melody

      Ночь стремительно накрывала крыши домов, что при уличных фонарях лишь поблескивали в темноте. Я смотрел на дорогу, покрытую лужами, и заглядывал меж деревьев: те едва шевелили листьями, отзываясь так на моросящую с неба влагу. И звезды лениво сверкали где-то наверху, будто бы и вовсе не желали показываться на черном полотне. Что-то во мне отвечало тоской на раскрывшиеся виды, эфемерно забирая мое внимание в свою власть. Я поддался стихийному порыву своего тела и провел пальцами по клавишам синтезатора, музыкой созидая звуки природы. Мелодия вышла прерывистой, низкой по тональности, цикличной. Я хотел похоронить себя в музыке.       Можно ли закопать себя между клавишами? Упасть в отчаянии на нотную тетрадь, впитав в себя все записанное на страницах? Я сделал бы всё, чтобы не слышать твой голос в своей голове. Всё, чтобы не писать музыку, похожую на тебя. Для меня ад заниматься делом и страстью всей своей жизни, безмолвно посвящая все, лучшие и худшие, композиции тебе: я могу самому себе не говорить, но создавать исключительно для тебя. О тебе. Иногда я даже не слышу то, что играю. Мои пальцы явно не принадлежат мне в моменты, когда я у инструмента. Лишь чувствую, что сердце заходится болью и безнадежностью.       — Вань, — прозвучало со стороны лестницы на первый этаж. Голос мамин, уставший, но заботливый, ласковый, — пора спать. Я понимаю, что тебе нужно репетировать, но время близится к полуночи.       Стукнув по завершающей ноте, я взглянул на улицу последний раз, тяжело вздохнув, и отошел к кровати. Курить хотелось до одури.

***

      Сидеть на ледяных ступеньках у эвакуационного выхода не было лучшим решением. Уложив нотную тетрадь на согнутые колени, в одной руке я держал стремглав тлеющую на холодном ветру сигарету, а во второй — карандаш, коим вносил правки в свою же композицию. Воздух ласкал уголки листов, всё порываясь их перевернуть, а я упорно прижимал их ребром ладони. Всё равно им, по идее, некуда бежать.       Я вновь вернулся мыслями к тебе. Почти невнятно промурлыкав мелодию, я понял, что даже оно о тебе, про тебя, для тебя. Меня скоро тошнить начнёт от самого себя. Меня душит моя беспомощность перед тобой, я никак не могу себя огородить от твоего присутствия. Если не в голове, то ты эфирной походкой ступаешь где-то рядом. Вечно на виду, но слишком далеко. Невыносимо. Терпеть твоё призрачное присутствие в своей жизни я едва могу. До боли меж ребрами мне необходимо ощутить всего тебя, живого, тёплого. Не ненавидящего меня.       — Снова здесь, Бессмертных? — ты оказался рядом довольно неожиданно. С собранными в пучок волосами ты выглядел слишком нежно, чтобы я сохранил на тебе свой взор. Я не хотел тонуть в тебе ещё больше.       Твой взгляд, резкий и злой, был подарен тетради на моих коленях. Наверное, за это ты так меня и презираешь? Читаешь меня взахлеб, наслаждаясь моей последующей слабостью перед тобой. Ты всегда знал мои слабые места, но никогда не бил по ним резко. Выбрал для себя иную тактику: систематически давить на них, не слишком сильно, но с каждым разом червём зарываясь всё глубже, дальше. Ты наблюдал за всеми моими болячками изнутри, пока я спокойно принимал в себе паразита. Наиглупейшая вещь, которую я только смог допустить.       Выдохнув сизую дымку изо рта, я опустил голову и усмехнулся. Непреодолимое, одержимое желание вдохнуть дым так, чтобы закашляться, злокачественной опухолью вспыхнула на коре головного мозга. Эти мысли, липкие и вязкие, как гной, заполняли мою черепную коробку. Но я лишь стряхнул пепел, потушил сигарету о ступеньку, выложенную плиткой, и почти безразлично посмотрел сквозь тебя. Мне совершенно не хотелось замечать твое присутствие, не хотелось видеть леденящий мороз вместо тепла, которым я грезил.       — Где мне быть? — я знаю, всегда знал, что ты бы предпочёл вообще со мной никогда не встречаться. И вместе с тем, ты сам вышагиваешь каждый раз дорогу к этому десятому кругу ада, созданному исключительно нами, без посторонней помощи.       Чертыхнувшись, ты оперся спиной о стену, и долго прослеживал моё лицо изучающим взглядом. Оно не менялось из раза в раз, но ты словно заведенный изучал его снова и снова, пытаясь что-то найти. Я знал, что именно ты искал. Знал, но не мог дать.       