Ночь вместе.
Это больше похоже на сон, на мечту, но уж точно не на их общую реальность.
Они лежат, прижавшись почти вплотную телами друг к другу. Хотя до телесного ощутимого касания все же нужно преодолеть несколько сантиметров, быть может, два или три. Собранная из подручных материалов кровать-гнездо не была рассчитана на двоих. Каким бы способным магом Чон себя не считал, но созданная им комнатка все-таки не могла сравниться с размерами одноместных спален учеников старших курсов. А об огромной, широкой кровати, в которой чисто теоретически они могли бы проспать всю ночь и не заметить друг друга, не могло быть даже и речи.
И все же гнездышко получилось очень комфортным для него и хрупкого мальчика под боком.
Сумасшествие какое-то: Чон ждёт момента, когда сможет обнять уснувшего малыша?! — Размышления недалекие своей правдивостью от реальности!
Все те минуты, пока Чимин смущенным комочком притягивал свои конечности ближе к туловищу, стараясь раствориться в простынях, изо всех сил сжимаясь до размеров, которые позволили бы занимать как можно меньше пространства и ни в коем случае не причинять даже малейших неудобств Чонгуку, тот молил хотя бы о кратком, случайном касании.
Не то, чтобы у Чона было в планах самым бессовестным образом затащить Чимина в постель. Нет. Он хотел устроить сюрприз, небольшой совместный ужин и действительно помочь с домашней работой.
Он даже не рассматривал такой вариант, что будет смущать сонного ребенка, скромно лежащего под боком. Не надеялся делить с ним кров этой ночью. Но всё произошло слишком органично: после вкусного ужина им удалось немного разговорить друг друга.
Чонгук смог раскрепоститься, шутки уже не казались чем-то сложным. Мальчик смеялся все ярче и громче. И каждый раз сердце замирало при виде глазок-щелочек, сколотого зубика в лучистой улыбке, румяных округлившихся щечек и сморщенном веснушчатом носике. Счастливый и сытый змееносец — восьмое чудо света, и Чон Чонгуку удалось встреться с ним лично, увидеть его в живую. Собственническая натура постепенно вклинивала новое правило жизни: ни с кем никогда не делиться этим котенком.
Потом Чимин заметил пластинки, и они начали танцевать под атмосферу Деспла. Почти забытое чувство — держать малыша в объятиях. Невероятное ощущение. Смех звучал чаще, громче. Становилось жарко. Одежда казалась неподходящей, сковывающей. Когда тела забрались в гнездо, то джинсы и вовсе начали приносить дискомфорт.
Он предложил свою футболку. Длинную, большую, свободную.
Чимин, разумеется, отказался.
Гриффиндорец отвернулся в противоположную сторону и, молча, стянул с себя сначала свитер, а потом и ту самую футболку, протянув малышу, не глядя.
Чимин, разумеется, засмущался. Но послушно стянул с себя рубашку, путаясь в пуговках и словах благодарности.
Футболка пришлась ему впору: широкий ворот оголял ключицы, скатываясь по плечику, длина же доходила до середины бедра, но почему-то не прикрывала фигуры, а наоборот подчеркивала нужный изгиб талии и сексуальный объем ягодиц. Джинсы и рубашка аккуратной стопочкой уместились на одной из полок.
Чимин был очень смущен, поэтому неосознанно шмыгнул под общее одеяло, не сразу осознав, что сам Чонгук остался почти полностью раздетым.
Чимин лежал в его футболке. Нет, не так… Чимин послушно надел отданную им полупрозрачную футболку, в которой Чон проходил весь вечер.
Иллюзия принадлежности творила с Чонгуком невероятные вещи. Он не мог больше шутить, не мог смотреть на что-либо еще, кроме Пак Чимина. Глаза темнели сами собой. Руки тянулись к «своему».
Чонгук не мог услужливо притвориться спящим или просто прикрыть глаза. Оторваться не получалось.
Самый долгожданный вид, самая желанная совместная ночь.
Перед Чонгуком не игрушка, не кукла Пиноккио. Перед Чонгуком самый красивый человек. Оторваться не получается.
Личико мальчика почти не видно, оно спрятано за длинной темной челкой мягких волос. Острый подбородок опущен вниз и неестественно сильно прижат к маленькому кулачку, что зажимает уголок одеяла в районе вздымающейся груди. Мини прижимает обе руки близко к колотящемуся сердечку, но под подушку не прячет. Медовые глаза приоткрыты, но смотрят строго вниз, боясь столкнуться с следящими за ним темными обсидианами. Они рыщут по бугоркам смятого постельного белья, улавливая едва заметный трепет одеяла на уровне грудной клетки Чона. Реагируют на малейшее движение с его стороны. Расслабиться не получается, заснуть тем более.
Все тельце очаровательным образом зарылось в пуховое одеяло.
Изогнутый стан, прогиб в пояснице, коленки выпирают вперед, а маленькие пальчики ног беспрерывно ерзают, цепляясь за свои же стопы. Разумеется, Чимин дышит через раз, но глубоко: носом вдох и едва заметный, скрытный, продолжительный выдох через сомкнутые губы.
