Stitches

      В пять у тебя разодраны коленки, потому что падать с велосипеда — нормально. Чайльду пять с половиной лет, когда ему покупают ярко-красный велосипед с двумя колесиками, звонкой «бибикой» на правом руле, широким багажником для вещей. Для мальчика это целый праздник, пир на весь мир, ведь теперь он официально считается взрослым — ездить на двухколесном велосипеде могут только взрослые! И самые крутые! Так что Чайльд, надев панамку, летние светлые шортики до острых коленок, белую тонкую футболку с вышитым дельфином, очень важно выкатывает своего «Зверя» из гаража и обращает на себя внимание всех деток улицы. Улица длинная, лентой уходит вниз, как с горки, тротуар извилистый и капризный на мелкие камушки. В одинаково двухэтажных домах, выстроенных в целые длинные ряды, живут много молодых семей с маленькими детьми и домашними питомцами. У Чайльда, уверенно седлающего велосипед, ни капли страха или сомнений: его голубые глазки горят решительным огнём, рыжие волосы сверкают ярче солнца, а маленькие руки вцепляются в руль совсем отважно. Правая ножка в чёрных сандалиях опускается на педаль, левая с силой отталкивается и задаёт темп, ритм бешеной скорости и первого в жизни адреналина. Пролетая мимо дворов на скорости двух сотен скаковых лошадей, Чайльд поднимает шум по всей округе, звонко крича и растопырив ноги в стороны, потому что крутить педали на бешеной скорости — страшно. Ещё страшнее — дерево, стремительно приближающееся к нему. Секунда, две, три… Бум! Панамочка улетает куда-то в бездну. Где-то кричат взрослые, наверху улицы, откуда скатился малыш, бегут его родители, а столпившиеся вокруг мальчика другие детки смотрят на него с восхищением. И обожанием. Чайльд поднимается с кряхтением и болью в голове, разбитых коленях, руках, растянутой лодыжке и наливающимся синяком на скуле. Отплевывается от попавшего в рот песка, фыркает. Но улыбается ярко, заметив на себе восторженные взгляды деток. Выпячивает грудь, хоть больно дышать и плакать хочется сильно, но терпит храбро, выдерживая импульс адской боли. — Ты такой крутой! — Вау! — Потрясна-а-а! — Классна-а-а-а! — Научи и меня! — Ты такой взрослый, у тебя целый велосипед! — Покатай и меня тоже! — А можно потрогать? — Какой необдуманный поступок. Окружённый любовью и славой, опьяненный ранениями и первыми фанатами, Чайльд бухается на землю из рая и моргает, смотря на стоящего поодаль мальчика. — Что? — переспрашивает Тарталья, переставая улыбаться и начиная хмурить брови. Кладёт ревущие от ранок руки на бока и дерзко скалит губы, обнажая молочные зубки: — Что ты там говоришь, повтори! Подойди и повтори! Мальчик тот равнодушно пожимает плечами и подходит неторопливым шагом. На нем серые шорты до середины бёдер, такого же цвета футболка-поло с кармашком на левой груди, чёрные сланцы. И встрепанные, как воронье гнездо, темные волосы. У Чайльда не лучше: по его собственному гнезду словно апокалипсис прошёлся, оставив после себя только хаос и разруху. Незнакомец вблизи становится выше, из-за чего Чайльд приподнимает голову, смотря в янтарные глаза. — Повтори, — говорит Чайльд, которому уже целых пять с половиной лет, и он, по его мнению, среди всей это малявочной толпы — самый старший. И высокий. Был высоким. — Не умеешь кататься — не катайся. Ты мог причинить вред не только себе, но и кому-то ещё. Так не катаются. И песок есть тоже вредно. Чайльд возмущённо давится душным плотным воздухом, наполненным запахом полыни и цветов, щекочущих ноздри. Злится впервые в жизни и хочет заплакать из-за столь грубого замечания. Как он посмел? Да Чайльд! Чайльд ведь… — Я умею кататься! — Не умеешь, — твёрдо и сурово. — Ты сломал велосипед, твои родители только зря потратили деньги. Ты мог погибнуть, ударившись головой, сбить другого ребенка. Чайльд давится воздухом снова, возмущённо дует щеки и покрывается смущенными розовыми пятнышками. Собирается сказать что-то очень обидное, но его хватают подбежавшие родители. — Малыш, Боже, живой! Цел! Ничего не сломал? Мама лепечет, папа щупает ему кости, находит опухающую лодыжку и поднимает на руки. А Чайльд, у которого просыпается нечеловеческий гнев, сурово сводит брови к переносице и ледяным голосом говорит: — Имя и возраст. Мальчик, что на фоне Тартальи, навевающего льды Арктики, кажется южным беспощадным солнцем, как-то слишком по-взрослому усмехается и говорит: — Чжун Ли. Семь с половиной. Чайльд, уносимый на плече отца, задыхается от возмущения в третий раз. Зато теперь он в лицо знает своего врага. И да, падать с велосипеда в пять — нормально.

