«Антропоморфный чистокровный мальчик из палена».
Моно:
—
Ложь, дорогой мой мальчик, видна сразу, потому что бывает двух видов. Бывает с
короткими ногами, а бывает с
длинным носом. Твоя, похоже, относится к длинноносым. («Пиноккио», 1892г.)
А так же бывает ложь во благо, не так ли? Много разновидностей лжи, в отличие от единственной и неповторимой истины. В детстве я часто сталкивался с различной несправедливостью жизни среди взрослых, правообладающих. Уже в то время я прекрасно осознавал, что будь я чуть более бесстрашным, я бы позволил себе врать напропалую. Каждый раз, когда я впутывался в неприятности, когда заставлял родителей стыдиться меня за детские опрометчивые поступки, я трусливо выдавал правду, как на духу. Словно под гнетом осуждающего батюшки на исповеди православной церкви. Начистоту, откровенно, ничего не утаивая. Меня наказывали с особым хладнокровием и отблеском безразличия. Но после всего… я видел гордость в глазах собственного отца. Я понимал, что моя трусость воспринималась за решимость, за готовность взять на себя ответственность за совершенный проступок. И синяки болели меньше, и плакать вовсе не хотелось, ведь мной гордились. В семье чистокровных и благородных Чонов презираемее всех человеческих пороков и изъянов была именно ложь.
— Чонгук, ты знал, почему у большинства людей такие большие носы?
— Нет, сэр.
— Потому что почти все люди заядлые лгуны. Во время лжи температура тела вокруг носа и в уголках глаз поднимается, становится выше, иными словами. Такой эффект вызывает не только желание расчесать горящее место, но и рост клеток в размерах. Вот, что я хочу сказать тебе, Чонгук, большой нос — меньшее из побочных последствий лжи, поверь своему старику наслово. Столь сладострастная обманщица за всё время своего существования ни разу не сделала никого счастливыми по-настоящему. Всё ее «благо» — лишь мираж.
— Я понял, отец.
«Всё ее благо — лишь мираж». Оттого ли, что «мираж» принес главе семейства Чонов боль молодости или по каким-либо другим причинам, иллюзия обмана казалась мне слишком привлекательной, чтобы от нее отказаться. Тонкая грань, переступая которую, даже я не мог понять вру я или говорю правду. Всё это происходило по необычной причине — в нашем доме не имели значения ни ложь, ни правда. Мы все были одиноки и несчастны, и мы хотели, чтобы эта гнетущая атмосфера холода сохранялась постоянно, — вот, что действительно было важным. Кажется, моя семья настолько боялась быть счастливой, что в обилии богатства и почета смогла найти ту самую иголку в стоге сена, чтобы терзать себя, словно тряпичную куклу.
Перед сном вплоть до шести лет мама читала мне только одну единственную историю про антропоморфного итальянского мальчика из палена, именуемого Пиноккио. Именно благодаря моим ночным размышлениям о лжи деревянного ребенка и его растущем носу, я понял насколько противоречива истина и ложь. Уверен, моя семья добивалась радикально иного развития событий, но вышло ровно наоборот. Вместо безоговорочной преданности истине и отторжению противоборствующей ей лжи, я принял сторону обмана. Парадокс Пиноккио — я лгал, когда говорил правду. Нелогичное, расходящееся со здравым смыслом явление.
— Что будет, матушка, если Пиноккио скажет: «Сейчас у меня вырастет нос»?
Мама тогда ничего не ответила. Полагаю, она даже не задумалась о важности того, к чему пришел ее шестилетний ребенок. Всю ту ночь я посвятил размышлениям о лжи, которая должна была стать правдой и снова превратиться в ложь: в случае с Пиноккио, если нос не вырастет, то получается, что ребенок соврал, и тогда нос должен вырасти, но если он всё же появится, то Пиноккио не соврал, сказав правду, и нос снова должен стать прежним.
Значит, я могу говорить правду и при этом врать, или же лгать, говоря правду.
Забавно.
Моно.
