стрела в плече

— Стой! Эйден бросается наперерез, когда Хакон решительно распахивает гнилую старую дверь. Он и сам не знает, что заставляет его кинуться, может, какое-то ебаное шестое чувство, может, неразличимый почти свист стрелы — боже, блядь, нормальные люди такое вообще слышат? Но Эйден набрасывается на Хакона, сваливает, сметает его на пол; удар выбивает дыхание — и только рухнув с ним вместе, Эйден понимает, что руку прошивает страшная раскаленная боль. Из горла сам собой вырывается крик… — Блядь, блядь, Эйден!.. — Хакон дергается, как током ударенный, пытается выползти из-под него, но Эйден упрямо вцепляется, прижимает к полу. Нервным пинком он захлопывает приоткрытую дверь. Шумно дышит, пытаясь справиться с болью. — Я в норме, — хрипит он. — У тебя, сука, стрела из плеча торчит! — Хакон срывается. — Лучше, если бы она торчала из твоей тупой башки? — свирепеет Эйден, глядя ему в глаза. — Блядство… Сука, Эйден… — голос у него такой потерянный, несчастный, как будто Хакону хочется, чтобы в него и впрямь попали. — Нахуя ты меня спас, зачем, ты не должен был… — Жизнь за жизнь, — шепчет Эйден. Не хочет себе признаваться, что дело не в сраном долге или чести — пилигримов не зря называют преступниками, для них это всего лишь тупые слова из отмершего старого мира. Все дело в Хаконе, в… них. Хакон словно на мгновение заглядывает в его мысли, потому что перестает извиваться, только лающе смеется — и обнимает его, крепко-крепко, комкая жесткую ткань куртки. — Нам надо убираться отсюда, — торопливо говорит Эйден — он старается делать вид, что не сходит с ума от страха, но после того, что они пережили в туннелях, после ебаного Барни — что ж, банальное покушение почти не заставляет его потерять самообладание. — Тут должен быть черный ход. Только осторожно, не поднимайся… — Ты не понимаешь, — придушенно хрипит Хакон. — Это Вальц, он пришел за мной, он… — Это из-за того, что ты убил Лукаса? — шипит Эйден. Хакон напрягается всем телом, и Эйден больше всего боится, что тот выхватит нож — и вгонит прямо в бок, еще одна вспышка пронзительной острой боли, но она не приходит; Хакон только потерянно мотает головой и смотрит на него, как смотрела бы побитая псина. Сердце сводит какой-то странной жалостью и сожалением, когда он заглядывает Хакону в глаза снова. Обычно яркие и пронзительные, светящиеся показной веселостью, они как-то тускнеют… — Откуда ты… — Я ведь не идиот, — устало вздыхает Эйден. — Я видел свежие шрамы у тебя на шее. И целовал их, и ему было хорошо — касаться сухими обветренными губами нежной кожи, так доверчиво подставленной, и слушать, как хрипло постанывает Хакон… Забавно даже думать, что тот забыл обо всех предосторожностях, даже как-то глупо — с другой стороны, на Эйдене тоже много шрамов и свежих ран, и, не видь он сами кастеты, ни за что бы не догадался. — Почему не сдал? — тихо спрашивает Хакон. — Поговорим в более… безопасном месте, окей? Наверняка убийца захочет проверить тело, — решает Эйден, напряженно прислушиваясь. — Вынь стрелу, — почти сорвавшимся голосом просит он. Боль от стрелы не похожа ничуть на прежние ощущения, даже на те случаи, когда его выкручивает превращением — она сосредоточеннее, страннее… Хакон цепляется за древко, дергает. Давясь воплем, Эйден стискивает зубы, кажется, до скрипа, но не издает ни звука, не желая их выдать, если не считать какого-то задушенного клекота, и Хакон — блядство! — Хакон невесомо целует его в скулу с прежней заботой: «Ты молодец, Эйден, ты сильный…» Смаргивая непрошенные слезы, Эйден косится на окровавленную стрелу, кивает, осторожно сползая с Хакона. Черный ход тут и правда есть, и Хакон обещает, что тот не будет проглядываться, если только убийца не обошел здание. Он осторожно сбрасывает щеколду, застывает у двери, неловко оглядываясь на