Знать наверняка

      Антон выходит на балкон, закрывает за собой дверь, которая скрывает громкую музыку, что бахает по ушам и буквально раскалывает голову на две половинки.       Нащупав в кармане надетых наспех джинсов сигареты, Шастун торопливо вытягивает пачку, вытаскивает одну и поджигает, трясущимися пальцами поднося сигарету к губам.       Руки дрожат, как и колени, которые несколько минут назад были разведены в стороны, а комната наполнялась сдавленными стонами в такую родную, но всё же чужую шею. Руки медленно скользили по плечам, перемещались на спину, короткими ногтями пытаясь уцепиться за гладкую в многочисленных родинках кожу.       Антон снова затягивается, выпускает дым, запрокидывая голову, и смотрит куда-то вдаль, переводит взгляд вниз, где проезжают редкие машины такси, наверняка везущие домой уставших и пьяных пассажиров. Может, кто-то там держится за руки, в какой-то машине едут друзья, в какой-то коллеги, а в какой-то мило целуется пара, не в силах оторваться друг от друга, словно зависимые.       — Как и я… — шёпотом проговаривает Антон, стряхивает пепел с балкона и прикрывает глаза, вдыхает свежий воздух, от которого ведёт похлеще сигарет. Всё же он привык к этому, пропитанному алкоголем и табачным дымом, воздуху, что сейчас никотин работает не так, как должен, а вот кислород ударяет по вискам, ноги подкашиваются, поэтому приходится вцепиться в поручень, чтобы не упасть. Только Антон забывает, что у него в руках всё ещё тлеющая сигарета.       — Блять, — горячая папиросная бумага обжигает нежную кожу, оставляя ожог на ладони. Антон снова затягивается, выбрасывает окурок, потушив о стену, и прикрывает глаза, перед которыми сразу же возникает Арсений.       Его было так много в этот час.       Началось всё с обычных разговоров по душам на кухне, куда никому нет дела заходить: все нужные напитки и продукты стоят на столе в гостиной. Антон делился всем, что только у него есть на душе. Делился самым сокровенным, алкоголь потихоньку развязывал язык, а мозг отключался, пока Шастун яро жестикулировал, вставал и ходил по маленькому помещению. Арсений всё слушал, вставлял свои комментарии, усмехался, мотал головой или громко смеялся, когда Антон в очередной раз устраивал целое выступление, вместо того, чтобы просто рассказать о своих переживаниях. Такой вот он, Шастун, не может так просто чем-то поделиться, надо свою шутейку вставить.       Откидываясь на спинку стула, Арсений всё чаще наблюдал, как его собеседник поворачивается спиной, опирается о столешницу руками и утыкается лбом в навесной шкафчик. Кажется, он хочет что-то сказать, но не решается этого сделать, словно кто-то именно на этих моментах завязывает язык в тугой узел, не давая шевелить и произносить хоть какие-то слова.       Тогда Арсений перенимает роль рассказчика на себя. Говорит о шоу, о прекрасной дочке, которую приходится оставлять с няней на время съёмок и гастролей. Говорит о том, что, если честно, устал от этого всего. Хочется быть всегда рядом, находиться с маленькой принцесской, что каждый приезд папы радуется так сильно, что и на шаг не отходит, а вечером не хочет идти спать, потому что знает, что её любимый папа завтра может уехать, опять надолго.       — Арс, я так заебался! — в какой-то момент проговаривает Антон, глубоко вздыхает и стучит кулаком по поверхности, руку крепко сжимает, резко выдыхает. — Ты бы знал… Я так стараюсь быть хорошим парнем, будущим мужем, что… Мне кажется, что я просто-напросто теряю себя.       Арсений заторможенно кивает, не понимая, в какой именно момент он нажал на эту кнопочку включения нужных откровений.       — Ты бы знал только, что я делаю, когда Ира уезжает, — не дожидаясь вопроса, Антон продолжает: — Я ведь парней домой вожу, Арс. Представляешь? — грустная усмешка, снова удар кулаком о поверхность и глубокий вдох, прежде чем повернуться к Арсению и посмотреть ему в глаза. В глаза, которые не понимают происходящего, но по ним видно, что в голове уже формируется правильная мысль. У Арсения она же не может быть неправильной.       — Антон, — зовёт Попов, видя, что у парня слезятся глаза, как он с силой сжимает переносицу, зажмуривается, но, слыша, что стул двигается по полу, вытягивает руку вперёд.       — Не надо.       Арсений снова медленно опускается на своё место, а Шастун, тяжело выдохнув, продолжает:       — Красивых парней. Точнее… Не таких красивых, как ты, конечно, но каждый раз мальчишки так удивляют, что я сам оплачиваю такси и накидываю им сверху платы, тысячи по четыре, по пять, бывает. А потом Ира приезжает, а я… А я места себе не нахожу. Я… — Шастун плачет, сжимает кулаки, просовывая руки в карман толстовки. — Я просто надеюсь, что она не увидит того, что не должна увидеть ни в коем случае, понимаешь?       Арсений кивает, снова встает, но уже не ведется на выставленную руку. Только лишь отпихивает её, сгребает Антона в охапку и даёт ему выплеснуть то, с чем он ходит так долго внутри.       — Я вру ребятам, я вру Ире. Я вру тебе, Арс, когда говорю, что ты для меня просто друг, — всхлипывает Антон, не веря, что сейчас это говорит. Потом, возможно, опять пожалеет, что опять открылся человеку, признался в своих чувствах, но это будет потом. Сейчас глубоко насрать. — Ты ведь большее…       — Лучший друг? — усмехается Арсений, чувствует, что Шастун начинает вырываться из объятий, поэтому стискивает в своих руках сильнее. — Я шучу, Шаст, шучу.       — Ты для меня — Вселенная. Ты моя Вселенная, Арс, — Шастун утыкается носом в плечо, расслабляется и даёт волю накопившимся за годы эмоциям. — Я ломаю себя, когда встречаюсь с ней. Каждый раз я как будто не в своей тарелке оказываюсь. Каждый раз смотрю на нее и думаю: а любит ли она меня? А я люблю её? Мне кажется, что нет, что если что-то и люблю, то это то, что она может на завтрак блинчиков нажарить. А тебя я люблю всего. И сейчас, когда ты выслушиваешь всё это говно от меня пьяного, стоишь и терпишь, Арс. Как ты вообще меня терпишь? Я ведь для тебя… Ничтожество? — Антон снова продолжает быстро, чтобы Арсений не ответил на его слова. — Ты ведь такой весь из себя граф, такой… А я так, высокая каланча, на которую можно только вещи вешать и деньги выкачивать. И ты так делать будешь. Потому что так все делают. И будут делать.       — Антох, — говорит Арсений возмущённо, но через секунду смягчается, дав себе мысленный подзатыльник. — Тош. Ты не можешь знать наверняка, что я к тебе чувствую. Ты не знаешь, что я испытываю, когда вот так вот стою рядом с тобой. Что я ощущаю. Ты ведь ничего обо мне не знаешь… А я…       Арсений отстраняется, отходит на шаг назад, чтобы через несколько секунд оказаться снова рядом и коснуться губ Антона своими, так легко, на пробу, но когда рот в ответ приоткрывается, Арсений действует уже намного увереннее: целует нежно, проводит языком по нижней губе, касается ровного ряда зубов, а руки кладёт на талию, прижимает к себе и отстраняется только тогда, когда губы Антона сжимаются в тонкую полоску.       — Я всегда так к тебе относился, ты просто не замечал, — шепчет мужчина, хочет снова отойти, только Антон не даёт, вытягивает руку, хватает Арсения за верёвочки толстовки и снова притягивает к себе для очередного поцелуя.       А дальше всё настолько быстро происходит, что пьяный мозг не готов воспринимать происходящее. Антон помнит, как они, выглянув из кухни, быстро прошли по коридору, завернули в комнату, где, к счастью, никого не было, и снова поцеловались, только уже намного горячее, чем это было на кухне.       