На Новый год мечты должны сбываться

— Оксана, прошу, ну пусти меня хотя бы на минуточку! Я туда и обратно, честное пионерское! — Шастун скачет около стойки регистрации местной больницы уже около пяти минут, пытаясь выпросить посещение одного из пациентов. Со стороны он наверняка выглядит как маленький ребенок, но это сейчас заботит в последнюю очередь. Время-то на месте не стоит, оно бежит как сумасшедшее, а время посещение больных закончилось полчаса назад. И Антон прекрасно знает о строгости соблюдения всех правил, но все же идет на отчаянный шаг, видимо, в первый и последний раз. Впрочем, выбора у парня особо и не было. Он обычный студент, который учится на другом конце города и позволить себе кататься каждый день на такси не может. Стипендии в сумме с крошечной зарплатой, что он получает от ночных подработок, и так еле хватает на пропитание, не говоря уже о затратах на какие-либо иные нужды. Шастуну вот-вот придется на коврике под дверью спать, ибо оплату съемной квартиры, а также коммунальных услуг никто не отменял. Вы скажите: «Так есть же общежитие!»,— и будете чертовские правы. Но есть одно коварное «но». Возвращаться в общежитие данный кадр принципиально не хочет. Его там, видите ли, не устраивает отсутствие личного пространства и наличие шумных соседей, так еще и вонючие они все. В шутку говорят: «Мужчина должен быть чуть красивее обезьяны», — так вот, похоже, все однокурсники Антона это однажды услышали и приняли за чистую монету. Только вот, жаль никто не сказал, что пахнуть они должны тоже хотя бы немного лучше обезьян, ибо в итоге все вышло совсем иначе. Брезгует Шастун, если говорить коротко. Сам он пользуется пусть и дешевыми, но средствами для ухода за собой почти регулярно. Учтите, что «почти» — лишь потому что денег не всегда хватает, никаких других причин быть не может. Масочки всякие на лицо лепит, кремами мажется, бальзамов для губ у него навалом, потому что раньше в переходе за копейки разные прикольные продавали. Но из перехода, правда, только гигиенички, так как жалко в аптеках за них по восемьдесят, а то и сто рублей отдавать. Остальные же товары он у подружек «заказывает» регулярно, ведь сам во всех этих магазинах косметики особо не разбирается, а те ходят на закупки постоянно. Так уж вышло, что в своей небольшой компании, с которой Антон, скажем, в хороших отношениях, он единственный бюджетник, ибо ума хватило, а денег нет. Родители с первого же дня, после выпуска сына из школы, перед фактом поставили, что контракт они не потянут, да и, честно говоря, подачки Шастуну не нужны — он уже давно взрослый мальчик, сам справится. Ладно, не всегда и совсем сам. Ведь с оплатой за квартиру мать все же иногда помогает, ибо на улице жить не хочется, можно и пододвинуть свои принципы чуть в сторону. Как уже было упомянуто ранее, подработка у Антона есть, и не одна. Больше скажу, даже не две. Они меняются вечно: где-то зарплата копеечная и тратить ради нее свои силы не то, что не хочется, а просто смысла даже нет; где-то условия кошмарные; где-то отношение такое, что хоть на стены лезь; где-то постоянных сотрудников находят, а где-то со временем становится неудобным график смен. Все это очень сложно и муторно, поэтому парень особо и не жалеет, уходя с очередного места работы. В итоге ведь все равно новое что-то находит и совсем на нуле не остается. — Окси, ну ты чего, нормально же общались, — с Сурковой Шастун сдружился еще в первый день своего прихода в больницу, когда только-только узнал о несчастном случае, что приключился с его другом. История, к слову, смешнее некуда. Как студенту сам однокурсник объяснил, он на дерево полез котенка спасать, а дальше все просто и по классике: «Упал, очнулся — гипс». В итоге этот герой не только перелом получил, но еще и пару царапин на пояснице. «Кот, падла такая неблагодарная, когда со мной падал, прямо в кожу когтями впился, стоило моей футболке поддаться ветру», — не мог нажаловаться тогда друг. Оказалось, что товарища сразу после поступления в больницу, то ли в травматологию повезли, то ли с ним вообще какие-то шаманские обряды совершали (читать как «одномоментную закрытую репозицию») — Антон во всех этих больничных штучках не разбирается от слова совсем. Сам он поликлиники и им подобные учреждения не особо любит, скорее даже боится. В детстве Шастуна каким-то боком угораздило переболеть