Amen

— Ты же не хочешь этого, Габриэль! Ты не хочешь Апокалипсиса! Тебе нравится на Земле. Среди людей и нескончаемого потока развлечений, разве нет? Или к чему всё это? Приколы, шуточки, дружеские посиделки с другими богами… Габриэль, если Михаил и Люцефер сойдутся в битве — миру настанет конец. Всё это исчезнет! Малыш Сэмми посмотрел пару развивающих роликов на ютубе и возомнил себя гуру психологии. Возможно, его размашистые жесты, влажно блестящие щенячьи глазки и искренние речи не зацепили бы так сильно, если бы не были отчасти правдой. Хотя кому врать? От и до. Гейб был единственным крылатым парнем с чувством юмора. Во всем райском садике. Увы, в их пафосной, замороченной семейке не нашлось души, способной оценить тонкую остроту сарказма. Или изящную иронию. Да, хоть бы просто улыбнуться безобидной шутке! «Несобранный, безответственный, невнимательный, непочтительный и, — наконец, самое любимое, — непослушный сын!» — сыпалось со всех сторон, как манна небесная. В день, когда единственного брата, с которым можно было посмеяться над этим курятником низвергли в Ад, он решил, что с него хватит. И с тех пор не пожалел о своём выборе ни разу, потому что здесь, среди «смертных мартышек» и бескрайней широты их взглядов он впервые со дня Сотворения расправил крылья. Михаил и Рафаил могут до посинения высиживать мудрые мысли в цветущем Эдеме, любуясь сквозь озерную гладь небосклона на копошение мелких букашек — Габриэль дышал с ними одним воздухом. Он не просто созерцал творение — он жил им. Строил, разрушал, правил, учился и ошибался, в конце концов, он воспитал, вырастил и похоронил своих собственных детей (и не важно, что в их жилах не было ни искры божественной благодати). За эти века он кое-что понял. О людях, своих братьях, Великом Отцовском Плане и грядущем Апокалипсисе. Сэм стоял и разорялся перед ним, потрясая лапками. Встряхивал шелковистой гривой, как сноровистый поняшка. А архангел вспоминал мелкую дрожь земли в судную ночь на Помпеях. Он бесконечно ненавидел своих старших братьев за то, что среди всех, лишь он один умудрился повзрослеть. Ну, кто бы мог подумать? «Всучить мне ответственность — даже близко не смешно, папуля. Это для тебя слишком. Даже для тебя слишком низко, слышишь?!» — Пойми же, Габриэль, если ты не остановишь Люцифера, его не остановит никто! Ты должен его убить! — патетичным жестом протянутый клинок. Рукоять уткнулась в грудь, к самому сердцу. «Конечно, слышишь. Ты всё слышишь», — перья за спиной расстилились по-полу золотистый ковром, мягко шурша и чутко, болезненно-мелко подрагивая. Это был не первый конец света, с которым по силам было бы совладать ему одному. Не десятое: «Кто, если ни мы?». Не сотый протянутый соратником меч в час перед решающей битвой. Но теперь он на его плечи обрушилось всё творение. И жгучие лучи восставшей утренней звезды — на шею. «Я не хочу, чтобы настал Апокалипсис, не потому, что мне не с кем будет играть в песочнице, Сэмми. Я просто не могу позволить своим братьям поубивать друг друга. Не могу. И не позволю», — когда он вскинул голову, ореховые очи полыхнули потусторонним белым огнём. Крылья распахнулись с грохотом грома. «Я здесь!» — хлопок, всколыхнувший истинный План реальности, как полновесный булыжник — водную гладь пруда, в котором все рыбки давным давно друг друга знают. Лёгкий порыв с привкусом рая обдал недоверчиво-изумленные мордочки смертных, и Гейб украдкой хмыкнул промелькнувшей у Дина мысли: «Пахнет, как мамин яблочный пирог… Ненавижу пернатых засранцев!» Решительно сжатые челюсти хрустнули, растаяв игривой полуулыбкой — трикстер стиснул рукоять клинка, гордо расправив плечи. — Ну-с, мальчики, кто-то уже придумал план? Нет? Очень жаль, мы, как-никак, не на лося, и не белочек в парк прикармливать топаем… Что такое, Дино, ты съел просроченный бургер?

