Думают люди

      Солнечный луч закатного солнца крадется по полированному паркету, опуская вязь золотистых лучей на Александра Молокова. Он пьет дряное крымское красное вино из бутылки, оперевшись спиной о кровать. В этом номере "Октябрьской" ему остается провести пару часов, потом он выйдет на улицу, пройдет несколько кварталов по Невскому и встретит друга детства. Они вместе пойдут в кабак на Литейном, но не дойдут: по дороге на Александра упадет кусок штукатурки с балкона пятого этажа. Насмерть.       Но пока он об этом не знает. Пока что он сидит на теплом полу, пока что он думает о той женщине, что оставил два года назад с разбитым сердцем в Бангкоке.       Они познакомились в Риме, когда Молоков сопровождал в Италию прошлого гроссмейстера СССР, Пиотровского — за десять лет до Сергиевского. Встретились у фонтана Треви, оба с рожками лимонного джелато — и не смогли пойти разными дорогами.       Флоренс в ту пору была журналисткой, приехавшей в Рим из Шотландии писать статью о деятельности Ватикана. Она и не догадывалась о шахматном турнире, пока Молоков ей не рассказал. Обошел стороной свое участие в нем, говорил лишь о красоте и непредсказуемости игры при фиксированных ходах.       Ей было всего двадцать, ему — уже двадцать пять. Им казалось, что это неизмеримая пропасть.       Она плевалась ядом на русских, и Молоков дружелюбно почти-не-соврал ей про то, что происходит из Беларуси и никогда не был в Москве. Флоренс хотела любви, легкого приключения под голубым небом на исторических мостовых, и он просто подыграл ей, такой юной и огненной.       Она не знала его настоящего имени, а он узнал ее всю за две ночи. Она была так трогательна и так нежна, а он — так опытен и так глуп, думая, что легко сможет ее забыть.       У них было не больше трех суток любви, а потом Молоков вынырнул из этого любовного забытья от новости, что Пиотровский, надежда советских шахмат, повесился.       Смерть его никогда не страшила — детство, проведенное в эвакуации на Урале, прошло под отзвук войны, забравшей всю семью. Поступок Пиотровского вызывал лишь раздражение — вот так поступить со страной, предать в самое трудное время. Пришлось надевать траурную маску, приобретать новый шутливый титул секунданта дуэлянта, пытаться не поставить крест на всей карьере, находить справку о психическом состоянии почти-чемпиона, рисовать тяжелые заболевания со знаком вопроса, подводить под нож советской системы психиатра, имевшего неосторожность осмотреть Пиотровского... Молоков учился быть автоматом.       Его юность закончилась с Флоренс.       Все принятые меры сработали. Посадили всех, кроме него. Молоков пошел вверх по карьерной лестнице, продолжил сопровождать советские делегации. От его взора больше не скрывался никто и никогда. Все документы — лично в руки, номера — осматривать.       Молоков приобрел новое имя — Машина.       Второй раз он увидел Флоренс через три года после катастрофы с Пиотровским. Она приехала обозревать турнир в Сиднее, и Молоков уже хотел к ней подойти, но его опередил один из игроков, занявший предпоследнее место. Нервный, с поникшей головой, он стоял и курил, а потом резко подошел к Флоренс и принялся ей что-то говорить.       Молоков не слышал, о чем они говорили, но понял все гораздо раньше, чем поняла сама Флоренс. Это была страсть — яркая, горячечная и безнадежная. Страсть, зародившаяся в озлобленном юнце, который не хотел больше проигрывать.       Фредерик Трампер был ненавистен Александру Молокову с первой секунды их не-встречи. Он ушел из шахматного спорта и пообещал себе больше не думать об этой женщине да и о других женщинах вообще.       Семья была бы непозволительной слабостью.       Через пять лет Молоков увидел Флоренс в третий раз — их портреты с заголовком "Самый молодой чемпион мира и его секундантка" пестрели во всех иностранных газетах. Смеющиеся, такие счастливые... Он скомкал газету от раздражения и выбросил.       Еще через два года к нему пришли и убедительно попросили заменить коллегу на чемпионате мира и возглавить делегацию — бедняга Тарасов провалился под лед на зимней рыбалке. Молокову припомнили случай с Пиотровским, попросили — настояли! — второй раз не допустить того же и отпустили в Мерано.       Флоренс исполнилось тридцать. Она не узнала его.       Молоков провожал ее долгим взглядом и так и не поцеловал — даже рассеянную и напуганную, даже уходящую из таверны одну. Он не мог уже пробиться к ней через стену бесконечного "Русские уничтожили мое детство". Больше нет.       Прикосновения к ее плечам во время скандала из-за Фредерика, поцелуй руки, совместная черно-белая фотография — вот и все, что осталось Молокову после побега Анатолия с Флоренс. Эгоистичный план поссорить ее с Трампером удался слишком хорошо. Она снова отвлекла его, и он упустил своего игрока.       Пятая встреча — Бангкок. На все письма — молчание. На все звонки — господин Молоков, не звоните мне. Он нашел ее отца, он пытался его освободить, но старик некстати умер за месяц до финала.       Он говорит ей правду после чемпионата: и про отца, и про то, что они уже прежде встречались.       Флоренс смотрит на него с горькой улыбкой.       — Одиннадцать лет назад я и правда вас любила, — говорит она печально. — Спасибо, что помогли мне найти мой путь. Понимаете, шахматы — и моя жизнь.       — Вы узнали меня тогда, год назад?       — Точно так же хорошо, как и в Сиднее, — она смеется и невесело закуривает. — Если бы вы тогда подошли... Я всю свою жизнь искала ваши черты во Фредди, а теперь — в Анатолии. Вас всех объединяет одно — никто из вас меня не любил в ответ.       Молоков целует ее самозабвенно, не думая о будущем, как когда-то в Риме. У них снова будто вся жизнь впереди — и в ней нет смерти.       Флоренс отвечает. Она смотрит на него снизу вверх и просит: найди меня еще раз.       Он обещает и тут же предает свое обещание: в Союзе Молоков безоговорочно подписывает бумагу, в которой клянется не покидать пределов СССР.       Сидя на полу в "Октябрьской", он видит все так, словно это было вчера.       В настоящем Александр Молоков докуривает очередную сигарету и выходит из гостиницы.       Больше они не встретятся. Невозможно. Надо забыть Флоренс, говорит он себе.       Молоков не узнает, что до распада Страны Советов остается всего десять лет.