Эти губы.
Чонгук смотрит, не моргает. Лежит напротив, так же на боку с подогнутыми конечностями и не моргает. Совсем.
— Хочу поцеловать тебя, — шепчет Чонгук хриплым от молчания голосом. Неожиданно. Честно. В темноту, всматриваясь в очертания губ.
Боязливые нотки искреннего желания звучат слишком интимно в столь правдивой простоте.
И снова тишина. Мягкая, уютная.
Собрав волю по крупицам, Чон переворачивается на спину, всем своим видом наглядно показывая отсутствие угрозы любого характера.
Он сказал то, что было правдой, но это не могло перечеркнуть обещание, которое он дал Чимину ранее. Они «просто лягут спать вместе, потому что здесь теплее, уютнее и безопаснее» для Чимина.
Потому что воздух в комнате не отдает сыростью или влагой, потому что небольшая буржуйка обогревала обитель беспрерывно на протяжении всего дня и всей ночи, потому что на каменном полу лежит мягкий ворсистый ковер, потому что на нем много-много подушек, потому что рядом будет горячий как печка совсем не тайный воздыхатель, который согреет, утешит, защитит, потому что утром они обязательно позавтракают какао с печенюшками и сделают самые важные задания по магическим дисциплинам.
Поэтому Чон Чонгук закрывает глаза, гарантируя неприкосновенность к комфорту маленького гостя.
Он укладывает руки вдоль тела ладонями к потолку. Старается дышать мерно, глубоко, мысленно отсчитывая секунду за секундой. Чего бы ему не хотелось, всё — не важно. Главное, что под боком слышится сонное сопение простывшего носика. Чимин здесь вместе с Чонгуком.
Охотник старается стать лучше: он много думает, прежде чем совершить очередной импульсивный поступок, думает в основном о чувствах, которые испытает он сам и человек, по отношению к которому собирается сделать шаг.
Ему даётся это очень непросто, но результат на лицо. Гарант того, что Чон движется в верном направлении — хрупкое доверие, позволившее Чимину остаться сегодня рядом с ним. Разумеется, Чонгук лишь на пути к новому мироощущению, но порой гордость от проделанной работы переполняет гриффиндорское сердце, и становится так хорошо, что улыбка сама собой расползается по розовеющему лицу. Пройдет еще какое-то количество дней, может быть и месяцев, прежде чем Чимину станет по-настоящему комфортно рядом с новым другом, коим хочет, а значит, обязательно станет ему сам Чонгук. Тогда, возможно, Чон сможет думать чуть меньше, сможет стать чуть свободнее в поведении рядом с ним, но сейчас Чон не готов рисковать, сейчас еще не пришло то время.
И это хорошо. Так должно быть.
Чонгук уже осознал свои ошибки, но так же должен ощутить цену прощения. Он должен, он хочет заслужить его. Так что, да, Чонгук старается стать лучше, но если потребуется, он будет стараться еще больше. А если не потребуется, то в два раза больше, чем больше.
Занявшие голову мысли об их светлом будущем отсчитывают десятки минут. Спокойных и уютных минут. Чимин больше не ёрзает, не ворочается. Дышит еле слышно, совсем тихонечко. Наверное, он уже уснул, наконец-то, позволил себе расслабиться на новом месте.
Эта мысль разносит очередную порцию тепла по солнечному сплетению бывшего чейзера.
Но человек — существо с неутолимым чувством голода. Казалось бы, живи и радуйся, но хочется большего, хочется насытиться счастьем.
Чонгук счастлив — однозначно. И все же он — человек. Поэтому этой уютной тишины становится мало. Ему бы просто проверить, чуть подсмотреть. Хочется приоткрыть глаза, незаметно повернуть голову в сторону и хотя бы на долю секунды насладиться видом спящего мальчика. Чонгук уверен на все сто процентов, что уснувший вместе с ним в одной кровати-гнездышке Чимин — невероятно красивое зрелище.
Наверняка, его пухлые губы выглядят еще мягче, больше. Да, и личико в целом в такие мгновения спокойствия должно быть очень привлекательным.
Чонгук обещает себе, что только посмотрит.
Не дольше пяти секунд.
Он не будет будить его, касаться.
Только десять секунд.
Совершенно безобидных пару минут, а потом точно заставит себя заснуть.
Отвернется полностью на другой бок, спиной к Чимину и больше не будет мешать.
Всё будет нормально: «десять, девять, восемь».
Чонгук посмотрит, проверит, что Чимин хорошо себя чувствует: «семь, шесть, пять».
Нужно убедиться, что одеяло не съехало с плеч, что Чимин не мерзнет: «четыре, три, дв-два». Чимин слишком худенький, поэтому вероятность замерзнуть даже очень велика. Как-никак, они же спят на полу. Нужно было отыскать матрас! Он займется этим завтра же. А лучше два, чтобы холод точно не добрался до змееносца.