всевозможными болезнями, поэтому воспоминания о местах, подобных тому, где он сейчас и тогда находился, а также люди в белых халатах, чрезмерно теплых чувств в нем не вызывали. Но все ассоциации чуть смягчились, когда Оксана впервые угостила его сладким черным чаем с лимоном в приемном покое. Они даже поболтали о чем-то, она похихикала с глупых шуточек Антона, которыми тот разбавлял затянувшиеся молчаливые паузы. В тот день к другу студент так и не попал, зато неплохо провел время в приятной компании. Правда, возвращаться домой после этого всего, было не настолько же приятно. — Я еще раз повторяю, то, что мы с тобой общаемся, не дает мне права нарушать правила больницы! — девушка заметно нервничает, перебирая пальцами волосы, аккуратно заплетенные в колосок. — При этом в первый раз ты позволила себе проболтать со мной целый час своего рабочего времени. Тогда правила для тебя были не превыше всего? — Антон ругаться не хочет, он даже не пытается начать ссору, просто на эмоциях начинает выплевывать все подряд, последним вариантом оставляя глаза кота из «Шрека». — У меня тогда был обед, между прочим! — на это следует лишь грозное топанье ногой и серьезный зеленый взгляд, который в долю секунды становится слишком жалким, грустным и буквально умоляющим впустить хотя бы одним глазком глянуть на всей душой обожаемого товарища. — А что у нас тут происходит? Только не это. Нет, нет, нет и еще раз нет. Шастун прямо сейчас готов начать молиться всем Богам, в которых, к слову, не верил никогда, чтобы научиться телепортироваться или уметь становиться невидимым для определенных людей. — Ирина Викторовна, тут Антон Шастун пришел, как всегда, очень хочет попасть к своему другу, но у нас время посещения закончилось уже больше получаса назад. — Антон, так это ты! Совсем тебя не узнала в этом огромном пуховике и капюшоне с маской. Ты прячешься от кого-то, что ли? Как звезда? — женщина в момент заливается смехом, осторожно прикрывая рот ладошкой. На пальцах виднеются тоненькие серебряные кольца, на запястье пару браслетов в виде аккуратных цепочек с шармами, а на ногтях ярко-красный маникюр с голографической втиркой на безымянных пальцах. — Здравствуйте. Да на улице просто холодно, минус двадцать пять как бы, поэтому я и укутался так, — Шастун дерзит и у него на это есть свои причины, о которых пока лучше умолчать. Это ведь просто предположение, возможно, ему кажется, но напускная грубость никогда не помешает в разговоре с не особо приятным тебе человеком. — И ты в такой дубак рванул сюда? Ради своего друга? — в ответ следует один четкий и многозначительный кивок. — Ладно, раз уж так все получилось, то тебе сделаем исключение, можешь зайти ненадолго. Но учти, это разовая акция и только за красивые глазки, — Ирина Викторовна подмигивает Антону, после чего скрывается за дверью своего кабинета с именной табличкой и надписью на ней: «Главврач». — Ебаный насос… — Ты мне это? — с явным недопониманием в глазах интересуется Суркова, отвлекаясь от своего компьютера чуть ниже стойки регистрации и бросая взгляд на… спину Антона, который уже на всех парах умчался в нужную палату. Оксане бы окликнуть его и спросить, что он прячет под курткой, ведь Шастун во время бега придерживал что-то в области груди, но ни желания, ни времени на это не появляется — Антон слишком быстро скрывается за поворотом. Студент внимательно изучает взглядом номерки на светлых дверях, при этом активно вспоминая какой принадлежит палате друга и, кажется, еще двоих пациентов данного учреждения. В голове крутятся тысячи чисел, но нужное сразу найти так и не получается во всей этой куче. Там номер его бывшей комнаты в общаге, номера кабинетов и аудиторий, номера вопросов, которые обязательно будут на зачете по «общей психологии», а ответы на них как назло не хотят оставаться в памяти. Перебирая варианты в собственных мыслях, он и не замечает, как доходит до крайней двери и, тем самым, последней палаты на первом этаже. И: «О, эврика!», — как же Антон мог забыть, что товарищ лежит именно там. На самом деле, он мог и, как видите, успешно это сделал, только вот есть один момент, а точнее сказать причина подобных проблем с памятью. Зимняя сессия. Она забирает как все свободное время, так и место в голове Шастуна, которого и без того не особо много. Видимо, таким образом «история» без ответа и привета