— Чимин, ты не находишь это забавным? — Подобные заплывы в глубины своих мрачных мыслей никогда не заканчивались ничем хорошим. В лучшем случае Чонгук ссорился с родственниками и друзьями, дабы выплеснуть наружу накопившуюся тьму. При худшем раскладе он оказывался в обезьяннике магического патруля за пьяный дебош. Хотя сам не осознавал масштаб травматических воспоминаний, срабатывающих словно триггер к его бессознательному «
бдыщ». Спусковым крючком почти всегда было собственное или чужое очевидное вранье, иными словами длинноносое. И как же прав был старик Чона, когда скрипел свое «
все люди заядлые лгуны». Ведь с той же частотой срабатывала триггерная система, отдавала внутреннюю команду на саморазрушение, на принятие каких-либо действий. Чимину ведь досталось именно по этой неспособности Чона контролировать внутренний взрыв. — Хей, котенок, почему ты так расстроился?
— Это совсем не веселая история, которую ты мне пообещал. И почему ты был уверен, что мне должно стать легче после нее? — и правда, зачем он снова вошел в эти воды, когда они договорились двигаться дальше без оглядки.
— Мда, ты прав, история — отстой. Просто, я вдруг подумал, что хочу поделиться ею с тобой.
В сумерках книжных залов царила самая подходящая для откровений атмосфера. Словно Священная Библиотека была местом поворотных событий в жизни парней из противоположных факультетов. Спустя время, уже было не разобрать: случалось ли самое важное с Чонгуком и Чимином, потому что они находились в библиотеке, или же они шли в библиотеку, чтобы случилось что-то важное. Скорее всего, сегодняшний поход, вызванный инициативой старшего, подтверждал именно вторую теорию.
— Мне не понравилось. — Медовые глаза смотрели прямо в душу, спрашивая, о чём та болит. Но помимо того, они согревали своим томящимся теплом, словно приоткрытые створки камина.
— Мне тоже. — Тут же поддержал Чонгук идентичным ответом, не в силах врать и сопротивляться этим глазам. — Малыш, ты замечал, что у меня довольно большой и крупный нос? Оттого ли это, что я так много вру?
— Чонгук… — да, всё верно, Чонгук хотел, чтобы его наконец-то пожалели, и никто-либо, а именно Чимин. Почему то Чон даже не удивился, как тонко его темноволосое очарование считало скрытую потребность гриффиндорца. Действительно, волшебный ребенок.
— Мой отец тоже заметил величие моего орлиного носа, поэтому всё чаще звал меня Пиноккио.
«Пи-но-ки-о» — стараниями самого Чонгука это имя уже давно не звучало в стенах школы. Зачем было произносить его сегодня, если оно причиняло боль обоим парням? Может быть, как раз поэтому? Словно незакрытый гештальт, — та самая эмоциональная вовлеченность, которая не позволяла всё это время «отпустить» напряжение. Как говорится, чтобы побороть искушение, нужно ему поддаться. Сегодня желание вернуться в прошлое и пережить ушедшую боль взяло над рассудком верх. Сегодня Чонгук хочет не попросить прощения, а получить его, несмотря на то, что «не имеет на это права». Сегодня он хочет, чтобы Чимин увидел его слабым, плохим, одиноким, а после всего пожалел его и простил. Принял целиком, со всей тьмой и пустотой.
Волшебный ребенок понимает без слов: тихонько встает с рабочего места, заваленного домашней работой, передвигается плавно, неспеша, пока, наконец, не оказывается напротив «просящего».
— Но я так же слышал, что по размеру носа определяю не только ложь, но и размер…
Чимин среагировал не сразу, словно действительно разгадывал заданный Чоном ребус, но спустя выделенные на размышления секунды, буквально взорвался детским негодованием:
— Чонгук!
— Шучу-шучу, хах, — дразнить невинного мальчика — лучший способ, чтобы спрятать от него же свои глубинные переживания, Чонгук частенько практикует подобное … — или нет?