Ты ничего не говорил. Молчал. Проблема даже не в том, что ты не мог найти слова. Ты даже не пытался сдерживать себя, чтобы мне кислотой в лицо выплеснуть тяготящие тебя мысли. Вместо того, чтобы дать голос, лающий, оглушающий рёв, ты невербально, всем своим видом, своим телом кричал о своём пренебрежении, существующем в тебе лишь благодаря мне.       Твой недовольный, но покорный взгляд с прищуром метался по моему постному лицу, оставляя за собой грязь. Он словно штамповал каждый сантиметр моей кожи оскорбительными словами. А твоё тяжелое дыхание. Ты словно бык, взращённый для корриды, готов сорваться ко мне. В тебе читалась эта бессмысленная ненависть так чётко, что вязало во рту. Тебя сдавали исключительно губы, уголки которых всегда опущены при виде меня. Твоё сожаление, твоя преданность, твоя одержимость — всё, что осталось внутри тебя после меня. Тоже паразиты, прилипшие к костям, кои отодрать шпателем, как засохшие под стульями жвачки, невозможно.       — Почему ты такой? — твой голос звучал белым шумом среди посторонних раздражителей: свистящего ветра и гомона студентов, выбравшихся из здания на перерыв.       — Такой же, как и ты? — впервые заглянув в твои глаза, одними губами ответил я. Этого было достаточно, чтобы заметить в тебе ярость, разгорающуюся синим пламенем, с густым как смола разочарованием. Вся твоя досада вызвана тем, что я тоже умею читать тебя, даже не открывая. Ты не книга, а всего лишь такое же экзальтированное подобие возлюбленного, как и я.       Все твои эскизы заполнены мной. Все твои скульптуры — копии меня. Ты как будто пытался создать того самого человека, которого когда-то любил, заменить подделкой. Но ты так и не смог изваять свою панацею. Гипсовые формы ни разу не смогли подарить тебе того, что дарил я, как бы сильно ты ни ластился к ним, как бы сильно ты ни молил их о любви.       — Ты так и не смог высечь глаза? — негромко, почти шепотом поинтересовался я. Несмотря на бессчётное количество каменных и мертвых копий меня, ни у одной из них нет глаз. Ты просто зашлифовывал место, где они должны быть, оставляя гладкую поверхность. Думал, что я не узнаю? Только ты сам об этом мне рассказал, снова и снова выслеживая тот самый мой взгляд. Полный любви единственно к тебе.       Поглаживая тонкими музыкальными пальцами голый загривок своего партнёра, Ваня бездумно пялился на стены мастерской, заполненной различными эскизами, набросками и работами таких же, как и его парень, студентов факультета скульптуры. Он сидел на подоконнике, согнув ноги в коленях, а Сергей устроился на старом потрепанном кресле аккурат у окна. Сгорбившись, он что-то активно черкал в скетчбуке, тяжело вздыхая, и нервно тряс ногой, закинутой на другую. Иван, выучив его привычки, лишь провёл подушечками пальчиков к щеке, кою грызли изнутри до крови на клыках, и мягко погладил, очерчивая острую скулу.       — Снова не получается? — ласковым ветерком разлился голосок музыканта, и Пешков, встрепенувшись, воровато глянул на своего возлюбленного. Его глаза, полные тупой боли и безграничной благодарности с примесью любви, застыли, оцепенели даже зрачки и блики в них. Ваня, эфирно и несколько паточно улыбнувшись, наклонился, чтобы оставить призрачный след поцелуя на мягких суховатых губах. — Не переживай, ты можешь заняться этим позже. Отдохни, не терзай себя.       И подарил чистой, девственной любви взгляд заплутавшему в темноте своего вдохновения юноше, что судорожно прижимался к теплым нежным ладоням лицом, выдыхая слова благодарности и искренности возвышенных чувств.       — Кто бы говорил, — горько усмехнувшись, ты уже не прятал свои эмоции, свои внутренности. Твоя амбивалентность казалась до смешного детской: внешним видом кричал о безразличии, а слова звучали плаксивее несчастной ноты «ля».       Поцелуи получались беглыми, рваными. Два тела двигались импульсами, какими-то примитивными инстинктами. Прижимаясь друг к другу, юноши изучали ладонями изгибы, впадинки, родинки, шрамы — всё, к чему дотягивались чувствительные подушечки пальцев творца и эстета. Такие маленькие особенности, едва заметные, казались вспышками звездной пыли на ночном небосводе. Они влекли своим очарованием и опухшие саднящие губы, и затуманенный взгляд.       