***

       В десять у тебя синяки по всему телу, потому что лазать по деревьям и заборам — круто. — Чжун Ли, давай быстрее уже! Или я тебя оставлю здесь и уйду один! Чайльд, пытаясь пропихнуться через вершину забора заброшенного здания, пыхтит зло и упрямо, царапая внутренние ладони и ставя новые синяки на боках, беспомощно болтает ногами. Сзади фыркают слишком громко и лениво, а после Чайльд наблюдает, как легко Чжун Ли подпрыгивает, цепляется руками за край металла, упирается кроссовками в прутья и, даже не прилагая усилий, ловко взбирается на ограду и перемахивает, мягко приземляясь на длинные ноги. Чайльд, отставший в росте, дуется и обижается, принимаясь усиленнее подтягивать заднюю часть тела и стараясь не упасть головой вниз. Что-то бурчит, шипит, рявкает и недовольно дышит. — Тебе помочь? — лицо Чжун Ли перед ним маячит, как красная тряпка перед быком, ехидно приподнимая уголки губ. Чжун Ли стоит в вальяжной позе, смотрит на корчащегося друга из-под прикрытых век и переводит скучающий взгляд на унылое здание с призраками, в котором Чайльду захотелось поискать проблем на задницу. Так уж получилось, что после того дня несколько лет назад, когда Чайльд феерично вписался в дерево, они вели холодную войну. Точнее, сначала война была горячей: Чайльд, узнав, что темноволосый мальчишка проживает прямо рядом с его домом, а окна у них напротив, бесился и вскипал каждый раз, стоило ему завидеть его. Драк было много (больше напоминало возню котят), обидных слов еще больше, мелких камушков, которые Тарталья кидал в чужой двор, накопилась целая горка. И сломанных игрушек тоже, правда родители так и не сумели понять, кто из мальчишек первым затевает ссоры. После одной из них, самой крупной, которая случилась на большом старом дубе, где их родители построили домик на дереве, Чайльд изменился и молчал, избегая неожиданно хмурого и очень даже эмоционального Чжун Ли. Тогда началась холодная война, которая длилась вплоть до девяти лет Чайльда. Он заклеил свое окно газетами, чтобы не видеть через него соседского врага, во дворе своем не бегал, а в их убежище на дереве и вовсе забыл дорогу. Чжун Ли пытался извиниться, подступиться, однако бросил это дело и тоже стал ходить мрачнее грозовой тучи. Все было напряженным, родители их не влезали, наблюдая за ними со стороны и решая, что мальчики сами справятся. Чайльд, познакомившийся в школе с новыми друзьями, вступивший в дополнительные кружки, с головой ушел в них и, казалось, напрочь стер в своей голове про Чжун Ли, который, в свою очередь, плотно занялся учебой, ведь у того на носу было поступление в среднюю школу. Именно это осознание и стало началом крепкой дружбы. В тот дождливый вечер, когда август медленно сменялся сентябрем, лето легко перетекало в начало осени, Чайльд ужинал вместе с родителями и обсуждал ремонт во второй детской — семья Тартальи ожидала еще одного