на коленях и, не прерывая зрительного контакта, садиться сверху, вновь устанавливая неспешный, размеренный темп, с удовольствием понимая, что Кагеяма едва ли не задыхается от переполняющих его чувств. А дальше следует ни с чем не сравнимое физическое удовольствие. Неторопливая нежность сменяется страстью, переплетаются пальцы, губы ловят рваные вздохи, всхлипы, стоны, Кагеяма на грани пика впивается ногтями правой руки в поясницу, рычит в выпирающую ключицу, а Хината выгибается, закатывая глаза, вскидывая голову. После, подождав пока перед глазами пройдут фейерверки, он утыкается носом в шею, закрывая глаза, улыбается, слизывая капельку солёного пота. Тогда как Кагеяма глядит пустым взглядом перед собой, лаская взмокшую спину. — Неплохо я сыграл, а, Усталояма-кун? В следующий раз буду горничной! Кагеяма усмехается, краснея, стараясь изо всех сил не представлять Хинату в костюме горничной. И не справляется с этой задачей. И не заканчивались долгое время