Влюбиться в друга? Чем я вообще думал?

— Я не уверен, что могу назвать то, что чувствую, одним словом. — Тогда опишите это чувство. Какие ассоциации приходят в голову? Он задумывается. Молчание длится около минуты, после чего он неуверенно начинает: — Мне постоянно хочется обнимать его. Иногда я чувствую, что хочу засунуть его в себя, спрятать в сердце, — на этих словах он краснеет. — И никому не показывать. Хочется защищать. Хочется шутить так, чтобы он смеялся. У него потрясающий смех. Он вообще много улыбается, и так часто похож на солнце, без которого становится пасмурно и тоскливо. Его улыбка заставляет меня хотеть видеть её постоянно. Я обожаю называть его по имени. Прозвучит по-дурацки, но его имя самое вкусное, что мне доводилось говорить. Здесь он замолкает, вновь задумываясь. Человек напротив терпеливо ждёт. И тогда он продолжает: — Когда я рядом с ним, я не хочу его отпускать. А когда наши лица оказываются напротив, я с трудом сдерживаю себя, чтобы не поцеловать его. Мне постоянно хочется держать его за руку и чувствовать тепло, он всегда такой тёплый, — усмешка. — А при взгляде на его тело мне кажется, что ещё немного — и я сойду с ума, перейду ту самую грань и пути назад не будет. Боюсь, что сорвусь, если прикоснусь к нему таким образом, и причиню боль. — Какую грань вы боитесь перейти? — Грань дружбы. Я боюсь нарушить его личные границы, заставить его чувствовать себя некомфортно. — Вы не несёте ответственности за эмоции другого человека. — Несу, если я стал их причиной. — Вы часто вините других людей в том, что вам приходится переживать боль? — Не то что бы я их виню… Но, если бы не они — я бы этого не чувствовал. — Почему вы так в этом уверены? По-вашему, возможно прожить всю жизнь, не испытывая неприятных эмоций? Он хмурится. — Нет, думаю, это невозможно. — Верно. Вы не сможете оградить человека от неприятных эмоций, они — часть жизни. Снова повисает пауза. Он переваривает информацию, примеряет установку на себя. — А знаете, что ещё меня пугает? То, что мы оба парни. Не подумайте, у меня нет каких-то предрассудков по этому поводу, я не гомофоб или что-то в таком духе. Нет. Просто одно дело — когда ты наблюдаешь… — Я-позиция, Юнги, — напоминает собеседник. — Одно дело, когда я наблюдаю, — поправляется он, — за этим со стороны, а совсем другое — когда это касается меня напрямую. Я не чувствую, что со мной что-то не так. Скорее, наоборот — я ощущаю свои чувства такими правильными, что это кружит мне голову, заставляет хотеть быть в отношениях с ним ещё сильнее. Просто… это что-то новое для меня, то, что не каждый способен принять. — Вы боитесь, что вас отвергнут из-за ваших чувств к мужчине? — Да, — просто отвечает он на выдохе.