решила, что номер палаты не настолько важен, как она сама. Ну и хер с ней, она все равно с каждым днем становится какой-то все более запутанной. Аккуратные костяшки, что чуть покраснели от резкой смены температуры после входа в здание больницы, несколько раз сталкиваются с деревянной дверью, создавая громкий стук. Следует тихое: «Войдите», — после чего длинный силуэт буквально протискивается в небольшое помещение. Взгляд бегает по комнатушке, падает на две застеленные кровати и тут же приходит осознание, что соседей его однокурсника уже выписали, поэтому тот остался здесь совершенно один. Вокруг царит тишина и приятная полутьма поглощает комнату, создавая такую себе спокойную и уютную атмосферу. Сказал бы Антон, если бы не ненавидел больницы. Но сильной любви он к ним все еще, — прошло ведь так много времени (нет), — не питает, поэтому лишь ведет плечами, нащупывая выключатель. Свет зажигается и сразу же становится комфортнее. Всем, — целому одному Шастуну, — кроме Арсения. Он спокойно лежал в полудреме на своей койке, только-только пригрев местечко, а тут вдруг кто-то к нему врывается, так еще и в столь поздний час. Попов трет глаза, пытаясь тем самым согнать сонную пелену, потягивается сладко, как самый настоящий кот, и осматривает неожиданного гостя. — Антон? — чуть заторможено реагирует юноша, не понимая, кажется ему или все это происходит наяву. Расписание посещения он прекрасно знает, потому и удивляется, ведь висящие на стене часы свидетельствуют как раз таки об окончании нужного времени. Так еще и Шастун какой-то… странный? Стоит лыбу давит во все тридцать два, переминается с ноги на ногу, щеки у него красные, будто их буряком намазали, как снежной бабе, капюшон съехал на пол лица, маска на одном ухе висит. Ну, а вишенкой на этом двухметровом торте оказывается торчащее в районе солнечного сплетения нечто под курткой. — Ты с поля боя вернулся или как? Тебе штырь в грудь воткнули? — Очень смешно, Арсений, смеюсь не могу, сейчас лопну просто, — и все же в конце своей пламенной речи тихонько хихикает, не сумев выдержать серьезное лицо до конца. Хотя его понять можно, перед ним Попов весь такой сонный, с милым гнездом на голове, а несколько прядок торчат будто травинки на лужайке. Он в плед гусеничкой укутан, а из-под теплого одеяла виднеется кончик красного носочка, наверняка новогоднего. Очки у того смешно съехали на кончик милого надкусанного носика, а по линии нижней челюсти расползлась легкая, еле заметная щетина. — Короче, меньше слов, больше дела. Я что, зря к тебе двадцать минут пробивался? — Арсений не совсем понимает к чему клонит друг, но оставляет каламбуры и глупые шутейки на потом, хотя все это любит до беспамятства. Попов вообще человек интересный. Некая загадка, будто ребус, который каким-то боком удалось разгадать именно Антону. Скажите вы парню, что он однажды будет близко общаться с человеком, подобным Шастуну — он бы вас за сумасшедших принял, посоветовав снять розовые очки. Не то чтобы он чертов консерватор, любит порядок, строгие правила, спокойствие и уравновешенность вечные, вовсе нет. Арсений и сам без проблем на крышу для фотографий полезет, и на высокий пенек дерева заберется, проспорив, и без раздумий рвануть в который раз посмотреть на ночную Москву он может, при этом не спав уже больше суток. Характер у него не совсем простой, потому что мир он по-другому видит, да и подход к нему сложновато найти по той же причине. Что стоит говорить, творческая личность. Дружба или какое-либо общение с окружающими его людьми складывалось сложно. Шутки обижали, действия вызывали глупые вопросы, по типу «зачем?» да «почему?», а вечные ссоры и споры никак не спасали ситуацию. Любил Попов подискутировать на умные темы, собственное мнение высказывать не боялся, ну и, что скрывать, частенько бывал достаточно холоден в тактильном и даже ментальном плане. В заботе он полный ноль, и она особо никогда ему не нравилась, ведь если кто-то ее проявлял в его сторону, то в ответ требовалось хотя бы нечто похожее. А Попов не умеет… Потом появился Антон. Весь такой мальчик-одуванчик, как Арсений часто его называл про себя. На тот момент у младшего уже был определенный круг общения, не то чтобы лучшие друзья, но хорошие знакомые уж точно. Только вот Шастуна в компанию брать даже мыслей не было, парень слишком сильно выделялся на фоне всех остальных