Кернунн

лёд под копытами, алое на рябине, от дикой охоты спасается бог олений...

Мастер.

      Он не просыпается – выцарапывает себя из сна насильно. Постель влажная от пота, по полу прокатывается сквозняк, влезший в незакрытую форточку. Игорь садится на постели, обхватывая себя за плечи. Это еще не кошмар, но сон, так близко подобравшийся к нему, что в позвоночнике застревала едкая боль. Снова и снова. Бледный рассвет заставал его на диване в гостиной, полураздетого, с колотящимся сердцем, остывающего после внезапно подскочившей температуры, около четырех утра. Он поднимался, приводя в движение каждую мышцу. Шел, натягивая футболку, кипятить чайник, чтобы хоть как-то унять дрожь в руках. Пришлось даже купить пару симпатичных чашек вместо несвоевременно закончивших жизнь в виде груды цветных осколков. Горячая вода почти помогает. Почти. Игорь не врет себе, сон изматывает его до исступления, но обратиться к штатному психологу, психиатру, кому угодно – выше его сил. Слишком запутанно все сложилось.       Все началось еще тогда, полгода назад, когда ранним утром ему позвонили. Вызвали на работу. Срочно. Однако в кабинете Прокопенко его ждала не очередная выволочка. На диване сидел молодой темноволосый мужчина с военной выправкой и тяжелым взглядом. Он представился Олегом Волковым, другом и телохранителем известного программиста Сергея Разумовского. В сдержанных сухих выражениях попросил оставить из одних, не поведя бровью даже после того, как присутствующие подчинились.       - К делу. – рот, и без того сжатый, сузился до жесткой изломанной линии. – Мне сказали, вы лучший. Я опасаюсь, что Сергея могли похитить.       - И…почему же? – Игорь скептически щурится.       - Он не появляется уже два дня. Ни в офисе, ни дома.       - Откуда вы знаете?       - Работа требует. – за бесцветной фразой прячется что-то еще, Гром не видит это, но чувствует – оно есть. Он откидывается на спинку стула. Поправляет полы куртки.       - Давайте начистоту, иначе я ничего не смогу сделать. – плечи Волкова складываются, как крылья летучей мыши. Он больше не военный – просто усталый человек.       - Сережа – мой друг. Еще с детдома. Он, конечно, умный и талантливый, но не умеет заботиться о себе. В детстве поесть забывал, да и сейчас случается. Может не спать по нескольку дней, лишь бы решить новую задачку. Только вот…всегда дома или в кабинете…Сережа знает, что меня извещают обо всех его перемещениях. А если этого не происходит, он сам звонит. – Олег прижимает ладони к глазам. – Я беспокоюсь за него.       Игорь медленно кивает. Этот человек честен с ним, а, значит, он будет честен в ответ.       - Я сделаю все, что в моих силах. Обещать ничего не могу, сами понимаете.       - Разумеется. Вот. – загорелая рука с протянутой визиткой. – Мой номер. Сообщайте мне о расследовании. Пожалуйста.       Полгода напрасных поисков. Тщетных попыток отыскать хоть какую-то ниточку, ведущую к Разумовскому. Игорь, заметно осунувшийся за последние месяцы, ходил к Волкову как к себе домой. В собственной квартире он вообще перестал появляться. Гром уже не помнил, когда Волков стал «Олегом», без лишних формальностей и условностей. Просто однажды, отвратительно солнечным весенним днем, Игорь вошел в знакомую прихожую, опустился на пол и признался, что теряет надежду. Олег, всегда строгий, по горло затянутый в черную водолазку, садится рядом и молчит. Столько, сколько нужно, чтобы обессилевший Гром уснул, прислонив голову к мягкой ткани на чужом плече.       Они словно костыли друг для друга. Жалкая замена чего-то куда более важного, чего-то настоящего. Фальшивка, но такая приятная. Игорь приносит с работы массивную коробку: материалы дела, допросы, улики, фотографии. Волков изучает, кусая губу. Не сходится. Ничего не сходится. Они раскладывают бумаги по комнате, сидят до поздней ночи, вглядываясь в строчки, не говорящие нового. Когда Олег приносит очередную чашку с кофе, Гром, не думая, целует его, как часто делал с Юлей, и чуть морщится от колющейся щетины на небритой щеке. И этот поцелуй, и все последующие – губы, скулы, лоб – исполнены дошедшей до отчаяния неизрасходованной нежности. Они держат друг друга, держат и ничего больше. Спят в одной кровати, не переходя негласных границ, готовят обеды и ужины, разной степени горелости. Странная дисфункциональная семья, держащаяся на плаву благодаря упрямству Грома и выдержке Волкова.       Она рушится, как и все до этого, одним моментом. Ему приходится ехать на вызов. Старый район, пустые склады, грязные дворы. Дверь, сделанная из ржавого металлического листа, мерзко скрипит, открываясь. Луч фонарика выхватывает пол, бетонное основание и…тонкие человеческие ноги в фиолетово-желтых синяках. Гром смотрит в лицо, с темными провалами под надбровными дугами, и впервые содрогается от ужаса. Нашел. Он нашел его. Нашел Сергея Разумовского.       