Чон сглатывает комок неуверенности. Подобное поведение влюбленного подростка слишком уж ново для искушенного любовью и ласками гриффиндорца. Он творил с другими такие вещи, которые не снились даже самым опытным актерам видео для взрослых. Казалось бы, Чон к своим двадцати годам жизни испробовал всё, всех. Но вот рядом лежит человек, а ощущение, что весь его мир.
«Один!»
Шорох постельного белья рушит все планы.
Чимин, возможно, и не проснулся, но спит явно очень чутко, раз снова начинает поиск удобного положения для сна.
Чонгук бы выдохнул, что не успел совершить свой опрометчивый поступок, но вместо этого перестает дышать вообще.
Чимин будто услышал его мысли и оборвал их исполнение на корню. Кажется, Чонгук должен воспринимать нечто подобное как знак. Похоже, их светлое будущее чуть дальше, чем хотелось по крайней мере одному из них.
Серендипити прилетает обухом по голове: хочет ли светлого совместного будущего сам Чимин?! Хочет ли он вообще Чонгука рядом с собой?!
Ответ не заставляет себя ждать.
Еле слышный шорох не прекращался все то время, что Чон посвятил самокопанию.
Это больше похоже на сон, на мечту. Но уж точно не на их реальность, в которой еле теплые короткие пальчики с нежной кожей забираются в лежащую рядом мозольную ладонь Чонгука. Подушечки маленькой лапки касаются едва ощутимо, но достаточно решительно. Чимин будто примеряет, сравнивает размеры рук. А потом сцепляет их в некрепкий замок. Слегка поглаживая пухлым большим пальчиком ребро его кисти, снова мнет, немного сдавливает их замок.
Чонгук, словно замороженный, неверующий в приходящее, неподвижно лежит в гнезде и боится даже вздохнуть.
Может быть, он поторопился с выводами, может быть, именно сейчас Чимин подал ему знак?
Очень смелый змееносец разбивает его сердце в очередной раз. И это слишком большая удача для такого как Чон.
Стоит расслабиться, насладиться моментом, прислушаться к тому, что говорит ему Чимин, таким невербальным способом.
Только тело, только касания шепчут что-то до хруста костей сладкое, приторное. Но Чону мало, Чон конкретно подсел на этот сахар.
Движение под боком не прекращается, Чимин придвигается чуть ближе, аккуратно обхватывая татуированную руку в кольцо своих объятий. Он постоянно заглядывает в лицо спящего, перед тем как решиться на новый тактильный шаг. Спустя небольшой перерыв, данный на привыкание к новому положению, мальчик медленно подтягивает согнутые острые коленки, сгибая их сильнее. Он осторожно сокращает расстояние, надеясь остаться незамеченным. Сантиметр за сантиметром и вот они уже так близко, что ножки касаются лежащей массивной руки. Со стороны Чим напоминает больше коалу, повисшую на крепком стволе дерева, нежели котенка. Будь он смелее, то вообще бы закинул одну из ножек сверху руки, зажав ее между бедер.
Увидев это место часами ранее, Мини действительно поразился тому, каким уютным оно казалось. Но под лунными часами он разобрался, что самым уютным в теплой комнатке является именно Чонгук.
Поддавшись хрупким мечтам, Чим прикрывает глазки. Мягкая щечка скользит вдоль расслабленного бицепса и слегка трется о чернильную кожу. Носик в поисках своего места утыкается куда-то в мускусную кожу, втягивает мужской аромат. Так волнительно страшно, но приятно.
Обоим.
Сухие пухлые губы своевольно оставляют короткий поцелуй на чернильном рисунке тигра, после чего на это же место снова укладывается рисовая щечка. Хочется оказаться под опекой, под стопроцентной защитой этих рук. Он бы отдал всего себя за это чувство уюта, за то, чтобы оказаться в ответном кольце объятий.
Чимин нежный. Доверчивый. Дарит своими прикосновениями расплывающееся по всему телу и сердцу тепло. Мягкий. Едва ощутимый.
«Котёночек, самый настоящий котёнок».
Похоже, Мини решил, что Чонгук уснул. Ведь прошло достаточно времени с тех пор, как Чон произнес свою обезоруживающую фразу.
Несколько слов, которые перевернули внутри мальчика все органы, мысли и чувства.
Было страшно услышать такие честные слова. Еще страшнее было осознать, как сильно этого же хотел сам Чимин.
Одна мысль о поцелуе заставила все тело накалиться до предела, до той температуры, что струйка пота стекла по хрупкой спине.
И Чимин ждал, стремился.
Но ничего не случилось ни через секунду, ни через десять. Он почти обиделся на гриффиндорца за то, что тот остался лежать смирно. Почему было просто не поцеловать его? Зачем нужно было говорить такое, а потом просто спокойно отвернуться и заснуть, будто это не имело особого значения для старшекурсника?
Не так уж и хотел, видимо!
Нервная остановка. Страшно осознавать, каким капризным до ласк становится маленький Чимин, находясь рядом с таким большим Чонгуком.
Шли секунды, минуты, десятки минут. Чон не двигался, лежал с закрытыми глазами, его грудь опускалась и поднималась равномерно, поэтому Чимин действительно решил, что тот отправился в ночное путешествие в страну Морфея.
