Шрамы

Чёрное платье медленно сползает с тела ниже. Словно шелковой рекой идёт по бледной коже вниз, спадая уже совсем совсем на пол, но его вовремя успевает схватить чужая рука, осторожно убирая ткань на кровать. Девушка стоит лицом к белесой стене обнимая себя саму одной рукой, другой же облокачиваясь на стену, сжав пальцы в кулак. Конечности незаметно дрожали, а страх реакции на ее тело неприятным осадком разлился по разуму, отравляя все его существо. Она закрывает глаза в надежде не быть отверженной, вспоминая прошлое и все те разы, когда ей неустанно твердили — [что ты с собой наделала] — когда ей повторяли раз за разом — [не смей надевать открытое] — уговаривали — [никогда и никому не показывай это] — воспоминания только подливали масла в огонь. Как же сейчас хотелось закрыться от всего мира и спрятаться от ощущения чужого взгляда, скользившего по ее ногой спине, прикрываемой ранее тонкой тканью облегающего платья, что наглухо закрывало любой участок спины. Хотелось, что бы этот момент сейчас показался всего лишь сном, хотелось, чтобы девушка, стоящая позади неё — просто ушла. Нин Гуан боялась. Боялась любого звука со стороны человека, что был с ней рядом во все сложные моменты жизни, что всегда понимал и принимал ее травмы, ее переживания и боль. Человека, что был ей так дорог. Разделял с ней то, чего бы не мог понять никто в этом мире. И как же сейчас она боялась ее, боялась до жути. Страх окутывал тело и обволакивал темнотой прошлого, что долгие годы не отпускало ее. Она боялась девушки позади неё, которой же ранее доверяла больше, чем самой себе. Паника быстро накатила мощной волной, словно цунами, смывающее на своём пути все те моменты, когда Бэй Доу была рядом. Была рядом тогда, когда для блондинки не существовал никто, кроме неё. Это цунами страха и паники смывало все открытые двери к ее личному миру и ее переживаниям, которыми она делилась — и которыми так дорожила — что смела рассказать их только ей. Спину обжигает лёгким прикосновением, словно маленький заряд тока, что сейчас растянулся по каждой клеточке тела — отозвался в каждом личном мирке — растёкся невероятно приятным чувством доверия, что кажется минутами ранее было утеряно навсегда. Казалось, что те губы, что сейчас целовали каждое напоминание о ее болезненном прошлом, были адски горячими — что, кажется, стоять было тяжело. Бэй Доу покрывает каждый шрам, каждую царапину вдоль и поперёк своими поцелуями, слишком опасаясь касаться ее больше, чем дозволено. Больше, чем та сама может себе позволить — и больше, чем Нин Гуан сможет принять. Бархатная кожа покрывается мурашками всякий раз, когда чужие губы, что всегда так искренне и честно признавались ей в любви, сейчас покрывали каждое место ее душевной боли, что покрывала тело уродливыми шрамами, которые всегда напомнили ей о прошлом. И эти же напоминания всегда болезненно отзывались в ее сердце и сознании, заставляя ночами просыпаться в холодном поту с ужасно громкими криками отчаяния и страха. Эти же губы этими же ночами робко целовали ее, успокаивая — [я рядом] — всегда твердили — [ты не одна, не бойся] — Нин Гуан слишком любила ее, но никогда не смела открыться ей так, как открылась сейчас. Она никогда — за все время их жизни — не давала шатенке преходить черту. Переходить ту грань и рушить те стены, которые она воздвигла вокруг себя. Все, к чему она позволяла той прикасаться - так это ее душа, ее личные мирки, в которых раньше она всегда лишь одна справлялась с терзающей болью, переносимой годами в одиночестве. Но никогда, никогда в жизни не давала Бэй Доу смотреть на себя такую — открытую — спала исключительно в закрытом, переодевалась с просьбой — [не могла бы ты выйти] — мылась только в ее отсутсвие. Слишком был велик страх всего того, что ей навязывали всю ее сознательную жизнь. Навязывали — [ты никому не будешь нужна с таким-то уродством]. Решение, которое было принято ей и было обдумано сотни раз, прежде чем сказать — [я готова] — пару минут назад казалось такой большой ошибкой, что девушке хотелось броситься наутёк и никогда больше не возвращаться к тому человеку, что несколько лет был рядом, что никогда не отворачивался от неё — даже в мыслях у неё такого не было — и что не посмел бы даже в этот момент сказать то, что Нин Гуан слышала миллион раз за всю свою жизнь — [противно] — она боялась этого слова. Страх, паника и накативший ужас от того, что напридумывала себе блондинка, зажмурив глаза - сейчас развеивались с каждым прикосновением любимых губ к бархатной коже спины, покрытой вдоль и поперёк глубокими шрамами. Девушка, пересиливая себя, все же убирает свою руку со своей же талии, так же прикладывая ее к стене напротив себя, на этот раз прижимаясь всей передней частью тела к ледяной поверхности белоснежных стен, вздрагивая. Разум медленно очищался от любой противной ей мысли, что до этого словно цунами сносило все то доверие, что было отдано для Бэй Доу, все те привилегии к ее личным переживаниям, и все те моменты, когда Нин Гуан без задней мысли произносила — [я люблю тебя] — Сейчас, кажется, она понимает, что шатенка единственная и навсегда останется ею в ее жизни. Бэй Доу потеряла счёт во времени, стараясь уделить внимание каждой строчке ее боли, словно целуя страницы открытого личного дневника, где были записаны лишь самые ужасные моменты в пережитом блондинкой времени ее жизни. Медленно, словно боясь того, что ее оттолкнут, она кладёт обе руки на талию девушки, прикасаясь так невесомо — словно боится, что помнет эту бархатную кожу — и прижимается ладонями к бледной коже. И блондинка на это лишь дергается, устало улыбаясь краем губ, мысленно повторяя уже сотню раз о том, как она любит ее. О том, как же она сейчас была переполнена счастьем. Сердце пропускает удары за ударом, при каждом прикосновении горячих губ к душевно болезненным местам, которые ранее она бы никогда не осмелилась показать шатенке — но сейчас это казалось такой сущей глупостью — что хочется, чтобы это никогда не заканчивалось. — Я люблю тебя, слишком сильно люблю.. Слова Бэй Доу звучат так же искренне, как звучали ранее до этого, когда блондинка никогда бы даже и не осмелилась представить все то, что происходило сейчас. Теперь, она никогда не посмеет усомнится в том — что та не смогла бы принять ее такой — и она правда верила в то, что все те моменты, когда ей твердили — [ты никому не нужна] — это была лишь ложь. Девушка смогла принять Нин Гуан именно такую — она легко поняла и приняла ее внутренний мир — и так же легко приняла то, что годами скрывалось блондинкой ото всех. Любовь шатенки не изменится никогда, какая бы причина на это не была бы.