рыжего чуда. Разговор неожиданно зашел про школу, про раннее планирование выпускного из начальных классов, хотя до него было еще два года: Чайльд только-только перешел в третий класс, месяц назад справил свое девятилетие. А потом его отец рассказал, что этим летом выпускной был у Чжун Ли, перешедшего аж в… среднюю школу. Почему-то Чайльду думалось, что между ними небольшая разница, что Чжун Ли впереди него всего на один класс. Пропасть была больше, чем казалась на первый взгляд. Тарталья, проглотив застрявший в горле комок, вернулся в комнату и не мог поверить в то, что услышал. Потратил больше часа на осмысление, хмуря брови и слушая барабанную дробь о стекла, содрал с окна газеты и застыл. Чжун Ли стоял напротив, распахнув окно и привалившись к подоконнику. Смотрел какими-то совсем грустными глазами, поджимая губы. В затянувшемся молчании поднял руку к щекам и пальцем провел линию от уголка глаза к губам — Чайльд проследил за ним, касаясь кончиками пальцев своих щек, и охнул. Чайльд плакал. Он не понимал, почему и из-за чего, но в груди выло так больно, сверлило, дробило, размазывало настолько по-взрослому, что Тарталья распахнул окно и встал на подоконник. Чжун Ли отступил и раскрыл руки, и Чайльд, не думая, бросился вперед. Теплые ладошки обняли его, ложась на дрожащую спину, и два крепко прижатых тела повалились на пол. Впервые Тарталья плакал не в мамину грудь и не в плечо папы, цеплялся дрожащими пальцами в чужие и не хотел отпускать. Они помирились, небо посветлело, школа началась болезненно. Чайльду было сложно не видеть в коридорах Чжун Ли, не искать его среди толпы, не пытаться задеть. Друзей у него, однако, все еще была целая кучка. Тогда-то он и решил, что, чем быстрее он будет взрослеть, тем быстрее догонит Чжун Ли и будет рядом с ним. Так прошло время. И сейчас Чайльд оканчивает четвертый класс, а Чжун Ли — шестой. Между ними целая пропасть, которую рыжий мальчишка отчаянно пытается уменьшить, влезая в неприятности, дергая косички девочек, заводя знакомства со старшеклассниками и старшеклассницами, устраивая стрелки за школой и всячески волнуя родителей, которые побывали в кабинете директора уже три раза. А недавно Чайльд подслушал разговор старших друзей, которые планировали выпить пиво в компании девчонок в старой заброшке и устроить «тусу». И это показалось ему таким крутым, что он не удержался и позвал Чжун Ли с собой под предлогом увидеть призраков. Потому что Чжун Ли старше и умнее, и знает, что ходить на старые заброшки к взрослым пьяным парням — опасно. Но ему необязательно знать, за чем именно они идут. — Быстрее, ну же! — шепчет Чайльд, колобком скатываясь на землю и вымазываясь в грязи, вскакивает, морщась от боли, и бежит вперед. — Давай, кто первый добежит туда! Чайльду всего десять с половиной, когда его вдруг хватают за шкирку и толкают к стене, а Чжун Ли впервые не успевает.