Сам же Чимин просто не мог перестать думать о том, как именно Чонгук поцеловал бы его. Так же нежно, как в тот единственный раз в холле для репетиций или, быть может, более страстно? Ограничился бы он легким чмоком, может быть задержался бы на губах подольше? Коснулся бы его шеи? Чимину тогда было очень приятно ощущать поцелуи именно на шее. Он хотел бы снова вернуться в ту волокиту чувств. Ощущать как крепкое, разгоряченное тело вжимает его в деревянный стол, как притягивает к себе, сжимает талию, гладит по головке, будто хваля за послушание.
И все же руки у Чона сильные. Пальцы длинные, красивые. Хочется еще раз оказать в этих объятиях, в этой крепкой хватке.
Чимин очень хочет.
С тех пор, как Чонгук решил двигаться навстречу к нему, шаг за шагом, становясь другом и опорой, то больше ни коим образом не давал повода даже думать, что Чимин может ему нравится. Почти не смотрел на него, не касался дольше того, что могло бы вызвать романтический интерес. Был аккуратным и обходительным, очень внимателен ко всему, что говорил или делал Чимин.
В какой-то момент мальчику даже начало казаться, что никакого поцелуя не было, что ему это приснилось.
И вот снова: «хочу поцеловать тебя».
Мальчик смотрит на спокойное лицо спящего, чтобы убедиться в будущей безнаказанности своего вольного поведения.
Чонгук красивый. Очень. А руки такие сильные, такие большие.
Чимин снова прикрывает глаза и тихонько прижимается ближе: осторожно трется носиком, щечкой и едва касается губами. Тихонько сжимает большую ладонь своими пальчиками и снова по кругу.
Волнительно, поглощенно.
Тепло. Так тепло и приятно.
Ворох чувств, лавина ощущений. Чонгук всем своим естеством тянется навстречу, послушно склоняя львиную голову в знак признания своего хозяина. Воля кончается, и то, что было до встречи с этим котенком, вовсе обрывается. Так хочется погладить в ответ. Хочется сжать кожу бедер, и Чонгук бы запросто сделал это, так близко они находятся.
Но почему так больно?
Жаль, что он знает ответ на этот далеко не риторический вопрос. Вот только не жаль, что Чон каким-то чудом вспомнил свои проступки.
Он вспомнил испуганный медовый взгляд, чтобы был взят за основу; вспомнил опущенные и скованные ожиданием опасности покатые плечики; вечное одиночество, которое подарил этому котенку.
Теперь он помнит каждую издевку. Помнит, — поэтому так больно.
Сердце в груди бьется с огромной силою, будто стремится пробиться сквозь ребра. Адская смесь мучает кровавую жилу: сожаление, нежность, боль, отчаяние, огромное желание исправить прошлое, неконтролируемая страсть накинуться на жмущегося все ближе малыша. И как Чимин не слышит этого громогласного боя?
Всё просто: в ушах Чимина гремит собственная сердечная мелодрама. Ему стыдно, каким влюбленным он, оказывается, был все это время. Так страшно поддаваться этим чувствам, но он все же следует зову своих желаний.
Чонгук приходит в себя долго, еще дольше пытается поверить, что не спит. Внутри ведутся самые настоящие боевые действия. Борьба между тем, чтобы поддаться приятным ощущениям и ответить на касания, скорей всего оборвав контакт неожиданной инициативой и тем, чтобы держаться из последних сил, чтобы котёночек продолжал свои ласковые манипуляции.
Мозг посылает импульс сжать лапку в ответ, приласкать, погладить, но Чонгук терпит, обрывает ответный рефлекс.
Живущее львиное нутро злится, противится такому «жестокому» хладнокровию. Ясно одно: его «паре», пусть не львенку, но уж точно котенку, нужна забота. Лев же чувствует, как тот выпрашивает, почти молит об этом, разочарованно сопя под боком. Почему же человек тогда поступает так жестоко, почему противится и обрывает сладостные ласки?! Что останавливает старшекурсника?! И лев, и Чон Чонгук , они оба хотят позаботится о выбранном сокровище, что же тут может быть плохого?! Зачем Чон тянет, зачем заставляет мучиться и ждать? Нельзя так поступать со своей парой. Львиная воля рычит, рождает звук глубоко в груди, почти злится на человека, как на главного обидчика.
И Чон, наконец-то, сдается. Он обречен.
Ни в коем случае гриффиндорец не хотел обманывать, даже и не думал пользоваться моментом, но тело сдается само собой.
Он просто чуть подыграет, чтобы не спугнуть хрупкое создание, не подорвать доверия. Лев хочет лишь приободрить, поощрить своего мальчика. Потому что нельзя быть таким отстраненным и хладнокровным по отношению к тому, кого…
Не раскрывая глаз, придав лицу максимально расслабленный вид, Чонгук медленно выходит из мертвого оцепенения, слегка разминая шею. Он нарочно привлекает внимание Чимина к себе, чтобы тот мог отстраниться или остаться. А потом так же нарочито, непринужденно, охотник лениво разворачивает голову в сторону застывшего от неожиданных действий мальчика.