* * *

Выходя от психолога, Юнги отчасти чувствует облегчение. Не такое, конечно, как если бы он признался в чувствах лично другу. Но он принял их сам для себя. Озвучил, прожил. Довольно усмехнувшись, он похвалил себя за прогресс. Неужели он вышел из стадии отрицания? Если так подумать, их с Чимином дружба длится уже несколько лет. И, как это часто бывает, Юнги не может толком сказать, что именно стало причиной их общения. Их познакомили в компании общих друзей, когда те его чуть ли не силой вытащили на сеанс ужасов в кино. Поначалу Юнги не проявил особого интереса к, хоть и симпатичному, но слишком уж милому парню, который оказался младше него на пару лет, со светлыми волосами и, чего уж спорить, очаровательной улыбкой. Во время просмотра Юнги обратил внимание на то, как забавно Чимин комментировал фильм, однако затем стало понятно, что тот делает это потому, что ему страшно — слишком уж часто он непроизвольно цеплялся за рукав Юнги. Тогда эта догадка вызвала добродушный смешок, который, слава Богу, никто не услышал. После того, как фильм закончился и все начали расходиться по домам, выяснилось, что Юнги с Чимином живут совсем рядом, через дом друг от друга. Юнги ещё удивился, как это он его раньше нигде не замечал, даже в супермаркете неподалёку не пересекались. Чимин своим искренним и не предполагающим отрицательного ответа «хён, пойдём вместе?» обезоружил Юнги, и отказать он попросту не смог. По дороге выяснилось, что они оба — не фанаты ужастиков, скорее — наоборот, и на этой почве разговор зашёл такой бурный, что, когда они достигли дома Юнги, до которого было ближе, разочарование на лицах обоих было примерно одинаковым. Собственно, дальнейший диалог продолжился в мессенджере, дальше всё как в тумане, и вот Юнги здесь, идёт домой от психолога, с которым обсуждал свою влюблённость в лучшего друга. Подозревать неладное Юнги начал спустя пару месяцев общения, когда на каждое приходящее уведомление на мобильный судорожно включал экран в надежде увидеть, что Чимин прислал новое голосовое с рассказом о том, как прошёл его день. И когда его надежды оправдывались, от удовольствия в его животе взлетали не просто бабочки, а целые птеродактили. А когда не оправдывались — он ощущал давящую тоску и разочарование. С момента осознания данного факта жизнь Юнги приобрела сопровождение в виде регулярных диалогов с самим собой по поводу собственного нездорового влечения к лучшему другу. Что смущало его больше всего — так это то, что он боялся, что просто влюбился в первого человека, который проявил к нему заботу, оказывал знаки внимания (пусть и дружеские) и просто искренне интересовался, как у него дела. То есть в того, кому, по сути, положено оставаться не более, чем другом. Да, Юнги не страдал от избытка внимания. Хмурый, замкнутый, временами резкий и неприветливый — ну кому такое понравится? Но Чимину, похоже, нравилось. Вообще, Юнги пришёл к выводу, что Чимин — это что-то невероятное. Юнги абсолютно точно знал, что никогда в жизни не встречал таких людей, и уж точно знал то, что никогда больше не встретит. Если существует множество миров, то таких, как Чимин, больше не существует ни в одном из них. Только в этом. И именно Юнги на голову свалилось счастье встретить его. — Хён! От неожиданного оклика Юнги вздрогнул, а когда на его плечо опустилась чья-то рука, и вовсе чуть не врезал. — Воу, хён, полегче! Чёрт, голос у него и правда потрясающий. Но озвучивать эту мысль Юнги, конечно же, не будет. — Мать твою, Чимин, не подкрадывайся к людям со спины. Так ведь и огрести не долго. Или ещё хуже — человека до инфаркта доведёшь. — Не знал, что у тебя проблемы с сердцем. — Не знал, что у тебя проблемы с головой, и напрочь отсутствует инстинкт самосохранения. Тот только рассмеялся, а рука так и осталась лежать на плече. А Юнги и не против. Что Юнги нравилось — так это то, что Чимина практически невозможно было задеть. Не то что бы он сильно пытается — просто сарказм стал неотъемлемой частью его лексикона, и многие из его окружения (не самого близкого, естественно) воспринимают такую манеру его общения на свой счёт. Чимин же либо подколет в ответ, либо просто посмеется. Непонятно, как, но он совершенно не ожидает, что Юнги действительно злится на него или ругает. Он даже не предполагает какого-то негативного подтекста, словно насквозь видит Юнги. И от этого становилось так невероятно спокойно. Да, с Чимином очень спокойно. — Откуда ты? Домой идёшь? Можно с тобой? Ещё одна черта в Чимине, которую Юнги не любил в других, но обожал в нём — тот не затыкается. — Воу, полегче, это что, допрос? — он демонстративно поднял руки вверх. — Я невиновен, офицер! Отвечаю по порядку — иду от психолога, да, домой и да, тебе можно со мной. Доволен? — Более чем! — тот просиял. — Теперь к тебе те же вопросы. Хотя как минимум на один вопрос Юнги точно знал ответ. Мокрые от пота волосы, запыхавшийся, но довольный