***

      В пятнадцать сбиты в кровь костяшки на кулаках, потому что драться с пацанами — авторитетно. И очень брутально. Чайльд сплевывает кровь, дотрагиваясь кончиком языка к уголку разбитых губ, едко усмехается и смотрит хищно на валяющегося перед ним избитого парня. Тот корчится от боли, стонет надсадно и хрипит, прижимая к сломанному носу руки, ревет от агонии. — Чайльд, успокойся. Ему на плечо ложится рука друга, и Чайльд поворачивает голову, встречаясь взглядом с Дилюком. У того хмурые брови, поджатые губы и какая-то вечная печаль в красных глазах. — Ты его достаточно проучил, пошли. — Он обидел моего брата, — Чайльд не хочет уходить, но Дилюк тянет его твердо. — Дилюк! У тебя же тоже есть младший брат! Разве ты бы простил, если бы кто-то обидел Кэйю? Это как поманить чёрта невинной душой, раздразнить льва куском живого мяса. Но Рагнвиндр только хмыкает в темноте подворотни, затем говорит: — Он может и сам за себя постоять — уже взрослый. Пошли, пока копы не заметили. Не хочу опять выслушивать нытье директора. Они трусят по паркам и скверам, прощаются на начале улицы, где они проживают. Оставшись один, Чайльд медленно бредет по тротуару, пиная мелкие камушки и слушая в наушниках на полной громкости рок-группу, бьющей тяжелыми ударами барабан по ушам. На Чайльде черная косуха с шипами и цепями, черная футболка со скелетом, армейские тяжелые ботинки, которые он стащил у отца, подкладывая стельки, черные джинсы, обтягивающие длинные ноги и задницу, широкий тканевый чокер на шее, повязка на лбу и проколотые уши. Подростковый период проходит у него тяжело. И проблемно для всех его близких. Губы у него постоянно обветрены из-за частых облизываний ран, получаемых в драках; на скуле раз в несколько месяцев появляются синяки или ссадины, на левой щеке уже зарубцевался белый шрам, оставшийся после кастета одного бунтаря школы, которого Чайльд приструнил еще в прошлом году. Больше всего у него… разодраны кисти рук, где бледно-синие, фиолетовые и зеленоватые вены переплетаются под молочной кожей. Там практически нет живого места, и запястья постоянно закрыты длинными напульсниками или рукавами кофт. Больнее всего под душем, когда мыло или мочалка проходятся по мясу, как соль, пенная вода кусает маленькие круглые точки. Но это все мелкое и терпимое по сравнению с тем, как Чжун Ли смотрит на Чайльда. Эта странная игра началась еще тогда, когда Чайльда били на заброшке, а Чжун Ли, истошно вопящего и дергающегося в руках какого-то огромного парня, заставляли смотреть. Между ударами и заливающими глаза слезами, Тарталья видел все живые и яркие эмоции на лице лучшего друга, впервые на его памяти впавшего в ярость и отчаяние. Чайльд, сгибаясь пополам и обваливаясь в луже алкоголя, наблюдал, как Чжун Ли рвался к нему и получал по лицу, в живот, по ребрам. Он упивался чужим волнением и страхом за его жизнь. Домой они не вернулись, проснулись в больнице, а после их посадили под домашний арест. Тогда окна заколачивал отец Чайльда, но после скандала и истерик, Тарталья все же выбил доски и получил возможность общаться с Чжун Ли хотя бы через окна. С тех пор ничего не поменялось. Просекший, как именно вызывать в Чжун Ли нужные эмоции, Чайльд стал попадать в неприятности еще больше. Сначала это были безобидные и порой шуточные формы насилия к себе, детские капризные слезы и щенячья жалость. В четырнадцать, когда эти манипуляции перестали действовать, а Чжун Ли упрекнул его, Чайльд нашел другой путь — случайно, на самом деле. В школе был задира, большой и сильный, вечно доставал Чайльда и называл его девчонкой, лапал за задницу и пытался стащить мальчика себе на колени. В один момент Тарталья просто не выдержал и съездил ему кулаком по лицу, когда тот пристал к нему после уроков за углом здания. Вокруг