Причмокивая губами, Чонгук утыкается носом в ароматную черную макушку, искусно продолжая делать вид спящего человека.
Они ведь могут провести так всю ночь — в полу объятиях, в нежном комфорте. Может быть, чуть позже… Чон осмелится вновь повернуться на бок? Словно тело затекло лежать в неподвижной позе. Ведь человек вертится даже во сне? Потом рискнет уложить свободную руку на талию, как если бы спутал Чимина с одеялом или подушкой. Ведь спящий человек постоянно поступает подобным образом.
Никого злого умысла, одна лишь человеческая слабость перед другим человеком.
Хорошо.
Очень хорошо, сердце Чонгука благодарно успокаивается, перестает биться так болезненно сильно. В конце концов, можно будет все же дождаться, пока малыш уснет, и всю ночь смотреть и любоваться его личиком, пересчитывая веснушки, касаясь кожи собственным дыханием.
Хорошо.
Вкусно! Как же вкусно Чимин пахнет!!!
Орлиный нос неосознанно зарывается в мягкие волосы с ощутимым напором. Хочется уложить головку к себе на грудь. Хочется забрать его всего себе. Навсегда.
Не зря говорят, что человеческий мозг воспринимает мечты, как события случившиеся в реальности. Выработанный феромон счастья делает свою работу незамедлительно, тут же ослабляя контроль над телом. Рука, которую по-прежнему обнимают со всей присущей змееносцу нежностью, интуитивно продолжает единение и лишь раз сжимает напрягшуюся ладошку в ответ.
Хорошо.
Чимин не вырывается, но больше не двигается. Ждёт несколько секунд, хотя по его мнению проходят минуты. А потом решает убедиться, что ситуация по-прежнему безопасная, и Чон спит. Мальчик аккуратно поднимает голову вверх. Плавно скользит макушкой, лбом, а после и носиком по щеке чужого лица.
Спит.
Чонгук красивый.
Они так близко.
Очень.
Чон Чонгук.
Чимин верит ему. Чимин влюблён.
Носик едва касается кожи Чонгука, наверняка, вызывая своим дыхание неприятную щекотку. Но старший крепко спит, только реснички шевелятся от беспокойного движения зрачка.
И все в нем выглядит таким идеальным, что Чимин теряет связь с реальностью: где он — скованный и трусливый маленький мальчик без памяти и магических способностей. Лежа в этой теплой и мягкой самодельной постели, он прижимается все ближе и ближе к сильной руке, сжимает ладонь уже обеими руками и все смотрит, тычется в лицо. Глаза почти слезятся от наполняющих его душу чувств.
Так хочется, чтобы «поцеловать» значило куда больше, чем касание губ, чтобы этот мужчина смог полюбить его в ответ!
Гриффиндорец едва сдерживает стоны наслаждения. Он сам готов мурчать, рычать, хоть гавкать, только бы Чимин не останавливался. Так хорошо ощущается этот ребенок под боком. Так правильно. Только вот Чонгук не железный и никогда не отличался особой выдержкой. Чон не хочет навредить Чимину, поэтому нужно отстраниться. Он на грани, один неосторожный шаг сделает его неуправляемым. Его снова колотит.
«Котёночек, самый настоящий котёнок, прекрати меня мучить. Невыносимо. Сладостно. Продолжай, пожалуйста. Касайся меня своими маленькими лапками, носиком. Люблю. Люблю тебя».
Он начинает считать: еще десять секунд наслаждения, а потом Гук ненавязчиво повернется на другой бок, будто во сне. Хотя, разумеется, уснуть после такого испытания для сердца будет невозможно.
«Десять, девять, восемь, семь, шесть» — Чимин поднимает ладошку, дотрагиваясь до крепкой и жилистой шеи, словно завороженный ведет пальчиками по натянутому кожей кадыку, нежно касается линии челюсти, водит по едва заметной щетине, чуть царапая кожу ноготками.
«Пять, Мини, хм, что ты со мной делаешь, п-пять?» — Котёночек слишком мягкий, и его касания такие же нежные, робкие.
Чонгук сходит с ума, от самоконтроля остаются лишь крупицы. Губы приоткрываются сами собой, горячее дыхание учащается, но Чимин слишком заворожен моментом, чтобы заметить такие изменения в состоянии гриффиндорца. А с Чон слишком возбужден, чтобы пытаться их скрыть.
Как теперь прекратить, оборвать их связь?
Чонгук лишь оправдывает себя тем, что не принуждает малыша к таким ласкам, что тот делает всё по-собственному желанию. Чонгук лишь слегка подталкивает его к тому, чего сам хочет. Он ведь хочет?!
«Сколько, сколько секунд, шесть? Шесть, пять, четыре» — шрамик на щеке обдает мягкое сухое касание пухлых губ.
Чимин поцеловал. Легонько чмокнул Чона в щеку.