Эйдена, словно боится, что тот вдарит в спину. Выдыхает, толкает дверь и коротко приказывает: — Бегом! Эйден срывается в бег сразу же, не позволяя себе сомневаться, убеждая свое тело, что оно не кровоточит. Но на мгновение он забывается, потому что это кажется ему настоящей свободой — нестись куда-то за Хаконом, толком не разбирая дороги, перепрыгивая через трубы на крышах. Кажется, им стреляют вслед несколько раз, но они скрываются, потому что Хакон знает этот город как свои пять пальцев. — Сверни направо! — кричит Хакон, захлебываясь ветром. — Я тебя догоню у красной крыши!.. — Не вздумай! Нет! Не бросай меня! — отрывистое дыхание рвет горло. — Верь мне, слышишь? — умоляет Хакон. — Нужно сбить их со следа! У него нет сил спорить — и Эйден сворачивает, и он грызет себя изнутри, будто кислотой разъедает, но Эйден бежит, не чувствуя под собой ног, едва замечает черепицу, рассыпающуюся под его ботинками. Красная крыша мелькает где-то впереди, и у Эйдена неприятно заходится сердце, но он видит скакнувшую слева тень — и едва не кричит от радости, когда видит перед собой взмыленного обезумевшего Хакона. — Вон туда, видишь форточку? — орет Хакон. Эйден, перепрыгивая на соседнюю крышу, едва не теряет равновесие. Спускаясь к окну, снова чувствует боль в плече, но все же неловко вваливается в тесную пыльную комнату, всем телом распахивая скрипучую раму. Следом влетает Хакон. Очередное убежище, успокаивающий ультрафиолетовый свет… но на душе нихуя не спокойно. — Кажется, оторвались, — ухмыляется Хакон. — Ты молодец… Ты… Эйден приставляет нож к его горлу. — Эйден, давай поговорим, — просит он. — И… позволь мне тебе помочь, ладно? Ты истекаешь кровью. Эйден уже почти не чувствует левую руку, плетью повисшую, бесполезную. И вдруг ощущает себя таким искалеченным и усталым, что отбрасывает нож куда-то в сторону, не обращая внимания на тупой железный стук. Он едва ли сможет что-то сделать, если Хакон на него бросится, но тот только достает из своего вечного рюкзака моток белых повязок — на удивление чистых, и Эйден немного выдыхает. И начинает медленно стаскивать с себя пропитавшуюся кровью одежду, садясь на какой-то колченогий стул — и на какое-то время он решает, что сохранять равновесие — это то, на чем ему стоит сосредоточиться. И ни на чем больше. Хакон осторожен. Слишком осторожен. Не только в движениях, когда он быстро промывает рану — щиплет, но Эйден держится, часто моргает, глубоко дышит. Но Хакон и не смотрит, почти не глядит ему в глаза, словно боится найти там слишком страшное. Эйдена немного колотит от пережитого — отходняк нападает на него, и на него разом накатывает. Хакон затягивает повязку, осторожно завязывает. — Прости, — тихо говорит Хакон. — За Лукаса? Я хочу не извинений, а подробностей этого безумия, — сквозь зубы выдавливает Эйден. — Нет, я просто… Я слышал, как ты кричал там, в туннелях. Но у меня ебнулась рация, и я побежал найти подмогу или… не знаю, поискать взрывчатку, возможно, — Хакон озадаченно хмурится. — Извини, я как-то не привык таскать ее с собой, но теперь, похоже, пора начинать. А там этот ебаный ублюдок Барни… Я не брошу тебя, Эйден, я обещаю. Если ты меня не прогонишь, — нервно ухмыляется он. — Прости. Я тебя напугал. Эйдену правда хочется верить. Во что-то… призрачное, такое ненадежное, и Хакон снова угрюмо утыкается взглядом в окровавленный пол. Кровь, которую Эйден проливает ради него — блядь, да он готов был пожертвовать ради Хакона жизнью, бросившись под стрелу. Отголосок боли снова пронзает его плечо, и он кривится, дергаясь от судороги. — Я не злюсь, что ты… сбежал, — медленно говорит Эйден, хотя до сих пор помнит тот глухой ужас, когда думал, что остался совсем один в темных коридорах, смердящих зараженными и убийственными химикатами. — Я все понимаю. И я тоже наткнулся на