Сергей физически пытался запомнить Ваню, научиться его осязать. Он был точно Микеланджело, созидал свое божество, священное лекарство от всех горестей бытия, но из крови и плоти, что оставались живым теплом на ладонях, забыв холодящий гипс позади, как ненужный материал. И всё его естество горело робкой одержимой любовью, кричащим шёпотом осыпало такими нежными, хрупкими словами чужую душу: казалось, шел ливень из цветочных лепестков.       — Серёж, — на лице моем появилась вымученная улыбка. В горле ком из недосказанного царапался ржавыми гвоздями, отчего я стал ловить твой взгляд, чтобы ты понял меня без слов. А ты, боясь вновь меня понять, брезгливо отвернулся, сомкнув дрожащие веки.       — Ты, — выплюнул ты с отвращением, а желваки заиграли под белесой кожей, — всё ещё любишь меня только в музыке. Ты любишь меня музыкой. Отвратительно.       Было ли тебе столь чужды мои чувства из-за нот, которые я видел в каждой части твоего тела, или меня самого, неспособного провести прямую и установить правила, кого нужно любить и чем нужно быть одержимым. Всё, к сожалению, перемешалось в моей голове.       — Когда всё стало таким? — шумно сглотнув, я подцепил зубами сухую кожицу с губы и открыл новую ранку, поблескивающую рубиновыми подтеками. Дыхание сорвалось, я дышал через раз, давился морозным воздухом и боролся с рвущимся наружу кашлем, трепетно облюбовывая твоё лицо, стыдливо пряча глаза за веками, будто мне так делать нельзя.       — Ты сам нас к этому привёл, — пнув близ лежащий камень, ты развернулся и пошёл прочь. Пряча дрожащие руки в карманах, я лишь ткнулся лбом в колени и завыл, подобно старой скрипке. Хотелось исчезнуть.       Ваня всё чаще стал засиживаться в музыкальном классе, мечась пальцами по клавишам, словно от этого зависела его жизнь. Он точно обезумел, растворившись в собственноручно созданном мире, и не замечал происходящее вокруг. Вся его суть абстрагировалась от настоящего, шепча непосредственно в кровь, коя приливала к мозгу, указания. А он, завороженный таким приливом вдохновения, послушно исполнял, прислушиваясь лишь к необузданному, дикому желанию, что впервые повстречалось в его существовании.       Пешков с пониманием относился к старо-новому влечению своего возлюбленного, молча сидел вместе с ним в кабинете и подставлял лицо шаловливым лучам солнца, пробивающимся сквозь оконное стекло. Наблюдал издалека, боясь спугнуть, отвлечь, и лишь влюбленно улыбался, изредка перенося открывающиеся образы Бессмертных на бумагу. Он не следил за временем, не замечал, сколько дней человек, чьё отражение нашлось в его сердце, неизменно проигрывал почти одну и ту же мелодию, пока не забыли про важную дату.       Он бы и сам не вспомнил, довольствуясь безмолвной музыкой, сгорбленным силуэтом и отдаленным запахом цитрусового парфюма, если бы его не начали поздравлять. Про его день рождения никто не забыл, кроме Вани и самого Сергея. Получается, прошел почти месяц.       Юноша покорно ждал до конца дня, а успокаивающая мелодия, льющаяся по классу уже столько времени, начала внушать дискомфорт. Становилось дурно, а перед глазами стоял туман. Пелена зачарованности стала смываться каплями сомнений, а после и вовсе пропала под ливнем разочарования.       — Вань, родной, ты…       — Не отвлекай, Сергей, я ещё не закончил! — грубым тоном, несдержанным, перебили Пешкова, а после тонкие руки упали безвольно на клавиши. Неприятный звон застрял где-то в голове вместе с ядовитыми словами. — Ты только мешаешь!       С того дня Сергей лишь изредка наведывался к своему парню. И каждый раз он понимал, что ни его присутствие, ни его отсутствие не замечали. А тишина, что дарила ему тот уют, ту умиротворённость, не являлась интимной нитью, что связывала их. Ваня никогда не чувствовал её с той же трепетностью, а принимал за должное.       Спустя пару недель Сергей перестал и вовсе наведываться. Обида, отчаяние, беспомощность — они грызли, выедали изнутри, оставляя за собой шрамы. Самый глубокий оставил всё же Иван.       Я, закончив создавать, побежал к тебе. Думал, ты похвалишь, порадуешься. Но ты выплеснул на меня ту боль, что я тебе причинил неосторожно, и ушёл, оставив после себя пустоту. И я стал творить вновь и вновь, посвящая тебе и только тебе, пытаясь заполнить мерзлоту внутри. Но все теплые воспоминания о тебе стали отливать невыносимой агонией, безудержной. А после ты стал вот так, прямо как сейчас, приходить и наблюдать, упиваясь не то моей, не то своей тоской.       