Глаза распахиваются самостоятельно, моментально натыкаясь на маленькое личико с опущенными, дрожащими ресничками, аккуратным носиком и приоткрытыми губами.
Один и тот же глупый вопрос, «что же делает этот малыш, зачем так сильно рискует своим спокойствием?»
Он же должен помнить, как сильно на Чона влияют его поцелуи. В их первый, единственный раз Чонгук чуть не съел Чимина прямо в холле. Ему было не остановиться, и если бы они находились в более подходящем месте в тот роковой день, то Чон однозначно не справился бы с физическим протяжением. Он не смог бы оторваться.
Но сегодня картинка идеальная: находясь в тайной комнатке, одетый лишь в чоновскую безразмерную футболку, с голыми ножками под одним общим одеялом, греясь в его объятиях… Чимин должен был осознавать в какой он опасности, в какой доступности.
«Хочу тебя! Хочу, хочу! Иди ко мне!»
Нужно прекратить, срочно!
«Один! Один! Один!!!»
Но тело не слушается, и голова передает бразды правления во власть чувств. Все, на что хватает самообладания, так это кратковременное бездействие перед прыжком в огонь собственной страсти.
Чонгук ждёт и молится, чтобы ничего плохого не случилось, чтобы больше не видеть испуганных глаз.
Чонгук смотрит, прижимается ближе, теснее. Ничего не может с собой поделать, когда все-таки касается пальцами ножек. Когда самовольно гладит по тонкой кожице под коленкой.
«Иди ко мне, не бойся, котёночек».
Чимин немного приподнимается, опираясь на подушку согнутым локтём, чуть придерживаясь для равновесия за мощную грудь Чонгука. Упираясь коленками в мягкое одеяло, он почти укладывается сверху льва. Одна ножка все-таки забирается на бедро охотника. Чимин дышит часто-часто, кусает губки, но больше не поднимает глаза. Страшно. Он знает, что передумает, испугается, если отвлечется на спящего. Выдох. Чимин прикасается к губам напротив.
Шепот: «я тоже этого хочу».
Один раз. Тихонько. Еще один раз.
Чимин поцеловал его дважды?!
Невинно. Это и поцелуем назвать можно с натяжкой, но для Чон Чонгука такие касания нежных губ — это срыв всех систем безопасности.
Моментально, уложив свою ладонь на затылок, Чон перехватывает еще ничего не осознававшую головку. Пальцы сразу же вплетаются в шелковистые локоны, но несмотря на беспрекословность захвата его касания не несут боли. Расстояние между ними не увеличивается ни на миллиметр.
Чонгук жмется к губам, что так нежно касались его секундами ранее. Дышит в них, облизывается, бодается носом, поддевает, жмётся. Пытается найти хотя бы какую-то здравую мысль. Нуль. Ничего здравого. Хочется кусаться. Эти губы.
— Я не… Я… Чонгук… — Чимин задыхается, голос дрожит, шепчет. Мальчишку переполняют эмоции, он еще не отошел от своего самого смелого поступка в жизни, как оказался в пекле чувств. Адреналин раскачивает нервную систему до предела. Чим пытается подняться, но ничего не выходит. Каким-то образом он оказался в ловушке тех самых желанных сильных рук. Его обнимают крепко, сразу обеими руками. Одна давит на голову, запутавшись в длинных прядях, она сжимает волосы в кулак, сразу ослабляя хватку, снова давит ближе к владельцу. Вторая же гладит вдоль бедра той самой ноги, что опрометчиво улеглась ранее на живот, водя то вверх к ягодице, ощутимо сжимая ее, то спускаясь обратно к изгибу под коленкой, полностью укладывая не сопротивляющееся тельце на себя. Чонгук держит крепко.
Неожиданно мальчик чувствует сильный, заполняющий каждую клеточку испуг: возбужденное тело готово было разразиться позорными слезами, в то же время отдаться без остатка. Ладошки вовсю упираются в широкие плечи, но не отталкивают, только молят о милосердии.
Чимин растерян, надломлен, ожидая реакции на свои вольности. В голове сразу столько сомнений, которые толкают сознание в паническую пропасть. Чонгук же обещал, что больше не обидит?! Может быть, он все-таки не будет сердиться, ругаться, он не сделает …
Но упреков нет, как нет и боли, и слез. Только Чонгук и его горячее дыхание, громкое сердце и сильные руки, что не отпускают ни на секунду.
Сила момента влияет на малыша гипнотически, он не справляется со стрессом, превращаясь в безвольную куклу в рука Карабас-Барабас.
Чимин интуитивно позволяет вжимать себя в чужое тело, разрешает сразу всё, чтобы не пришло в голову владельцу кукольного театра.
— Все хорошо, малыш, иди ко мне, Мини. Все хорошо, я люблю тебя, иди ко мне.
Чонгук прижимает малыша ближе к себе, обнимает обеими руками под звуки затихшего граммофона. Выдыхает разряженный воздух, обжигая им растерянное личико с надломленными бровками. Горячий язык лижет по нижней губе, зацеловывая, всасывая ее незамедлительно. Ближе. Чимин буквально полностью лежит на нем, касаясь голой загорелой кожи. Еще ближе. Чон всё смотрит, не отрываясь, поверить не может.