Игорь сам себе не может объяснить, почему вместо спецслужб звонит Олегу.       - Я нашел его. – голос проседает на пару тонов.       - Нашел ко…Боже, Игорь! Я еду. Первым он проверяет пульс: слабый, но есть. Осматривает внешние повреждения. Сломанная ключица, многочисленные обширные гематомы, странгуляционная борозда на шее и стертые пластиковыми стяжками запястья и лодыжки. Игорь глубоко прячет собственный внутренний ужас, выворачивающий наизнанку, за стройными рядами терминов, которые потом будут фигурировать в отчетах. Его пугает страшная, чудовищная худоба. Такая, что можно пересчитать каждое ребро. Запястья можно обхватить пальцами. Кожа натянута, словно пергамент. Отросшие волосы слипшимися прядями падают на голую грудь. На них сверху, с вершины изрезанного символами столба, капает свежая оленья кровь, сочащаяся из отрезанных рогов. Целебная маралья кровь.       Он не дожидается медиков, не дожидается Олега, не дожидается никого. Режет стяжки, набрасывает свою куртку и выносит наружу. Разумовский невозможно легкий для взрослого мужчины, его нетрудно держать на руках. Как брошенная неряшливым ребенком на детской площадке кукла. Гром гладит его по голове, пока они едут в больницу. Олег мечется между тем, кого держать за руку: Игоря или Сережу. Держит обоих, игнорируя тревожные взгляды врача и фельдшера. Мир, успевший самую малость приблизиться к норме, обрушивается с высоты в пять тысяч метров, как обломки взорвавшегося в воздухе «аэробуса».       Разумовский снится ему. Каждую ночь, с того самого дня. В углах холодного склада воет тьма, а в его центре, подсвеченный миллиардами прожекторов, высится неоструганный столб с висящим телом. Оно вглядывается в Грома пустыми белыми глазами, пока из склоненной набок головы прорастают, раздвигая волосы, красно-кирпичные рога жестокого оленьего бога. Вот, кто он. Вот, кем его сделали. Покровителем всех перерождающихся. Кровоточащим Кернунном. Брошенным на собственный алтарь, божеством и жертвой ему одновременно. Кем-то потусторонним, и, в то же время, его, Грома, болезненной обыденностью, разрывающей нейронные связи где-то на атомном уровне. Больше всего Игорю хотелось бы выключить это, хотя бы на минуту, вырубить электричество собственного мозга. Прожить ночь без разъедающего личность страха. Выдохнуть. Но он не способен.       Он больше не говорит с Олегом. Не звонит ему. Не приходит. Не напоминает о себе. Игорь знает, что больше не нужен ему. Теперь у него снова есть Сережа. Прекрасный, идеальный, гениальный. Лучше, чем когда-либо станет Гром. Помнит ли о нем Волков? Вряд ли. А вот он о Волкове не может забыть. Ощутимо не хватает чего-то важного и привычного. Будто Игорь потерял…кого? Кого он потерял? Кем был ему Олег? Другом, любовником, кем-то другим? Нет. Никем из них. Он берет отпуск и просиживает дни на ковре встрепанным воробьем. Вырубается там же. Кричит во сне, под неотрывно вглядывающимися в него бельмами. Продирается в реальность. Проваливается снова. Через пыльную полутьму комнаты в лунное сияние и обратно. Бесконечный цикл.       У него – прохладное полотенце на лбу и две пары рук, гладящих по вискам. Они разные, он чувствует, одни - длинные музыкальные пальцы с маленькой ладонью, другие - грубоватые с широкой и массивной. Игорь знает вторые – Олега, но первые ему не знакомы. Пусть он и хочет, чтобы они остались.       Похмельное мрачное утро застает Грома в той постели, в которую, он помнит точно, не ложился вчера. Это даже не его кровать. И простыни, гладкие, металлически-серые, тоже не его. Чье-то тяжелое предплечье лежит поперек его живота, знакомое, близкое.       - Олег? – вопрос вырывается прежде, чем он сознает его глупость.       - Да? – голос упирается в затылок, дыхание трогает завитки волос. – Тебе лучше?       - Немного. Где?..       - Где ты? У Сережи. Он не мог не притащить нас сюда. Альтруист.       - Сам ты альтруист. – другой голос, выше и мягче, с ноткой иронического смеха, раздается от двери. Разумовский, с уже сошедшими синяками, не такой бледный, но все еще катастрофически худой, входит в комнату, держа в руках стакан воды и белую картонную коробочку обезболивающего. - Вот, пусть выпьет.       Гром садится, глотает бледно-розовые таблетки, запивая водой. Ложится обратно. Рассказывает, не замалчивая деталей, про сны, потому что знает Олега – тот ни за что не признается, что беспокоился. Волков мрачнеет от каждой подробности. Утыкается лбом ему в плечо, прослеживая кончиком пальца выступающие под кожей голубые вены от локтя до запястья. Они решат это позже. Вместе.