Барни, так что… — У тебя вроде как есть свидетель? — скалится Хакон, но безрадостно. — Что ж, это меня немного успокаивает… Эйден. Пожалуйста. Я клянусь, я не собирался тебя бросать. Ни разу, ни на мгновение. Да в меня стреляют из-за этого! — Кто стреляет, Вальц? Когда ты собирался рассказать мне, что работаешь на него? — Это сложно… — Блядь, Хакон! Ты был единственным человеком, которому я доверял! Единственным, кого я… — Эйден сдавленно рычит. — Тебе нужно было рассказать. Хотя бы попытаться… Хакон только садится рядом, прямо на пол, обреченно глядит на Эйдена, и на губах — вот эта слабая ухмылка. Как будто он не знает, как теперь вести себя. Что делать… Вот только Эйден вдруг замечает, что руки у Хакона трясутся, как у пьяного, и тот обреченно смеется — так горько и пронзительно. — Я боюсь, Эйден, я очень боюсь. Вальц убьет меня. Я знал, что он убьет, а то и кто-нибудь другой, но скорее всего Вальц, — бормочет Хакон. — Но я выбрал тебя. В какой-то момент мне показалось, что мы сможем сбежать, и, пока мы живы… мы все еще можем это сделать, — горячечно вздыхает Хакон. — Мы можем… — Ты правда думаешь, что после всей этой лжи могут быть какие-то «мы»? — Эй, я не лгал. Ни слова, что я тебе сказал, не было прямой ложью. Я правда хочу вырваться. Правда помогаю тебе выбраться в центр. Правда люблю тебя. Я… недоговаривал. И снова прости… видимо. Эйден молчит. Странно, но он не злится. Он тоже не был готов к этому разговору, иначе давно спросил бы про Лукаса напрямую, но он только иногда смотрел на эти шрамы в свете УФ-ламп, пока Хакон спал рядом, чуть не свернувшись клубком, а потом вздыхал и тоже проваливался в неспокойный сон… Вот бы все это и правда оказалось сном. Оказаться на берегу океана и… — Ты хотел сбежать с моей помощью, — слегка укоризненно говорит Эйден. — Использовать меня! — Да. Да, конечно. Это был мой шанс! Но теперь я хочу сбежать с тобой, а это охуеть какая разница, если позволишь заметить… Когда Хакон волнуется о чем-то, он всегда много болтает. Не то чтобы он обычно молчит, просто в этот раз все выходит как-то бессвязнее и… искреннее. Эйден поправляет повязку, устало откидывается на спинку стула — и не падает, пожалуй, потому, что Хакон придерживает его, опираясь на колено. — Ты сам не ранен? — спрашивает Эйден запоздало. — Порядок. Благодаря тебе, — хмыкает Хакон, неловко поводя плечами. — Можно поцеловать? — Мы снова перешли к тому периоду, когда ты спрашиваешь? — Мы перешли ко времени, когда ты нервничаешь и можешь отрубить мне голову. Ни за что не поверю, что у тебя нет запасной железки… Эйден коротко смеется — и как будто немного оттаивает. Пожалуй, он мог бы смириться с убийством Лукаса — это даже не его дело, это вечное противостояние местных крыс, в которых Эйден медленно начинает разочаровываться. Но все эти обманы, недоверие, усталая обреченность — в городе, где ни у кого нет надежды, Эйден что-то планировал, о чем-то мечтал… Хакон привычно гладит его по затылку, и дышать становится легче. Он нежничает, только опаляет дыханием губы, и Эйден сам подается вперед, но не дотягивается. Плечо отзывается, и он сдавленно хрипит, а Хакон ласково цыкает, как и всегда, когда Эйден ранен, а тот его штопает. — Нам придется постоянно прятаться, — выдавливает Эйден, решившись. — Нас будут искать. — Ну, или мы пойдем на уебка войной и вырвем свою свободу, — предлагает Хакон, и его глаза ненадолго вспыхивают. — Раньше я никогда не отважился бы, но ты… я думаю, ты что-то поменял. Если не в блядском Вилледоре, то хотя бы во мне. — Ты ебнулся, — пораженно говорит Эйден. — Эй, Хакон. Да. Я согласен. — Просто для справки: да — это моей идее грохнуть Вальца или на то мое предложение о поцелуях? Иногда Хакон невыносим — но разве не поэтому Эйден здесь? — Оба варианта, — ухмыляется он. Они оба сошли с ума.