вид, глаза горят — таким Чимина делала только одна вещь. И Юнги жалел, что ею был не он. — Используешь мои же заклинания против меня, уважаю, — засмеялся Чимин и провёл рукой по волосам. — С тренировки. Сегодня был особенно нагруженный день, я вымотался, но чувствую себя прекрасно! Когда Чимин говорил о тренировках, Юнги не мог перестать им любоваться. То есть, что греха таить, любовался он им всегда, когда подворачивалась возможность. Однако видеть, как преображается его лицо, как взгляд из хитровато-доброго превращается в едва ли не одержимый, как смешинки из глаз пропадают и как он сознанием переносится туда, в зал для отработки танцев, где пашет до потери пульса, выжимает из себя максимум, а потом довольный рассказывает Юнги о своём очередном дне — видеть это для последнего было отдельным видом кайфа. И ещё одним поводом быть влюблённым в Пак Чимина. Чёрт. — Ты молодец, Чимин, правда. — Спасибо, хён! А ещё этот потрясающий румянец и смущённая улыбка. И глаза, которых из-за неё не видно. С ума сойти можно, честное слово. — Как прошла сессия с психологом? Ты почти ничего об этом не рассказываешь. Ты в порядке, я могу чем-то помочь? Теперь, похоже, настала очередь Юнги смущаться. — Нет, всё хорошо, не беспокойся. Не обязательно иметь какие-то серьёзные проблемы, чтобы обращаться к психологу. Просто иногда в своих мыслях проще разобраться при помощи специалиста. — И в каких мыслях ты пытаешься разобраться? Не поделишься? Если не хочешь — не будем об этом говорить, — сразу одёргивает себя младший. Да как тебе сказать, Чебурашка… — Ты сейчас домой? Бинго. Приз за самый идиотский способ сменить тему достаётся Мин Юнги. Однако Чимин лишь понимающе кивает и отвечает: — Да, мне нужно принять душ и переодеться. Кстати, хён… — кажется, тот замялся. — Что? — Давай сегодня фильм вместе посмотрим? У меня, у тебя — не важно. Я закажу нам еды. Мы давно перестали так делать, мне этого не хватает. Опасная черта, опасная черта. Да, у них с Чимином появилось что-то вроде традиции встречаться у кого-то из них дома и смотреть фильмы. Иногда, когда выбор стоял за Юнги, они включали приключения, реже — триллеры. Когда же выбирал Чимин — как правило, это оказывались либо комедии, либо фильмы «для поплакать». Они смотрели, комментировали, время от времени спорили, ели пиццу. Юнги было, в целом, не принципиально, что именно смотреть, потому что своему выбору он доверял, а выбор Чимина всегда ему нравился, как нравилось и то, что они проводят время вместе. Подобные посиделки стали гораздо реже как раз тогда, когда Юнги окончательно убедился в том, что безнадёжно влюблён, хоть и не мог до конца себе в этом признаться. Он боялся, что не сдержится рядом с Чимином, поцелует или, того хуже, зайдёт дальше. И потом придётся поговорить. О них. И, если всё получится, начать отношения. Только Юнги мысль о том, сколько всего может измениться в его жизни после того, как он вступит в отношения с парнем, внушает дикую панику. Хочется сделать вид, что никаких чувств нет. А ещё больше хочется наплевать на всё и прижать его губы к своим. Но Юнги так боится остаться один, оказаться отвергнутым. И как-то вот признание этой проблемы не сильно облегчает жизнь. Делать-то с ней что? — Хён? Юнги поднимает голову и смотрит в глаза напротив. Беспокойство, тревога… вина? — Дело во мне, да? Я что-то сделал не так, и ты решил всё прекратить? Нет, это не попытка вызвать жалость, не манипуляция. Это искреннее непонимание ситуации. — Что? Нет, с ума сошёл? Как ты вообще можешь сделать что-то не так, Чимин, по-моему, этого вообще твоя программа не предусматривает. — Тогда что? — пропустив мимо ушей завуалированный комплимент, допытывается Чимин. — Расскажи мне. Юнги морщится. Секундный взгляд, брошенный в сторону младшего, буквально молит о том, чтобы ему разрешили не отвечать на этот вопрос. Но и Юнги — не идиот, он понимает, что отмалчиваться — нечестно и жестоко по отношению к Чимину. — Ладно, я приду к тебе сегодня. «И постараюсь быть хорошим другом.» Что ж, рано или поздно ему пришлось бы перестать прятать голову в песок. Остаётся только надеяться, что тот самый разговор произойдёт не сегодня. Тем временем пухлые и такие, чёрт возьми, желанные время от времени губы расплываются в счастливой улыбке. — Отлично! Тогда, может, прямо сейчас ко мне пойдём? Я быстро приведу себя в порядок, и включим что-нибудь. Всё равно уже вечер, зачем туда-сюда несколько раз мотаться? Что скажешь? Соглашаться было бы высшей степенью безрассудства. Может, поэтому Юнги именно это и делает. — Хорошо. Чимин, который, судя по всему, ушам своим не верит, порывисто обнимает старшего и довольно произносит: — Я так рад, хён! Боже, как же я скучал по нашим вечерам! А Юнги не отвечает. Потому что не слушает. Он вдыхает запах пота вперемешку с запахом одеколона с ароматом… Что это, какао с молоком? Вдыхает — и почти физически ощущает, как отъезжает крыша.