Я верно и преданно пытался заслужить твоё прощение, играя на инструменте оголтелым зверем, шумно, почти всегда со скрипучими всхлипами клавиш. А ты, игнорируя моё существование, с безмерной ненавистью внутри стоял напротив музыкального класса и слушал. Сперва я надеялся, что ты скучаешь, душой ноешь по мне, готовый простить, оценив моё раскаяние в моих мелодичных словах.       Закончив мучить себя и фортепьяно, Ваня покидал кабинет нерасторопно, желая закрыться в нём до следующего дня, чтобы просто сидеть в ночной тишине у окна и наблюдать за мерцанием звезд. В конце коридора юноша заметил родной силуэт, отдаляющийся не столько в пространстве, сколько на чутком эмоциональном уровне. Непонятная, тянущая к земле тяжесть, овладела кротким телом, Бессмертных лишь вытянул руку и ломающимся голосом позвал человека, что уверенным шагом сбегал как можно дальше.       — Что ты хочешь? — небрежно бросил Пешков, словно отпихнул зловонную половую тряпку. Ожидаемая трепетность и бережность рассыпались, оставив за собой руины из песка.       — Сергей, давай поговорим? — тихо, на грани шепота попросил музыкант, болезненным взглядом изучая чужую спину. Хотелось лишь уткнуться лицом меж чужих лопаток и привычно сомкнуть руки на точеном торсе, почувствовать необходимый запах парфюма, который лишь отголосками бродил в легких.       — Я не хочу. Мы столько раз могли поговорить, но ты молчал, — не оборачиваясь, ответил юноша. Он выдохнул слишком устало, запрокинув голову. Выбеленный потолок с мерцающими блеклыми лампами казался ему в разы разговорчивее. — Твоя музыка мне ни о чем не говорит. Мне нужны были слова. Из раза в раз я приходил услышать слова. Но, чёрт возьми, лучше оглохнуть, чем слышать твою музыку.       — Ноты и есть мои слова, я говорил ими…       — Нет! Ну нет же, хватит. Сейчас я и минуты не простоял у двери, потому что больше не хочу и думать о разговорах с тобой. Так почему ты на него решился, когда я просто проходил мимо? Почему не раньше?       Ваня боялся сдвинуться. Ответить он не находил слов. В его голове вакуум, стягивающий любые членораздельные мысли, только обрывки фраз вспыхивали перед глазами. Вымолвив одними губами «музыка», Бессмертных сжал челюсти до скрежета и спрятал блестящие от влаги глаза веками.       — А что музыка? — казалось, что Сергей вполне весело хохотнул, вот только горесть его чувств выела последнее, сдерживающее от истерики. — У меня с ней отношения были? Она забыла про меня? Она игнорировала моё присутствие почти два месяца? Её я слышал прекрасно, хотя, повторюсь, лучше самому себе порвать барабанные перепонки, чем услышать хоть что-то напоминающее мелодию, тем более написанную тобой! — прорычал парень, растирая холодными ладонями лицо. Его щёки тут же покраснели, сложно было понять от ярости или прикосновений рук. — Вань, ты проебался. По отношению ко мне ты грубо проебался. По отношению к нам ты грубо проебался. А я ни одного извинения не услышал. Только ебучая музыка вместо слов. Я понимаю, что ты писал про меня, обо мне и для меня. Я услышал это, почувствовал. Но сейчас не такие действия мне нужны. Свою грусть обо мне ты решил разделить не со мной, а с огромным куском дерева. Ты выбрал не меня. Ты выбирал не меня два месяца, один из которых вообще не думал обо мне, хотя я верным псом был рядом и вилял хвостом, стоило тебе глянуть на меня. И как бы сильно я тебя не любил, я не могу принять тебя, пока ты разговариваешь со мной с помощью этой хуйни. Мне нужен ты, а не твоя музыка.       Коридор залился тишиной, пока юноша, едва не рыдающий от переполняющей его злости, спешил скрыться за первым попавшимся поворотом.

***

      Поднявшись с обжигающе холодных ступеней спустя пару минут после твоего ухода, я небрежно побрёл к входу корпуса. Возможно, сегодня, проходя мимо музыкального класса, ты, наконец, не услышишь музыку. Вероятно, ты услышишь мои рыдания, потому что от такого творчества, не приносящего мне радости, я устал. Потому что без тебя мне ужасно тяжело, а с тобой, прячущимся между нот, совершенно невыносимо.