Ранняя весна

После попытки планировать целую неделю они решают никуда не идти, это же, в конце концов, просто повод: зарплату задерживают, так что особенно тратиться не хочется, а просто в кафе посидеть — не то; в кино ничего интересного, для прогулок погода неподходящая — февраль такой, достать чернил, плакать, ругать коммунальные службы. Так что договор просто встретиться вечером у Паши, выпить вина и, может быть, если они не заснут на друг друге после пары бокалов перед ноутбуком, заняться любовью. Володя тратит вечер тринадцатого в книжном, размышляя: сборник романтической поэзии это подарок, говорящий о внимании, или о том, что «ну ты же книжки любишь, вот держи еще одну?». Он хватает смешного плюшевого льва у касс — ей-богу, теперь в книжных только что овощи не продают, туристические ловушки какие-то — потому что он милый. Потому что он совершенно бесполезный, кроме как того, чтобы напоминать, что у Паши есть… молодой человек? который не знает, что ему дарить. В пашиной квартире почти нет бесполезных вещей, безделушек, какой-то уютной ерунды, так пусть будет. Такая вот игрушечная экспансия на чужую территорию. Паше тридцать с гаком, и он так ревностно протирает свои книжные полки через день, что натуральный пылесборник его нихрена не порадует. Уезжая домой в душном автобусе, Володя мнет игрушку в руках, раздосадованный ненужной тратой и своей импульсивностью. Мог бы уже и знать, что Пашу может порадовать. Лев отправляется в красный пакет с прошлого нового года — ждать своей судьбы. А утром Володя просыпается от звонка в дверь — как-то рановато, да и к нему не собирался никто. Натянув попавшиеся под руку штаны и всклокоченный после сна, он подползает в прихожую, шатаясь после резкого подъема, под надрывные трели звонка. Еще и соседей всех перебудят, кого там черти принесли. — Да? — он распахивает дверь, рявкая на нежданного гостя. Курьер с цветами — ну конечно, квартиру перепутали, гребанный праздник. Надо приколотить цифру, а руки никак не доходят. — Здрасте, это же шестнадцатая? Вы Владимир? — отвечает курьер с не менее помятым лицом, — Доставка, распишитесь. Мужчина протягивает ему букет из нескольких красных роз и планшет с бумажкой. Володя букет берет осторожно, перепроверяет — да, верный адрес, а других Владимиров на их лестничной клетке нет. — Ну, все верно? — торопит его курьер. Володя чиркает ручкой, где галочка, и тот выхватывает планшет из его рук, мгновенно скатываясь по лестнице, — С праздником! — Спасибо. — запоздало отвечает Володя, пялясь на букет. У него нет дома вазы. Точнее, какая-то есть, от прошлых жильцов осталась, но она погребена под такими залежами, что цветы завянут, пока он ищет. Цветы. Красивые. Если касаешься носом, пока нюхаешь — нежные. Володя откапывает пустую банку из-под солений, но в упаковке розы заваливаются, а без неё разваливаются. Он смотрит на благородно-багровые бутоны в банке с пятнами клея и остатками бумаги, слишком свежие, хрупкие, чужеродные этой затхлой квартире, как подснежники в ноябре, и принимается искать что-то еще. Совершив некоторые манипуляции с ножницами и применив грубую силу, Володя усаживает цветы в хрустальный графин и ставит их на окно, немедленно испытывая желание его срочно помыть. И тут же — мечется к мусорке, потому что открытку выбросил вместе с упаковкой. Он разглаживает замявшийся край. Открытка крошечная, слова на ней напечатанные — только подпись отправителя и нежность для адресата. Лучшего места для неё, чем под чехлом для телефона, не находится. — Привет, — каждый раз, когда они созваниваются, Володя начинает нарезать круги по квартире от нервов, — я, в общем, получил. Спасибо. Слушай, у меня нет нормального подарка, — сразу же выдает он, но его тут же перебивают. — Да я же не для чего-то в ответ, Володь, просто захотел, — голос в трубке мягкий, успокаивающий, — тебе вот когда-нибудь дарили цветы? — Вообще-то да, — шмыгает носом Володя, — на день учителя. — Ну все, видишь, мой подарок больше не какой-то особенный, — смеётся он и Володя подхватывает, — просто цветы. Володя огромным усилием воли давит в себе все эти «ну зачем ты потратился», «не стоило», «зачем ты напрягался», заставляя себя просто ответить: — Спасибо. Мне приятно. — Я рад, — и становится тепло от того, что кто-то его любит и он может в это поверить. Они молчат в трубку оба, и Володя как вживую видит перед собой тонкую улыбку. — Я купил тебе мягкую игрушку, — наконец, говорит он и слышит на той стороне смех, — блин, прости, глупо как-то. — Нет, Володь, это очаровательно, — продолжает смеяться Паша, — это какой-то реверанс моему чудесному детству? Володя бьет себя ладонью по лбу. — Не подумал, вообще не думал, Паша, ух ты ж, — Володя закрывает микрофон рукой, выдыхает беззвучно «блядь», и убирает ладонь, — я ничего такого не имел в виду. Шоколад не хотел дарить, вот… импровизировал. — Переиграл, — отвечают ему, — мне вот никто не дарил плюшевых медведей. — Это лев, — растерянно говорит Володя, — а мы соревновались? Ответом ему служит все тот же смех. Володя устало потирает переносицу. Квартира потихоньку начинает пахнуть не только пылью, но и розами, согревающимися после холода питерских улиц. — Ты все еще не знаешь мою фамилию, да? В адресе доставки только имя было. Я перепроверял. — Нет. Но было слишком неловко спрашивать.