* * *

— Проходи, чувствуй себя как дома, хотя ты тут и был миллион раз, я пока в душ, можешь сделать себе чай и выбрать фильм, — щебечет без остановки Чимин, чем, к слову, невероятно разряжает напряжённую атмосферу, хоть она и кажется таковой только Юнги. Младший скидывает с себя обувь и ветровку, бросает на пол тренировочную сумку и, захватив все принадлежности, скрывается в душе, предоставив Юнги на ближайшие 20 минут самому себе. Тот тоже избавляется от кроссовок и верхней одежды и проходит в уже знакомую квартиру. Оглянувшись по сторонам, Юнги отмечает, что с последнего раза, когда он здесь был, ровным счётом ничего не поменялось. Всё те же воздушные бежевые обои, тот же мягкий, как и его хозяин, диван, те же плакаты Криса Брауна. Чимин хоть и был спонтанным и импульсивным сам по себе, в бытовом плане придерживался стабильности. Юнги это нравилось. Он садится на диван и принимается колдовать над настройкой фильма и заказом еды. Лучше он сделает это сам, чем ждать Чимина, который в душе проводит вечность. Что там он любит, пиццу с ананасами и лимонад? Вот извращенец, хмыкает Юнги. Он ничего не имеет против пиццы с ананасами, но не посмеяться над специфичными вкусами своего друга просто не может. Себе выбирает пиццу с непонятным названием, но с большим количеством мяса, и молочный коктейль. Как вообще можно предпочитать лимонад молочному коктейлю? На фильм ему, честно говоря, плевать. Но осознание того, как это важно для Чимина, который скучал по их совместному времяпрепровождению, не позволяет ему подойти к этому вопросу несерьёзно. «Век Адалин», пересмотренный миллион раз, или «Идеальный голос», во время которого они оба подпевают на каждой песне? Юнги останавливает выбор на втором. Сейчас определённо нужно что-то лёгкое. После того как он заканчивает со всем необходимым, Юнги остаётся только ждать, когда младший соизволит закончить водные процедуры. У Юнги часто мелькала мысль, что в прошлой жизни Чимин был рыбой или водорослью. Иначе откуда, скажите на милость, такая любовь к воде и всему, что с ней связано? Сам Юнги воду терпеть не мог, и будь у него такая возможность — не мылся бы никогда. — Ты всё настроил? Мне помочь? Уже успевший задремать Юнги вздрагивает. — Нет, я… Ух, бля… Не стоило ему поворачиваться на голос. Чимин, только вышедший из душа, стоял перед ним в одном полотенце и смотрел вопросительно. Свежий и разгорячённый после душа, он был ещё привлекательнее, чем обычно. И вот в такие моменты Юнги напрочь забывал, что парню, вообще-то, всего 21, потому что тело у него было, мягко говоря, не характерным для среднестатистического двадцатиоднолетнего корейца. Что, в целом, не удивительно — годы непрерывных тренировок точно не проходят незаметно. Но, чёрт, для Юнги это каждый раз новый удар под дых. — Ты не… не хочешь, ну, я не знаю, переодеться? — собрав по крупицам оставшуюся выдержку, выдавливает из себя Юнги. — А? Да, конечно, просто хотел узнать, как тут у тебя дела, сейчас вернусь, — пожимает плечами Чимин и, зачесав мокрые волосы рукой назад, выходит в другую комнату. — Вот же… — бормочет Юнги. Он, к слову, всё ещё пытается восстановить дыхание. Этот мальчишка хоть понимает, что делает со своим другом? Нет, Юнги не винит его. Но определённо негодует. После признания своих чувств ситуация стала, очевидно, только хуже. Когда Чимин возвращается в своих домашних штанах и свежей белой футболке, Юнги уже почти в норме. Он сидит на диване и приглашающе указывает на место