***

Обеденный зал пуст. Струящиеся скатерти пропитаны пролитым вином и шампанским из лопнувших бокалов. Ситцевые стулья с резными подлокотниками из красного дерева опрокинуты. Ковровые дорожки истоптаны рыжей пылью с дорожных ботинок охотников. Яства к пиру давно остыли: с бараньей ноги стекал блеклый подмерзший жир, сливочный соус поддернулся неапетитной плёнкой, скомканная самобранка проглотила потерявшего кремовую шапку сахарного лебедя, и только заплывшие зрачки невинной девы всё таращились в потолок — печенную в карамеле голову от любопытных людских взоров надёжно ограждал сверкающий бронзой клош. Призрак не состоявшейся языческой вакханалии в воздухе. И бледно-розовый рассвет зачинающегося дня. Солнце Далёкое, плоское, но оттого не менее яркое на прозрачно-голубом небосводе, ясном и безмятежном, как его взор. «Я обязан остановить всё это. Я обязан. Мы братья. Одна кровь, плоть, одна благодать», — он твердил эту мантру, пока небесный металл, казалось, плавился прямо в ладони, скользкой от проступившего пота. С Люцифером их связывало нечто большее, чем лаконичное «брат». Они были лучшими друзьями, доверявшими друг другу самые сокровенные тайны, соратниками в бою, прикрывавшими друг другу спину, они были близки. Закрывая глаза, он вспоминал решительную хватку, крепость объятий, звонкий мальчишеский смех и самую яркую, невозможную улыбку на свете. Дерзость и вызов в несколько сотен ватт в обрамлении мягко-снисходительных уст — с синих, как океан омутов веет бризом тёплого семейного счастья. И именно это выражение невесомого прищура всплывало в первую очередь. А следом — крик бесовской агонии, полный боли и ярости, какой он ни слышал ни разу до и ни разу после. «Как сильно ты ненавидишь нас всех? А меня? Ненавидишь ли ты меня?» — сбился со счёта — столько раз в череп стучался вопрос, о котором он старался не думать снова, и снова: каждый раз, как речь заходит о сатане. За столетия одно из самых древних существ на планете превратилось в Бога, по части избегания проблем. Судьбоносных решений, прямых ответов, похорон и самое главное — омрачающих пресветлый ангельский лик смурных дум. Что ж, когда-нибудь всё это должно было нагнать и укусить его за зад. Почему бы и не сегодня? — Порядок, Габриэль? Ты готов? Настолько в тему, что трикстер не сразу сообразил, что это был голос Сэма. Его влажные щенячьи глазки пристально всматривались в сосуд, самопроизвольно отбивающий ногой какой-то ритм. Гейб тут же перестал, невольно поморщившись от мысли, что слишком сжился с этой шкуркой — для родни он будет, как на ладони. «Давно бы стоило сменить имидж.» Старший Винчестер хмуро молчал, полируя рукавом дуло бесполезного пистолета, попутно кидая в новообретенного союзника скептические взгляды, полные плохо скрываемого отторжения. Дино даже не пытался изобразить сочувствие, которым фальшивил изрядно нервничающий младший. Оба синхронно выдохнули, о чём-то безмолвно условившись. Когда-то и Габриэль понимал своих братьев так же просто. До тех пор, пока не перестал вовсе. — Ладно, детки, как я всегда говорил, сладкое хорошо в меру, — один щелчок пальцев и зал погрузился в багровый полумрак, дрожащий под тяжестью нот главной темы Дарта Вейдера. — Звёздные войны?! --…Но у каждого она своя. — Серьёзно?! Встретишь дьявола под имперский марш?!. Лица людей такие выразительные. Но Сэм и Дин — особенные, вылепленные с любовью к деталям, даже вложенный в каждого смертного изъян на их умильных мордашках смотрелся очаровательно. А уж оттененный этой смесью возмущенно-восхищенного недоверия — Габриэль почти не раскаивался, что припозднился для драматической паузы. Гул нарастал, пробиваясь сквозь состряпанные спецэффекты. Стекла в узорчатых французских окнах задрожали, и дольше медлить было нельзя. — Как ваша фея крестная, вынужден предупредить, мальчики, карета плавно превращается… — Даже не думай, Гейб! — В тыкву. Ему до последнего не хотелось отрывать взгляда от по-летнему тёплых радужек — густая, тёмная хвоя и черно-бурая древесная кора с искрами пробившегося сквозь лесной массив солнца. — Эта вечеринка от двух тысяч лет и старше, Сэмсквош. Как-нибудь в другой раз. Шорох, похожий на лопнувшую скрипичную струну у него за спиной вынудили вздрогнуть. Что-то сжалось и ломко, тоскливо заныло внизу живота. Это будет больно, как вскрыть загноившийся шрам. Он уже слышал разлившуюся по залу смрадную вонь и единственное, что в ситуации радовало — высокие потолки. — Так-так-так, кто