ребят и девушек, с которыми был в дружеских отношениях. И это не плохо, разумеется, просто Антон был чуть иным, — в хорошем смысле, — нежели другие товарищи, поэтому какую-то связь с парнем Попов и представить себе не мог. А следом Шастун и сам начал проявлять некие знаки внимания, не намекая даже, а прямо говоря о том, что хотел бы сдружиться. Тогда Арсению это показалось как-то по-детски наивно, но данное определение никак не клеилось со внешне собранным двухметровым первокурсником, который в один день просто подошел с простым: «Давай дружить». Разумеется, Попов привычно выплюнул шуточку в своем репертуаре, вроде дурацкого: «Детский садик находится в здании напротив, через дорогу», — но в ответ не последовало ничего, кроме звонкого заливистого смеха, а странный знакомый моментально сложился пополам, легко цепляясь огромной ладошкой за чужое плечо. Шутка не смешная вовсе, Арсений сам это прекрасно понимает, а вот причину такого хохота понять не может. В голове тысяча вопросов, рука на удивление приятно греет кожу сквозь тонкую ткань легкой кофты, взгляд не знает за что зацепиться. Таким образом Шастун становиться первым человеком, который не обиделся на тупой прикол своего однокурсника. Как на это реагировать — непонятно. Как реагировать на то, что их общение резко переходит с «нет» на достаточно частые переписки в Телеграме, а затем чересчур романтичный и заботливый Антон как-то странно, но слишком идеально вписывается в удивительный мир Попова — тоже не ясно. Живое общение и простое «друзья» быстро закрепляется за этими двумя чудаками, о которых быстро ползут слухи по всему университету. Сложно понять, о чем они конкретно, ведь версии у всех разные: просто дурачки, нарколыги вечно накуренные, сошедшие с ума или вообще гей-парочка, не скрывающая свою связь. А студентам похуй. Вот не плевать, не все равно, а конкретно похуй, кто что о них думает. Они резко становятся неотъемлемыми частями жизней друг друга. От Попова не требуется тонны заботы в ответ, понимают его с полуслова, Шастун же просто влюбляется. Банально, как в российских мелодрамах, — хотя в российских вряд ли, — как в зарубежных сериалах и фильмах про школьников, как в самой скучной и неинтересной сказке, что пылится на полке, не будучи прочитанной даже на половину. Но ничего с собой поделать не может. Он не страдает от невзаимной любви, не терзает себя по поводу чувств к парню, не ненавидит девушек, с которыми Арсений в шутку, а может не совсем, флиртует. Антон думает о том, чтобы поговорить об этом серьезно, но до сих пор решиться не может. Не хочется показаться запутавшимся в себе, а ведь так и есть на данный момент. Он решает разложить внутри все по полочкам, понять для начала серьезно это все или мимолетная влюбленность, просто долгое отсутствие тепла со стороны других людей или недопонимание с собственным сердцем. Потихоньку, с каждым новым днем полочек становится все больше, как и ответов на важные вопросы, что на них пылятся. В это время ему хватает общения и нахождения Попова рядом хотя бы как друга. Вот только в однокурснике он, как и в себе, не уверен. Странные, частые касания, долгие заинтересованные взгляды, какие-то двусмысленные шутки. Свойственно друзьям? Разумеется. Заигрывает ли Арсений с половиной института? Есть такое. Может ли он быть также влюблен в Антона? Данный вопрос и по сей день остается без ответа. Так уж сложилось, что о личной или же половой жизни у них разговоры никогда не заходили. Наверное, они не совсем те люди, которые направо и налево разбрасываться своими любовными похождениями или постельными подвигами. И если Шастун хотя бы пару раз немного приоткрывал занавесу тайн и вытаскивал парочку скромных слов про свои предпочтения в партнерах, — говоря аккуратно, не уточняя пол, — то Попов молчал, как партизан, видимо, планируя эту информацию унести с собой в могилу. Впрочем, особого смысла заглядывать друг другу в штаны нет, да и желанием парни тоже не горят — страх того, что правдой обожгутся, оказывается сильнее интереса. — Смотри, что притащил! — Антон быстро управляется с курткой, скидывая капюшон, да дергая собачку змейки вниз. Длинный пуховик расстегивают примерно до середины и из-под верхней одежды показывается маленькая елка, затянутая сеткой. У Попова глаза загораются вмиг. Он ничего не говорит пока, лишь внимательно наблюдает за тем, как