рядом с собой, будто они у него дома. — «Идеальный голос». Ты обожаешь его. — Мы обожаем его! — шутливо возмутился Чимин. — Не говори так, будто мы только ради меня здесь собрались. — Прости, — Юнги виновато поправился. — Да, я тоже люблю этот фильм. На самом деле, мне всё равно, что смотреть, лишь бы ты был рядом. Только спустя мгновение он понял, что сморозил. Да ты проёбщик века, Мин Юнги. — Я не это… — пытается защищаться. — Всё в порядке, я понял, — с улыбкой прерывает его Чимин. Но что-то в его взгляде меняется, это не может ускользнуть от Юнги. Поэтому напряжение, которое он чувствовал с момента, как вошёл в квартиру, никуда не девается. Если честно, хочется провалиться сквозь землю. Сегодняшний вечер вряд ли закончится чем-то хорошим, Юнги это пятой точкой чует. Чимин как ни в чём не бывало садится рядом и смотрит старшему в глаза. Тот несмело поднимает взгляд в ответ. И снова — при взгляде в эти очаровательные, немного наивные, но не лишённые какой-то дьявольской хитринки глаза Юнги чувствует такое спокойствие, такую уверенность в том, что всё будет в порядке, чувствует себя дома. А ещё знает, что одно неверное движение — и он посмотрит на губы, а затем… Он отворачивается первым, смущённо прикусывая нижнюю губу и хватаясь за пульт. — Ну что, готов? — риторический вопрос. Но Чимин отвечает. — Конечно, всегда. Юнги нажимает на кнопку, и звучит уже такая знакомая заставка. Он пытается сосредоточить всё внимание на фильме и не думать о том, как мечтает, чтобы Чимин сел чуть ближе. Только… он садится. И, чем окончательно добивает Юнги, кладёт ещё влажную голову ему на плечо. Кажется, сердце Юнги забыло, как стучать, и забилось раз в 10 быстрее, причём всё это — одновременно. Он судорожно сглатывает, пытаясь успокоиться, а потом несмело опускает подбородок на мокрые волосы. Ему так этого хочется сейчас. И так не хочется себя останавливать… А Чимин, судя по всему, перегрелся в душе, потому что его следующее действие заставляет Юнги умереть и возродиться снова. По-другому это ощущение он описать не мог. Чимин осторожно поднимает ладошку и берёт руку Юнги в свою. Легонько сжимает. И Юнги не выдерживает. Высвобождает руку, вскакивает с дивана и ловит удивлённый взгляд Чимина. — Ты в порядке? Действительно беспокоится. А Юнги как-то нет, вообще не в порядке. Он на грани панической атаки. И вовсе не из-за Чимина, а из-за собственных проблем с головой. — Чимин, что ты, по-твоему, делаешь? Что всё это значит? — спрашивает без агрессии, но в голосе звучит какая-то беспомощность и нотка боли. Сейчас он очень боится, что тот ответит, что ничего такого не происходит и все друзья так делают. Получится, что Юнги снова сам себя накрутил и что-то там себе придумал на пустом месте. Нет, так не пойдёт. — Хён, я… — он начинает в успокаивающем тоне, но Юнги отчего-то слышит в нём снисхождение, отчего заводится только сильнее. — Нет, я хочу кое-что прояснить, потому что, кажется, больше не справляюсь. И, наверное, неправильно было скрывать это от тебя столько времени. Дело в том, что я, кажется, влюблён в тебя по уши, — обречённо выпаливает Юнги. Терять уже нечего. Он старается не пытаться ничего прочесть в глазах также вставшего с дивана Чимина, потому что это окончательно выбьет его из колеи, и он не скажет того, что должен. Нет, не должен. Хочет. Пора. — Погоди… Но Юнги уже не остановить. Как там говорится? Горит сарай — гори и хата? Вроде бы так. — Дай мне договорить, Чимин. Я больше двух лет назад