них собралась целая галдящая толпа, а Дилюк, единственный оставшийся друг из прошлого, тогда отсутствовал, и Чайльд был один. Драться с тем пацаном было страшно и больно, но Тарталья никогда не отступал, потому бросался на него снова и снова, пока увесистый с кастетом кулак не прилетел ему в лицо, вырубая и откидывая аж к стене. Чайльд до сих пор плохо помнит, что именно было, но он точно видел, как появился Чжун Ли с почерневшим взглядом, его медленную поступь и холодный голос. Он слышал крики и чей-то стон, а потом знакомые руки крепко обняли его. Задиру исключили из школы, а Чжун Ли стал старостой старших классов, так что к Чайльду больше никто не лез. И даже это ему не помешало найти другой способ причинять себе вред, чтобы Чжун Ли неизменно прижимал его к себе и шептал в ушко утешающие слова, обрабатывая раны. Чайльд начал резать руки. В первые разы плоть тяжело разрывалась под лезвием, а запах ржавчины был настолько тошнотворным, что Чайльд не смог закончить дело, потому только замарал раковину в своей крови и едва не потерял сознание, скрывая следы и закрываясь в комнате. Родители, найдя в мусорке кучу полотенец, испугались и пытались беседовать с ним, но сын не шел навстречу. Чайльд и сам не знал, но ему до чертиков нравилось видеть искаженное в боли лицо Чжун Ли, его искривившиеся от злости губы и сжатые кулаки. Ему до звездочек перед глазами хотелось все больше видеть то, как его друг медленно закипает, сгорает. Это красивое и постоянно серьезное лицо в моменты гнева становилось особенно притягательным. Распахнув окно, Чайльд широко улыбается, когда видит напротив Чжун Ли, зарывшегося в учебники. Где-то полгода назад старший передвинул стол к окну, чтобы, занимаясь, видеть друга, и это было довольно удобно для обоих. Чжун Ли поднимает голову, затем взгляд, прищуривается, хмурится и поджимает губы, вздыхает устало, сгребая учебники в угол, и отодвигается вместе со стулом. Молчаливое приглашение, и Чайльд через пару секунд опускается задницей на стол, раздвигая ноги шире по обеим сторонам от Чжун Ли. Опирается на одну руку, вторую тянет к темным волосам. — Опять подрался? — спрашивает Чжун Ли, позволяя холодной ладони зарыться в шелковые волосы, помассировать пульсирующую голову. Чжун Ли, как большой кот, пригревается у него на ладони и прикрывает глаза. Чайльд ухмыляется. Чжун Ли, видно, слишком устал, чтобы злиться на него сейчас. Но ничего, в следующий раз Чайльд обязательно заставит его кричать и ругаться, клеить ему пластыри резкими грубыми движениями, зафиксировав вертлявого пацана. — Он задирает Тевкра. Ведь прекрасно знал, что Тевкр мой младший брат, но все равно посмел толкнуть его!.. Чайльд пускается в эмоциональный рассказ, пока Чжун Ли лениво достает аптечку и расслабленно вытирает спиртовыми салфетками ранки, промакивает перекисью и наносит какие-то волшебные заживляющие мази, названия которых Чайльд упорно не запоминает. Потому что ему до потери сознания нравятся эти порхающие касания, теплые пальцы, подхватывающие его острый подбородок, нежная ладонь, прижимающаяся к щеке. — Закрой глаза, — просит Чжун Ли, внимательно разглядывая боевой макияж младшего. — Не умеешь драться — не дерись. Ты мог пострадать сильнее, чем себе представляешь. И где тогда мне пришлось бы тебя искать? Не нам, а мне. Чайльд фыркает, распахивая глаза и внутренне вздрагивая, когда замечает лицо Чжун Ли слишком близко, но капризно тянет: — Когда-то давно ты говорил мне почти то же самое. И сейчас я катаюсь лучше всех! Я даже на байке научился ездить. Чжун Ли вдруг застывает, вперив в него тяжелый взгляд, на что Чайльд непонимающе моргает, а потом расплывается в широкой улыбке. Может, сейчас получится? — Ты же не знал. Я забыл рассказать, что познакомился с выпускником, его зовут Итто, и