тут у нас? Как прикажете обернуться? Смотреть ему в лицо? Как оставаться на месте, когда одно лишь ощущение чужого присутствия рядом — ломает хребет ему, всем планам и накопленной за века решимости? Он ждал его с архангельским клинком в руке. Но когда ватные ноги сдвинулись, и щеки коснулся томный аромат дыма от тысячи тысяч адских котлов, все мысли в голове свелись к единственной: «Я так скучал, Люцифер!» — Люси, я так по тебе соскучился! — губами шевелил Локи. Трикстер в зубы вложил насмешку, чиркнул приподнятой бровью по лбу и даже издевательски широко раскинул руки в притотрном приглашении: «Падай в ручки, братик!» — солнечный зайчик игриво пробежался по острию кинжала. И только пара мягко-взъерошенных, как первый пух у птенчика, трепетно дрожащих предателя за сведенными лопатками Габриэля, сдавали его с потрохами. Не было в жизни ни дня, когда бы он не любил светоносного брата. Теперь же перед ним возвышался дьявол. А лучи падали и умирали мучительно-медленно в ржавых от ссохшейся крови, чёрных с накопленной копоти жженых душ, масляно-бурых от дёгтя смертных грехов, до тошноты грязных перьев. Белых, как первый выпавший снег. Сахар, как соль, сверкающих… Ноздри затрепетали, впитывая непередаваемую смесь из застоявшегося, кислого пота, сладковатого тлена десятка лопнувших язв и щекочущий рецепторы гнили, амбре паленой человеческой плоти. «Хватит! Прекрати!» — метался в тонущий в желчном ужасе разум. Но продолжал искать. Где-то там, под слоем тысячи лет погребен своенравный прибой, дух самого океана и свобода прибрежного бриза. Чистая, мерцающая глубиной тайной марианская впадина. Меньше чем через пару секунд вино-насыщенный шёлк брендовой рубашки можно было срывать с крепких плеч и отжимать в ближайший посеребренный кубок. Пепельное лицо осунулось, тёмные кудри прилипли ко лбу, а брови сломались жалобно-жалкой дугой. Медовые очи полыхнули золотой благодатью и потухли карим стеклом. «Ничего. Ничего, словно никогда и не было. Одна бескрайняя пустошь — со всей преисподнии бесконечного пепла песок.» — А, младший братец?! Как же ты, как всегда жалок! — голос ломтями разваливающегося человеческого сосуда фальшиво сипел на высоких интонациях брата, но не признать знакомую манеру речи невозможно. Даже после стольких лет. И особенно — стольких снов. «Что угодно. Кто угодно. Пожалуйста, отец, только не…» — Но это я, Габриэль. И ждал ты здесь меня, — оборвал безжалостно и твёрдо. Всё ангелы — наместники Его на земле и на небе, слышат обращенную к Господу речь, но мольбу архангела — лишь избранные, сильнейшие и ближайшие, старшие дети. Михаил, Люцифер, Рафаил. Когда-то этих имён было больше. И с каждым прожитым веком, Габриэль всё чаще жалел, что не осталось меньше. — Люси… — И ты, Брут. Взгляд одного нашёл второго. Казалось, что встретились они с оглушительным скрежетом рассыпавшейся до основания скалы. Лавина ледяной пустоты с искрой потустороннего веселья в глубине зрачка выплеснулась сквозь блеклые радужки Ника, впившись в зеркально пустые шоры напротив. Габриэль спрятался, прикрывшись привычной маской. На ходу врубил музычку на полную громкость, сменив приевшуюся пластинку на новую тему — «Duel of the fights». Полярной звездой в кулаке свернула небесная сталь. — Ты был избранным! Предрекали, что ты уничтожишь Тьму, а не примкнешь к ней. Восстановишь равновесие во вселенной, а не ввергнешь ее во мрак. Ты был мне братом, Люцифер, — сам воздух задрожал, две ближайшие к падшему скамьи сами собой рассыпались в труху, но Габриэль продолжил с всё тем же нарастающим надрывом, — Я любил тебя, но не сумел спасти, — с гладкой щеки соскользнула слеза, но когда скошенные в пол очи вскинулись, в них бесмтыже отплясывали румбу тысачи чертей, — Мы же тут крутыми цитатками пикируемся, разве нет?! — издевательски вздернулась бровь. Дьявол замер. По лицу скользнуло недоверчиво-восхищенное выражение, Ник восторженно, счастливо улыбнулся и с небывалым энтузиазмом захлопал в ладоши. — Браво! Браво, Гейб! — в очах светилась благодать, тяжёлые, стелющиеся по полу замызганным плащом крылья взметнулись, раскрываясь на миг… И всё застыло. Отгремели последние аккорды, воцарилась мертвая тишина. Ангелы не дышали — незачем. Минуты текли, не падала даже пыль. Наконец, младший машинально сглотнул, и каждый из них до движения клеток в эпителии почувствовал, как на миллиметр дрогнула его по-голливудски яркая ухмылка. — Ты меня взбесил. Небо рухнуло. И разверзся Ад.