перестал воспринимать тебя просто как друга. Мне хочется быть постоянно рядом с тобой, иметь возможность целовать тебя, когда захочется, лежать рядом на кровати, держать тебя за руку и не переживать, что это носит двусмысленный характер. Мне хочется обнимать тебя двадцать четыре часа в сутки, спрятать от всего дерьма мира. Я ценю каждую твою историю, каждое голосовое сообщение. Мне нравится, как звучит твой голос, твоё имя. Я обожаю твой смех, и готов лично организовывать для тебя стендапы, чтобы слышать его постоянно. Прости за это, но мне так часто хочется дотрагиваться до тебя так, как не должны дотрагиваться друзья. Ты, блин, лучшее, что со мной случалось, и я так боюсь… — он запинается. Чимин молчит и внимательно и немного ошарашенно смотрит на него. — Я так чертовски боюсь всего этого. Не своих чувств, точнее, не совсем их. Мне страшно… Он вдруг осознаёт, что Чимина, скорее всего, заденут его слова. Что же это получается? Для Юнги мнение и одобрение окружающих важнее, чем человек, которого он любит? Как-то эгоистично выходит. — Юнги-хён? Тот растерянно смотрит куда угодно, кроме его глаз. Прекрасно понимает, что «сказал А — говори Б». Но что-то встаёт поперёк горла. Упрямо так. — Чего ты боишься, хён? Не молчи, пожалуйста, я хочу тебя услышать. Юнги качает головой. Ладно, Чимин сам попросил. — Я стараюсь не вешать на людей ярлыки. Понимаешь, мне всё равно, кто кого любит и кто с кем спит. Если люди счастливы, имеет ли значение всё остальное? И я не стыжусь ни своей позиции по этому вопросу, ни того, что я чувствую к тебе. Но мне, блять, страшно, что меня отвергнут из-за всего этого. Знаешь, родители, куча других родственников, их знакомые… Они не оставят нас в покое. Не захотят больше меня видеть, отрекутся. И мне кажется, я задохнусь. Просто умру из-за того, что меня предали самые близкие люди, что я остался совершенно один, без почвы под ногами, как бы, сука, по-идиотски это не звучало. Он не успевает заметить, как голос начинает дрожать, руки — потеть, а грудь — часто подниматься из-за сбитого напрочь дыхания. Понимает только тогда, когда заканчивает выворачивать Чимину душу и замолкает, обречённо уставившись на младшего. Ох, зря он всё это сказал. Что ж, теперь хотя бы понятно одно: Чимин сбежит. Обидится и сбежит. Зато мама будет довольна, да, Юнги? Но Чимин не сбегает. И, похоже… не собирается? Он стоит напротив с таким непривычно серьёзным выражением лица, что Юнги внутренне поёживается. Он и не знал, что Чимин может так смотреть. Однако молчание затягивается. — Чимин? Ты… скажешь что-нибудь? — его прошибает страшная догадка. Всё-таки обидел. — Если я вдруг перешёл черту, нарушил своими словами твои границы… Чёрт, прости, ладно? — Юнги. Чимин выставляет вперёд руку в останавливающем жесте. Таком решительном, что Юнги снова весь сжимается. — Раз уж мы заговорили о личных границах, то мне есть, что сказать по этому поводу, — начинает Чимин. — На мой взгляд, личные границы — это не только про «я этого не хочу». Это не только умение говорить «нет». Это и умение говорить «да». Признавать, что тебе что-то необходимо, прислушиваться к себе и своим потребностям. Я, конечно, не психолог, но мне кажется, что установление границ должно начинаться именно с самого себя, с заботы о себе. И сделать выбор в пользу того, что тебе желанно — очень важная часть этой заботы. И знаешь… Я горжусь тобой, что ты наконец-то признался мне. Правда. Два года… Представляю, каких усилий тебе это стоило, и