Смотрит на губы, скользит взглядом по носику, ласкает мутным вожделением черты прекрасного сокровища, восхищается. Так остро хочет всего сразу. И, наконец, он разрешает себе.
— Люблю тебя. Иди ко мне, мой маленький.
Целует. Сильно. Нежно.
Поцелуи сразу же становятся глубокими, проникновенными, всепоглощающими. Чимин едва успевает отвечать на требовательные проникновения, неумело задыхаясь в запахе гриффиндорской страсти. Становится очень жарко, Чимин теряется в пространстве, во времени. Дурман. Горячие поцелуи подчиняют, как по волшебству.
— Люблю.
Чон меняет их положение местами, укладывает мальчика на спину, накрывает собой маленькое размякшее тело, притягивает к себе вплотную. Целует беспрерывно, мокро, страстно, чувственно. То держит личико обеими руками, сжимает щечки. Вдыхает запах чужой кожи и выдыхает их общее желание прямо в зацелованный ротик. То вновь зарывается своими длинными погрубевшими пальцами в темные пряди, чтобы не обмануться в эфемерности происходящего.
— Прости, я разбудил тебя, — растерянно шепчет сам себе малыш, иные слова не приходят на расплавленную палетку разума.
Чон соглашается, кивает мелко и часто, снова облизывается. Пусть так, пусть будет так. Чонгук не будет противоречить, не будет провоцировать румянец смущения, потому что это не важно. Потому что Чимин извиняется не за поцелуй. Колючая фраза «я не хотел» не произносится, потому что хотел! Оба хотели.
— Ты такой красивый и очень-очень вкусный.
Чон покрывает все личико трепетными терпкими, словно вино, поцелуями. Касаниями губ спускается к шее, задерживается на долгие секунды. Выцеловывает взбухшие венки, оставляя на тонкой коже соблазнительные покраснения. Чимин стонет слишком ранено, как будто ждал этой пытки с особым трепетом. Ниже. Охотник целует плечико, оттягивая ворот собственной безразмерной футболки. Как же Чимину идут его одежда, его метки, его руки по всему телу. Чимин прекрасен, особенно, когда принадлежит Чонгуку.
Сердечко мальчика трепещет в груди, он стонет едва слышно, будто боится, стесняется. Он сжимает губы в плотную полоску, а сам выгибается навстречу искусным ласкам и заботливым губам. Цепляется пальчиками за пуховое одеяло под ним, за цветастую подушку, зарывается в свои же пряди. Дышит так часто, но всё равно задыхается. Прячет личико в своих локтях, а сам шепчет, негромко, но надрывно:
— Пожалуйста, Чонгук, пожалуйста… еще один разочек… поцелуй меня…
Двуногий хищник реагирует стремительно, моментально. Поднимает горящие кровью обсидианы, рывком бросаясь на свою пойманную добычу. Сильный, но ласковый зверь. Чон переплетает их пальцы в излюбленной манере, заносит руки над головой. Держит крепко, властно. Целует.
Не нужно просить, не нужно быть таким послушным, мягким. Не нужно ничего. Чонгук без всего этого сходит с ума.
— Мх, нужно остановиться. — Целует, снова пренебрегая нормами приличия, целует с языком, поглощает. Беспрерывно. Страстно. — Мини, останови меня. Умоляю, оттолкни меня.
Руки самовольно стаскивают одеяло, откидывая его в сторону, и оно по инерции задевает полки, раняя какие-то книги с полок. Только этот страстный жест не пугает, и не приносит ожидаемого холода, потому что сверху мальчика тут же накрывает крепкое возбужденное тело.
Те самые большие, сильные руки забираются под футболку, опаляют своими касаниями тонкую кожу юного змееносца. Пальцы сминают бока, глядят впалый животик, скользят по выпирающим ребрышкам. Чонгук гладит смело, но аккуратно. Смотрит только в глаза. Темп замедляется, большие пальцы круговыми движениями обводят ореол вокруг розовых сосочков. Чон смотрит на разнеженное личико, не решаясь опустить взгляд на разгоряченное тело. Ему нужно остановиться. Обязательно.
— Я хочу поцеловать тебя, мой маленький, можно? — Чонгук говорит медленно, ласково, а Чимин только и может, что кивать, словно болванчик.
Мини вытягивает губки уточкой, готовый получить обещанную порцию ласки, и Чонгук целует. Целует в тазовую косточку мягко, еле ощутимо, поднимается поцелуями-бабочками к подрагивающему животику.
Глаза мальчика распахиваются от удивления, он даже не успевает расстроиться или обидеться, потому что ощущать поцелуи телом еще волнительнее.
— Мх, Мини, — Чон тянет слова словно патоку, перекатывает их на языки, смакует. Жадные губы мокрой дорожкой зацеловывают сантиметр за сантиметром, подбираясь все ближе к груди. Руки заворачивают футболку выше, оголяя все больше участков желанного тела. — Красивый, очень красивый котёночек.