он гоняет на Ямахе. Девочка жесткая, обалденная, вся черно-красная, рычит громко и- Длинные пальцы больно сжимают ему щеки, а янтарные глаза становятся черными. — Кто тебе разрешил кататься на мотоцикле? — Ой, да брось. Мне уже пятнадцать, я взрослый и могу решать, что хочу делать! — Как ты мог сесть на байк к незнакомому парню? А если бы он специально тебя столкнул! — Как он мог меня столкнуть? Он хороший человек. Чжун Ли шумно выдыхает, сцепив зубы, но затем как-то резко сдувается и оглядывает парня перед собой, будто оценивая. Вид Чайльда довольно-таки помятый, а еще он очень сильно был похож на того, кого хочется размазать валуном по асфальту. Желательно несколько раз. Отстранившись, Чжун Ли падает на кровать, ложась звездочкой. В голове шумно, миллион мыслей о грядущих экзаменах, поступлении, переезде не давали спокойно жить. Чайльд, хоть и разбавляет это унылое месиво, доставляет ему все же больше проблем. Да он даже когда сидит и просто дышит доставляет массу проблем! Свет гаснет. Кровать прогибается под чужим весом, раздается хлопок снятых ботинок, косуха летит на пол, давящий на живот ремень отправляется туда же. Чайльд разваливается у него под боком, прижимаясь носом к ребрам, кладет руку на чужой пресс и закрывает глаза. В кровати Чжун Ли пахнет порошком, недавно приобретенным одеколоном, мятным шампунем и зеленым чаем, который выпускник так сильно любит пить, пока занимается. Здесь так умиротворено и спокойно. И тихо. Большая ладонь опускается ему на макушку, скользит кончиками пальцев к затылку, легонько щипают холодные ушки, ногтем задевая сережки. — Если не прекратишь делать себе больно, твои родители насильно отнесут к врачу. Чайльд что-то бурчит, прижимаясь крепче. — Чайльд. — М-м-м? — Твои одноклассницы сказали, что ты пил. В прошлые выходные, когда я уезжал. — Мало ли что эти курицы сказали! И я не пил, ну, точнее, мне было интересно попробовать вино, оно было кислым, а вот текила с солью… Мне понравилось. Такое послевкусие клевое, перелизал себе все губы — слишком вкусно. Но я не пил! То есть, технически я пил и мне даже понравилось, но это не значит, что я там в стельку пьяный был. Ну, если бы докурил ту сигарету ментоловую, то, наверное, и опьянел бы, а так я сделал две затяжки… — Чайльд путается в словах, неся полную неразбериху, жмурится, пристыженный одним лишь голосом. — Зачем?  — Что? — Зачем пил? Чайльд даже садится на кровати, чтобы посмотреть в уставшее лицо. Чжун Ли лежит перед ним в свободной черной футболке и серых спортивках, держащихся на одних лишь тазовых косточках. Волосы разметались по кровати, а руки расслабленно протянуты вдоль тела. Его даже не ткнут в ошибки? От такого спокойствия неприятно свербит под ложечкой. Неужели Чжун Ли на него все равно? — Потому что… потому что так делают крутые взрослые люди? Тишина между ними висит не больше трех секунд, а потом Чжун Ли смеется и садится, смотря прямо в темно-синие глаза. — Ты такой… глупый. Разве я веду себя так? Дерусь, пью, курю? Это я еще надеюсь, что девчонок не трогаешь! Нет же? Чего молчишь?.. Чайльд! — Не трогал я их, они… мне не нравятся. — Рыжая макушка отворачивается, а Чжун Ли щурится подозрительно. — Нравятся! Просто эти не в моем вкусе. — Обещай, что ты не наломаешь дров и не сделаешь больно ни одной девушке, Чайльд, — просит Чжун Ли серьезно, а затем притягивает его к себе в объятия и ложится, подгребая под себя. — Да, хорошо. Они засыпают, крепко прижавшись друг к другу. Чжун Ли семнадцать с половиной, он оканчивает школу и готовит документы к поступлению за границей, ищет квартирку и работу. Чайльду пятнадцать с половиной, у него переходный возраст, трудный характер и какая-то невыносимая непонятная тоска в груди. И нездоровые чувства к Чжун Ли, ревность и собственничество.

