I Almost Do

Все в ее мире рушится. Уже разрушилось. Медленно, будто пытаясь лишний раз убедиться в том, что это происходит по-настоящему, Алина стирает со щеки чужую запекшуюся кровь. В зеркальном отражении на неё смотрит давно уже мертвая барышня в светлом бальном платье. Кровь на сияющем атласе, кровь на нежном, воздушном, как зефир, шёлке. Вздыхая, Алина медленно подходит к окну и вглядывается в темно-синие сумерки. Сейчас бы увидеть в небе хоть одну крохотную звёздочку, но вокруг лишь всепоглощающий, полный загадок и опасностей, мрак ночи. Поежившись, Алина обнимает себя за плечи, и вопреки всему, что произошло сегодня вечером, улыбается. Улыбается вопреки самой смерти, еле сдерживаясь, чтобы громко не рассмеяться прямо ей в лицо. Без страха. Ведь никогда в жизни она ещё не чувствовала себя настолько живой. Руневский… Наблюдая за тем, как он танцевал с другой на дне рождения Ольги Столыпиной, Алина вновь почувствовала это. Смущение, опущенные ресницы, будто она настоящая жеманная аристократка, которая хочет кокетливо привлечь нового кавалера. И когда Руневский пригласил танцевать, разница между ними, ее простота и его какая-то чисто земная «возвышенность», в буквальном смысле, сковали Алину по рукам и ногам. Это вальс. Нужно всего лишь слушать музыку. Но она уже не слышала музыки… Ладонь Руневского осторожно легла на талию, прикосновение, полное нежности, почти невесомое, но вместе с тем, достаточно уверенное, чтобы дать Алине возможность почувствовать себя в полной его власти. Только вот она не привыкла подчиняться! И никому никогда не подчинялась, но… Глаза его, зелёные, как молодая листва, капля абсента с щепоткой янтаря, манящие, в них видеть своё отражение, как награда за смелость. Шаг и снова шаг. И вот они уже скользят по паркету, а ее тонкие пальцы зажаты в прохладной ладони. Между ними двумя, такими бесконечно далёкими, и, вместе с тем, внезапно, очень близкими, лишь несколько сантиметров взволнованного дыхания, и раскрошенная в мягком оранжевом мерцании свечей, хитрая, кошачья улыбка Руневского. Тряхнув головой, точно пытаясь отогнать воспоминания, Алина начинает бесшумно расхаживать по комнате. Взад и вперёд. По кругу. Ну, и что теперь? Идти к нему? А что сказать?.. Обессиленно падая в кресло, обитое зелёным бархатом, Алина роняет голову в ладони. Никогда раньше она не чувствовала ничего подобного. Но когда он рядом, когда он так близко, как был сегодня вечером, внутри просыпается голод. Но это не тот голод, что помогает удовлетворить свежая теплая кровь, нет… Точно все ее тело дрожит и трепещет, подчиняясь неведомому зову. Быть ближе. Быть ещё ближе. От этих мыслей у Алины начинают пылать щёки. Но, что, если бы… Лишь на мгновение закрыть глаза, коснуться его лица кончиками дрожащих пальцев, скользнуть по следу тени, что ложится под острыми, как клыки, скулами, прошептать едва слышно: — Руневский, посмотрите на меня!.. Ни за что на свете он бы не испугался, не отвел взор. И тогда… Обхватить ладонями, притянуть к себе, прижаться губами. Крепко прижаться, зажмурившись, просщаясь со стыдом, медленно, по капле. Целовать его нежно, неспешно, точно осторожно пробуя на вкус, в тот момент, как в груди все огнем горит, когда все существо умоляет лишь об одном – утоли мою жажду. Услышав в коридоре приглушённые шаги Руневского, Алина испуганно вздрагивает. Бросается к двери, возбужденно дыша, хватается за ручку, и в последний момент, замирает. Затихает. Не слышно биения мёртвого сердца, этого стука, что сопровождает влюбленных, стихает и шум шагов. Руневский уходит. Быстро. — И почему?.. — шепчет Алина, прижимаясь плечом к двери. Да, почему? Почему она все ещё стоит здесь, прячется в темноте, прячется от своих чувств? Где-то в лесу поёт птица, ласковый предвестник рассвета. Оглядываясь, Алина вновь подходит к окну и смотрит туда, где, за устрашающей чернью деревьев, брезжит первый, прекрасный, как дитя, солнечный луч. — Сегодня, Руневский, — произносит девушка, глядя в предрассветное небо: — Сегодня, я скажу вам… Вечность, которая, наверняка есть у них двоих, слишком долгий срок. Ведь она уже почти сделала это. Прошептав лишь: — Я вас люблю!