Чимин задерживает дыхание, когда ощущает прикосновение мягкого горячего языка к чувствительным девственным соскам. Его не касались так раньше, он уверен на все сто процентов. Его память может и пуста, но тело не смогло бы реагировать на знакомые ласки так, как реагирует на Чонгука. Чимин уверен, что все это впервые. Его впервые целуют так сладко, словно он и вправду «вкусный».
И он гнется, ломается.
Всего настолько много, что мало. Он стонет и даже не слышит, как кричит его тело об удовольствии.
Чонгук облизывает, засасывает, слегка покусывает, переходя от одного соска к другому. Он забывается с каждым касанием все сильнее, мелодия стонов наслаждения разносится по комнате, гремит в ушах, порабощает.
— Чимини, мх, тебе хорошо?! — Тело под Чоном дрожит, а кожа покрывается крупными мурашками.
Мальчика заметно потряхивает, чуть подбрасывая над постелькой. Невероятный вид: влажные глазки блестят пеленой возбуждения, откровенной похоти, красные щечки молят быть съеденными, покусанными, открытый зацелованный ротик стонет одно единственное имя, ручки тянуться к Чонгуку, гладят плечи, пытаются ухватиться за мощную шею.
— Мне хочется сделать тебе очень приятно, доставить тебе удовольствие.
Собственные руки давно живут своей жизнью. И пока губы исследуют предел удовольствия чувствительных сосков, руки выясняют границы дозволенного. Но их нет. Чимин открыт. Между ними больше нет границ.
И когда татуированная кисть настойчиво проникает под бельё, забираясь в задранные трусики, когда пальцы с особым удовольствием сжимают половинку, когда горячее тело в порыве сильнейшего желания создать необходимое трение тесно толкается всего один единственный раз, по комнате разносится отчаянный, слезливый конечный крик потерянного малыша.
Чимин слишком отзывчивый, открытый, беззащитный, разбитый и очень красивый. Чон готов стать его щитом, опорой.
— Малыш, ты дрожишь… — губы продолжают целовать хрупкое тело, страсть сменяется успокаивающей нежностью, рука, тихонько выскользнув из мокрых трусиков, заботливо гладит поясницу. — Все хорошо, это всего лишь я, лишь я… мх, Мини.
«Я люблю тебя».
Чимин медленно раскрывает свои прекрасные глазки с надломленными бровками, смотрит в самую душу, будто способен услышать громогласные мысли старшего.
Решается.
Собрав остаток сил, он рывком подрывается со смятых одеял и бросается к Чонгуку на шею. Жмется ближе к сердцу. Зарывается в ложбинку крепкого тела. Трогательный и очень смелый.
Так хорошо. Тепло.
Чонгук секундой ранее сам был на пределе, напряжение и похоть причиняли боль, но теперь становится легче. Дыхание выравнивается, разум рождает признаки жизни. Он замедляет ласки, осторожно отстраняется. Но объятий не разрывает. Руки все еще трепетно водят по взволнованному телу с бархатной нежной кожей. Целует легонько, немного покусывает. Этих пухлых губ невозможно не касаться. Алые, мягкие, теплые. Чонгук дует на раздраженную кожицу, ласково облизывает языком. Ему нужно еще немного времени, чтобы прийти в себя. Собственное желание еще не прошло, не вышло наружу, в отличии от Чимина. И несмотря на то, что Чонгук чувствует себя счастливее, чем когда-либо, ему по-прежнему нужно немного времени. Ему нужны эти губы.
— Обещаю, что больше не обижу тебя, не причиню вреда. Обещаю.
Он снова целует. Долго. Глубоко. Медленно проникая языком в стонущий ротик. Чонгук пытается успокоить не только дрожащее тельце, но и себя в целом. Поэтому целует протяженно и мягко, одновременно с тем, поправляя задравшуюся футболку на юном теле. Гладит ладонями по взволнованному тельцу, успокаивает, согревает. Шепчет нежные слова, дарит россыпь чмоков на щеках, носике, лобике, за ушком, в макушку. Обнимает, прижимает к себе. Вслепую рыщет по гнездышку в поисках палочки. Находит. Чистит мальчика специальным заклинанием. Звучит аккуратно, тихо. Наблюдает, как котёночек устало прикрывает глазки, уже привычно трется носиком, чтобы почувствовать запах уюта. Трогательный. Маленький. Чон хочет его себе. Полностью.
Когда вялое ерзание прекращается, Чонгук аккуратно заворачивает котенка, словно кимбап, в свое одеяло и снова целует, но уже едва ощутимо. Укладывает обратно в гнездышко. Забирается рядышком, обнимает, как и хотел с самого начала.
Нет. Чонгук не планировал затащить ребенка в постель. У него и в мыслях не было, что первое свидание может закончиться долгожданным единением. Но, лежа с темноволосым очарованием в одном гнездышке, он не жалеет ни о чем. Он счастлив.
— Спи сладко, мой маленький. Я буду здесь рядом с тобой, буду греть тебя, защищать. Буду любить тебя, засыпай.