***

      Чжун Ли восемнадцать, и он собирает вещи, покупает билет и говорит с Чайльдом. Чайльду шестнадцать, и он опоздал. Не успел за Чжун Ли.

***

      Чжун Ли девятнадцать, у него друзья, работа и учеба. Небольшая студия и смены по ночам. Чайльду недавно исполнилось семнадцать. Чайльду всего семнадцать. Чайльду семнадцать, когда он понимает, что любит Чжун Ли, и что тот никогда не был ему другом.

***

      Чжун Ли двадцать, у него практика, работа и отношения. Чайльду восемнадцать. Он больше не дерется, не устраивает шоу за школой, не волнует родителей, покупает дорогие мази для заживления старых ран, учится и впервые целуется с девушкой. Чайльду восемнадцать. Ему не нравятся девушки. Ему нравится Чжун Ли. И целоваться с парнями, представляя на их месте другого, куда приятнее, хоть и больнее.

***

      Чжун Ли двадцать один, у него первый контракт и дипломная работа. Чайльду девятнадцать, он все еще мажет руки и учится, а Дилюк поступает в другой конец мира, оставляя его совсем одного. Что-то надсадно хрипит.

***

      Чжун Ли двадцать два. У него работа и первые серьезные отношения. Чайльду двадцать, он взрослый и самостоятельный. Чайльду двадцать, и он все еще любит Чжун Ли. В двадцать разрывается на куски сердце, потому что влюбляться в бывшего лучшего друга — ошибка всей чертовой жизни. А настоящий лучший друг шлет письма и фотографии, редко пишет и звонит.

***

      Чжун Ли двадцать два с половиной. Он возвращается домой в отпуск. Чайльду двадцать с половиной. Он навещает родителей. Ему всего двадцать с половиной, когда он бездумно открывает окно и задыхается, наткнувшись на до боли знакомое лицо. Взрослое, серьезное и еще более острое, грубо высеченное из камня. В развороте широких плеч ощущаются два года разницы, жизнь за рубежом, отношения, секс, алкоголь, работа и счета. Чжун Ли двадцать два с половиной, почти двадцать три, когда он видит перед собой Чайльда. В нем исчезла подростковая угловатость, он снял пирсинги с ушей, выкинул косуху и цепи. Теперь он предпочитает кофты песочных цветов, шерстяные свитеры, свободные трико и брюки. Теперь Чайльд отчаянно жалеет о нанесенных шрамах, один из которых самый глубокий и отчаянный — тот, который появился в день отъезда Чжун Ли. — Привет? — хрипло произносит Чжун Ли. У него прокуренный низкий голос, татуировка на всю спину, он носит тяжелые ботинки, костюмы, покупает дорогие едкие одеколоны и массивные часы. Они как будто поменялись местами. Что-то изменилось. Что-то разломалось. Что-то осталось неизменным. Глаза Чайльда вспыхивают в ночи, когда он слышит этот будоражащий голос, видит мужчину перед собой. — Иди ко мне, — Чжун Ли, как много лет назад, отходит назад, раскрывая руки, ловит в объятия парня, прижимая того к крепкой стальной груди, утыкается в пушистую рыжую макушку и осознает. Чжун Ли двадцать два с половиной. Он никогда не падал с велосипеда, не влезал в драку и не волновал родителей. Чжун Ли двадцать два с половиной, когда он понимает, что все это время он уже был влюблен. — Я скучал. Чайльду двадцать с половиной, когда он плачет, цепляясь пальцами за сильные плечи и руки, послушно поднимает голову, ловя горячие губы в смазанном поцелуе. Большие руки подхватывают его под бедра, острые зубы впиваются в тонкую кожу над ключицами, а горячий шепот опаляет нежные ушки. Что-то снова ломается, надламывается, изгаляется. Что-то меняется. В касаниях, шепоте и поцелуях. А Чайльд, широко раздвигая ноги и выгибая спину, не сдерживается и громко стонет, не думая о том, что дома могут быть родители. Чжун Ли сцеловывает его слезы, собирает губами дрожь с трепещущих век, ладонями забирает мурашки с кожи на упругих бедрах, шепчет о любви. О любви, любви. О том, какой он дурак, что не понимал нечто столь очевидное. О том, как ему нравился Чайльд, но он путал это с заботой. О том, как именно он обжегся и наломал дров. О том, как вспоминал в грозы маленького рыжего мальчика, как впервые захотел поцеловать его. Как хотелось его обнимать, слушать звонкий смех и зарываться пальцами в волосы. О том, как сильно эти чувства сжигают его внутренности. Чайльду двадцать с половиной, когда его сажают на себя и шлепают по ягодице, когда ловят дрожащие руки и целуют каждый тонкий палец. Как горячий язык проходится по шрамам и почти сошедшим ожогам, как теплые губы оставляют на коже следы. Между ними разница в два года. Пропасти больше нет, потому что Чайльд впервые догнал его.