сколько сомнений было в твоей голове. Ты молодец. И дарит ему ободряющую улыбку. Вот так просто. А Юнги не уверен, что не спит. По правде говоря, он как никогда близок к обмороку. — Ты сейчас… — он задыхается, но уже не от приступа паники, а от непонимания ситуации. От её абсурдности. В голове Юнги вообще не существовало сценария, в котором Чимин не смотрит на него с презрением и отвращением и не уходит по-английски. Поэтому он и готовился, собственно, к худшему. И лучшего никак не ожидал. Кажется, он сейчас заплачет. Этого ещё не хватало. — Юнги, дыши! Он отворачивается, потому что слёзы всё-таки выходят. Ну ничего он с этим сделать не может. Но неожиданно сильные руки берут его за плечи и разворачивают обратно. Юнги смаргивает слёзы и решительно смотрит на Чимина. — Эй, — спокойно, но в то же время уверенно сказал тот, глядя ему, прямо, чёрт возьми, в душу. — Твои переживания — абсолютно нормальная реакция. Семья — это то, где мы растём, где формируется наша личность. И, как бы больно эти люди нам не делали, они всё равно остаются нашими родными. Человек может говорить, что ему плевать на их мнение, но он обманывает сам себя, я уверен в этом. Поэтому страх быть отвергнутым своей семьёй, своими родителями — нормален и вполне объясним. Но, во-первых, я должен тебе сказать, что в 80% случаев они в итоге мирятся с тем, каким становится их ребёнок, ведь он по-прежнему остаётся их ребёнком. Как возможно его разлюбить? — говорит так, будто всем сердцем злится на тех родителей, которые отвергли своих детей. — А во-вторых, Юнги, кто тебе сказал, что ты останешься совершенно один? Покажи мне этого человека, и нам с ним предстоит серьёзный разговор, — шутливые угрозы. Ещё одна любимая черта Юнги. — Рядом буду я. Всё время. Потому что ты мне тоже нравишься, — И расплывается в самой солнечной и тёплой улыбке. Юнги судорожно выдыхает, зарывается рукой во влажные волосы, притягивает к себе и целует. Не переживает за технику. Просто хочет поцеловать. Так, как чувствует. Потому что поцелуи — самое меньшее, что он сейчас хочет отдать Чимину. Чимину, который так мудр, добр, искренен и тактичен. Чимину, которого он обожает и с которым действительно ничего не боится.

* * *

— Поздравляю вас, Юнги, — улыбаясь, говорит психолог. — Спасибо. До сих пор не верю, если честно. — Что вы чувствуете, признавшись важному для вас человеку и получив взаимность? — Мне кажется, что это происходит не со мной. Правда, я не понимаю, чем заслужил всё это. Иногда кажется, что так хорошо не бывает и что скоро всё закончится. — Как думаете, почему вы чувствуете себя именно так? — Думаю, потому что я всегда терял всё хорошее. И чаще всего по своей вине. — Но ваш парень сказал, что не уйдёт. Вы верите ему? — Да. Нет причин не верить. Я не идиот, и не рассчитываю на любовь до гроба, в жизни бывает всякое. Но с ним хочется жить моментом. Конечно, я переживаю, что что-то пойдёт не так. Но мысль о том, что ему можно сказать что угодно, и он поймёт, как-то снимает тревогу, знаете, — смущённо трёт нос. — Вы рассказали кому-нибудь о том, что у вас теперь есть пара? Юнги не теряется. — Пока нет. Чуда не случилось, я всё ещё не готов к этому. И он понимает, даёт время, не давит. Но я справлюсь. Теперь я уверен. Пока он рядом, мне не так сложно и страшно работать над собой, и, мне кажется, я справлюсь со всем. — Хорошо, — снова улыбается мужчина. — Тогда поговорим о ваших панических состояниях? Поморщившись, Юнги вздыхает. — Да, конечно.