Антон первым избавляется от одежды, первым падает на кровать и тянет Арсения на себя, чтобы после поцеловать в шею, оставить там яркий засос, а после перейти на скулу, оттянуть мочку уха губами и мягко поцеловать её, разводя ноги шире, чтобы мужчина устроился удобнее.       — Я потом пожалею, — говорит Антон между поцелуями и шуршанием одежды.       — Ты не знаешь наверняка, — Арсений стягивает с себя и Антона бельё, проводит рукой по уже возбуждённому члену, слышит стон и сжимает пальцы чуть сильнее. — ты не можешь этого знать.       — Я знаю, — говорит он, подаваясь бедрами навстречу и толкаясь в кулак самостоятельно. — Я… Боже, потом.       Это «потом» откладывается на час. Час, когда Антона сначала медленно растягивают, добавляя по одному пальцу до трёх. Час, когда Арсений касается простаты, а Антон стонет в изгиб локтя, плотно сжав губы и широко раскрыв глаза. Час, когда Арсений вынимает пальцы, снова проводит рукой по члену Антона, а после вертит головой в поисках смазки и презервативов.       — У нас нет… — начинает он, только Антон глубоко выдыхает, мотает головой и просит дать джинсы, в которых так кстати оказывается смазка и упаковка с презервативом.       — Почему ты носишь это с собой? — спрашивает Арсений, отбрасывая джинсы в сторону к остальной одежде.       — Я надеялся, что и сегодня мне перепадёт, — признается Антон спокойно, в руку берёт собственный член и быстро-быстро надрачивает, пока его не одёргивает Арсений.       — Зай, не так быстро, — говорит он, останавливая руку за запястье, — давай не так быстро, иначе ты кончишь раньше, чем я успею начать.       Шастун соглашается. Он не скорострел, но лишь при виде голого Арсения возбуждение затягивается в плотный узел внизу живота, а прикосновения только распаляют, не давая мозгу функционировать так, как он должен.       — Тебе нужна смазка? — спрашивает Арсений, протягивая тюбик. А Антон кивает. Он согласен сейчас на что угодно, лишь бы скорее прочувствовать мужчину всем телом.       Смазывая свой член в надетом заранее презервативе, а после и член Антона, мужчина снова вводит два скользких пальца в анус, проверяя растяжку, а потом и сам входит, мягко надавливая головкой на стенки, прислушивается к дыханию, и медленно подаётся вперёд. Мошонка соприкасается с горячей кожей, Арсений гортанно стонет, а Антона кидает в жар, через секунду становится дико холодно, а после нежного поцелуя Арсения в шею меркнут все краски в этой комнате, этом доме и мире, сливаясь лишь в одном человеке, что сейчас успокаивает, спрашивает, всё ли хорошо.       — Так хорошо, — выговаривает Антон, снова тянется к члену, только Арсений перехватывает руку за запястье, а второй сам начинает надрачивать, двигая кистью в такт своим толчкам.       Антону так хорошо, что крышу сносит. Он мечется по кровати, извивается, словно змея, когда Арсений проводит руками по телу, мягкими пальцами поглаживает соски, снова и снова попадая по простате. От контрастов температуры, от прикосновения холодных подушечек пальцев к горячим возбужденным соскам, от ласк члена и сбившегося дыхания на ухо Антон кончает раньше, чем успевает предупредить, что он достиг своего предела.       Арсений хмыкает, продолжает водить рукой, но через пару секунд останавливается, двигается быстро и рвано, а после с тихим рыком изливается в презерватив, напоследок укусив Антона в шею. Только укусом это назвать нельзя, так, немного зажал зубами, провёл языком и нежно долго поцеловал, оставив в память о себе еле заметное красное пятнышко, которое Антон потом ещё долго трогает пальцами, пытаясь сохранить в памяти все подробности этого момента.       — Всё хорошо? — спрашивает Арсений, ложится на кровать рядом. А в ответ слышит лишь тишину, прерываемую тяжёлым дыханием. — Антош?       Шастун не отвечает. Он встаёт с кровати, натягивает бельё, джинсы, накидывает толстовку и выходит в коридор, где музыка опять долбит по ушам, потом сразу на кухню и на балкон, откуда, собственно, и начались его размышления.       Выкуривая вторую сигарету, Шастун находится в своих мыслях, корит себя за то, что дал слабину и всё рассказал. За то, что не смог больше никаких своих секретов удержать при себе, а так спокойно рассказал Арсению, который его поимел, не только в физическом смысле, но ещё и в моральном. По крайней мере, так кажется Антону, который позволил рассказать о себе слишком много.       — Тебя слишком долго нет, Тош, — обеспокоенный Арсений появляется на балконе только в джинсах и накинутой впопыхах куртке прямо на голое тело. — Ты сбежал от меня.       — Я знаю, — отвечает Антон, втягивая в лёгкие дым. — Только так лучше.       — Кому?       — Мне. Но тебе, конечно, в первую очередь.       Арсений долго смотрит на Антона, ждёт улыбку, или хотя бы усмешку, но Шастун говорит это довольно серьёзно.       — Позволь мне узнать, почему ты так думаешь?       Арсений подходит ближе, берёт пачку сигарет, но не открывает, а вертит, чтобы хоть чем-то занять руки.       — Потому что со мной никто не будет поступать правильно, — отвечает Шастун, сплёвывает горькую от табака слюну в сторону и смотрит Арсению в глаза. — Потому что со мной невозможно. Потому что я дёрганый, веду себя, как ребёнок, не хочу иногда говорить о простых вещах и решать какие-то проблемы. Потому что я так, для перепиха на один раз. И ты меня такого не полюбишь.       — Ты не можешь знать наверняка, Антон, я тебе ещё раз повторяю, — Арсений глубоко вздыхает и прислоняется спиной к перилам балкона.       — Не могу. Но я знаю.       — Я тебя не полюблю, — Арсений кивает несколько раз, отводя взгляд в сторону. Он так просто это говорит, что у Антона сердце ухает вниз, глаза вмиг наполняются слезами, руки начинают трястись настолько, что он роняет сигарету. Коленки подрагивают, в носу неприятно щекочет, взгляд тускнеет, пока Арсений не подходит и не обнимает крепко, прижимаясь всем телом.       — Потому что я уже тебя полюбил, Тош. — заканчивает он на ухо. Так спокойно, словно эта та истина, которую и доказывать не надо, которую никогда не оспоришь, не найдёшь фактов, чтобы переиначить слова. — И полюбил давно. И не твоё тело.       Шастун больше не нуждается в объяснениях. Конечно, он хочет слышать эти слова снова и снова, но сейчас только тихо плачет, утыкается в плечо Арсения, проходится пальцами по куртке, ведёт вверх, чтобы зарыться в волосы.       — Бросай себя обманывать, — советует Арсений. — Я вижу, какой ты настоящий. Сейчас, например. И несколько минут назад. И на кухне. Какой ты, когда ты счастливый. По-настоящему счастливый, а не так, для камер и показухи. Не для окружающих людей. Не для меня. А для себя, Антон.       Антон угукает в плечо, глубоко вдыхает и отстраняется, чтобы кивнуть и твёрдо пообещать, что больше обманывать он никого не собирается, только если так, иногда, чтобы ранить не слишком больно.       — Ну всё, пойдём, — говорит Арсений, нежно целует Антона в щёку и отдаёт пачку сигарет, всё еще сжатую в руке.       — А курить? — спрашивает Антон, когда Арсений уже открывает балконную дверь.       — Что?       — Ну, курить бросать? Сигареты выбросить? — спрашивает Шастун, вспоминая прошлых партнёров и Иру, которые просили его выбросить сигареты и бросить курить.       — Не знаю, — пожимает плечами Арсений, — как хочешь. Я ведь буду строить жизнь с тобой, а не пачкой «Парламента» в кармане куртки.