— У вас отвратное чувство юмора, сонбэ-ним. — Очаровательнейшим из решений для Чимина стал переход на неестественно формальный тон речи. Змееносец придумал спасательный ход в момент, когда пара стала чуть ближе и физически, и эмоционально. И теперь всякий раз, когда мальчик попадал в неловкую ситуацию, точнее сказать, всякий раз, когда Чонгук вводил его в краску своими откровенными и провокационными поступками или словами, Чимин использовал уважительные частицы в обращении, словно проводя грань дозволенного. Возможно, искусственное создание эмоционального барьера производило больший эффект, если бы сам ребенок держался стойко, а не продолжал заливаться румянцем, пряча смущенную улыбку в ладошке.
— Но размер носа тебе вроде бы очень даже нравится, я прав? — В этот раз малыш среагировал моментально, сразу распознав заданный контекст и отследив в нем вульгарные метафоры. Поэтому Чонгук получил целую серию из ударов кулачками в грудь и дважды в бедро. — Хах, я понял, молчу!!!
Молчаливый стрекот их уютной тишины смешался с шарканьем пергаментной бумаги и черканием волшебных перьев. Звуки проникали в молекулярную воздушную цепь, увеличивая плотность атмосферы до почти-что осязаемого состояния. Застывшие на лицах улыбки естественным стремлением соединились в нежных касаниях, которые добавили к уже состоявшейся мелодии побочное звучание. Спустя еще пару тактов, к оркестру присоединились неспешное шуршание объятий, шепот имен, шелест сбитого дыхания. Напевное звучание полифонии, так называемой любовной фуги, заполняло собой все пространство Священной Большой Библиотеки. Каждый новый инструмент словно сливался с предшествующим, тем самым не давая сладостной мелодике утихнуть. Ощупь больших рук, тепло подрагивающего тела, шелковистость влажных губ пленяли, связывали искусством шибари. Умелые прикосновения заставляли сердце трепетать, а голову пустеть.
Чимин бесконтрольно усаживается верхом на чужие колени, отдаваясь нахлынувшим нежным чувствам. Слезливые глаза распахиваются с неожиданной скоростью, затуманенный рассудок не успевает отличить между собой весь собранный спектор чувств: удивление, смущение, предвкушение, желание, нетерпение, волнение.
— Ммм, малыш, это не… нет, это не то, о чем ты подумал. Разумеется, я хочу тебя. Очень хочу. Но это действительно недоразумение. — Чонгук неуклюже распахивает мантию, чтобы непослушной, дерганной рукой достать из выпирающего кармана смутивший ребенка предмет. Магический шар небольшого размера, наполненный прозрачной дымкой, спустя мгновение окрашивается в алый цвет. — Черт, напоминалка?! Мини, который сейчас час?
Ребенок спешно оголил тонкое запястье, на котором уже около недели красовались подаренные Чонгуком швейцарские часы, именуемые Патек Филипп:
— Восемь часов после полудня, ты куда-то опаздываешь?
— Ммм, только не это. — Чон небрежно бросает, будто покрасневший от возмущения шар в кипу учебных бумаг, хаотично разбросанных по столу. Освободившейся рукой старшекурсник устало зачесывает отросшие волосы назад, но второй по-прежнему прижимает сидевшего верхом плотнее к себе. — Я действительно забыл, мне нужно … — невозможно было не заметить следы печали, отразившиеся на милом, румяном личике темноволосого очарования, — … мне, правда, пора, малыш. — Прощальная россыпь поцелуев не удовлетворяет ни одного из них. — Встретимся чуть позже, ты ведь переночуешь сегодня у меня?
— Хорошо. — Чимин выдыхает едва слышно, прячет голову в чоново плечо, чтобы скрыть от любимого свое детское нежелание расставаться даже на мгновение. И разумеется, ему не удается скрыть эти свои слабости от внимательного темного взгляда.
Чонгук подбирает свою расстроенную ношу под обтянутые брюками бедра, поднимается вместе с ней на ноги и вновь усаживает ребенка на деревянную поверхность, но уже стола. Потерявший бдительность ребенок не сразу замечает, как его вновь уводят в сладкий поцелуй.
— Хорошо, — еще один влажный поцелуй, — я люблю тебя.