голубому взгляду открывается вся миниатюрная елочка, не больше сантиметров пятидесяти в высоту. За ней из карманов Шастун вытягивает коробку с гирляндой, масенькую звезду на верхушку и две смешные новогодние шапки с рисунками снежинок. Одна из них тут же летит прямо в лицо Арсения, с чего студенты синхронно смеются, и парень, недолго думая, напяливает ее на свою голову, еще сильнее разбивая темные локоны на маленькие, торчащие во все стороны прядки. — Нравится? — Антон и сам восторг в родных глазах замечает, но спрашивает, чтобы удостовериться. Да и, говоря откровенно, услышать ответ, а не понять его самостоятельно, хочется безумно сильно. — Очень, — слегка смущенно бубнит Попов, после чего разводит длинные, слегка худощавые, — про себя Антон делает пометку об этом пунктике, — руки в стороны, приглашая в благодарственные объятья. Такое у них в отношениях не редкость, особенно после того, как Арсений попал в больницу. Изначально, эти двое встретились как супертактильный человек и максимально холодный во всем этом плане. А затем касание за касанием, неловкие, осторожные такие, но в то же время будто отцовские, большие и крепкие объятья Шастуна, много разговоров по поводу зоны комфорта — и сердце Попова растаяло. Со временем все стало родным, приятным и в моменты даже единственным, что помогало как-то выразить свои чувства или эмоции. Антон в свою очередь загорается как спичка. Резко, ярко и горит еще достаточно долго, в самом конце обязательно приятно обжигая пальцы своим теплом. Скидывает свой пуховик на небольшую вешалку в углу палаты и подходит поближе, усаживаясь на край больничной койки, да мягко тянется вперед, привычно пеленая Попова в уютные объятья. Парень осторожно укладывает руки на чужую спину, поглаживая кончиками пальцев выпирающие лопатки, а сам чувствует, как ткань его футболки сжимают в кулаках в области поясницы. — Я не хочу праздновать Новый год тут… Один… — тихий шепот обжигает кожу и Шастун машинально размыкает руки, подаваясь чуть назад. Он заглядывает в лицо друга, долго просто смотрит, не решаясь что-либо сказать, и подробно разбирает все «за» и «против» насчет вспыхнувшей в голове идеи. — Мало того, что и так нога под этим гипсом ужасно чешется, так еще и праздники тут справлять. Хуже не придумать. — Если хочешь, я могу побыть с тобой, — на одном дыхании и с пристальным взглядом глаза в глаза. — В плане? — Арсений теряется. Он, вроде, понимает, о чем говорит Антон, но почему-то принять это не получается. Пазл в голове не складывается до конца, будто для полной картины не хватает одной единственной детальки. Попов робко касается ладони Шастуна, что теперь покоится на поломанной ноге парня, — на белом гипсе красуется смайлик и короткая надпись «здесь был Антон Андреич», выведенные черной ручкой, — и продолжает смотреть так… преданно? Будто боится услышать в ответ, что друг совсем не то имел в виду, он все неправильно понял и все по стандартному сценарию, как чаще всего бывает в подобных ситуациях. — В плане того, что я могу отпраздновать с тобой Новый год прямо тут, — Антон отступать не намерен. Он уже ляпнул, уже дал надежду и по новой успокаивать тысячу бабочек в собственном животе вовсе не намерен. — Нет, ну а что? Дома меня все равно никто не ждет, я уже второй год буду в одиночестве жевать салаты и попивать шампанское под речь президента. Потом салюты и можно идти спать часа в два ночи. Не думаю, что мой Новый год станет хуже, если я его проведу с тобой. Даже если это будет в больнице, все равно лучше, чем в полном одиночестве. — А почему второй год один? С девушкой расстался? — врать не будем, Арсений прекрасно знает, почему цепляется именно за эту деталь, почему она так сильно его интересует и почему тепло чужой руки под узловатыми пальцами ощущается так остро. Антон же смотрит на него, как на дебила, не иначе. Эти складочки на лбу, поднятая бровь, слегка скривленные в легкой ухмылке губы о многом говорят. Они друг друга выучили, как стих Пушкина «У лукоморья дуб зеленый» в пятом классе. — Прости, наверное, не мое дело. — Смешной ты. У меня девушек не было-то никогда. То есть, я влюблялся, было дело, но до отношений никогда не доходило… — С парнем? Ну, расстался, в этом смысле, — Попов перебивает, не дослушивая ответ Шастуна до конца. Но далеко не это выбивает второго из колеи, а то, что именно товарищ решил уточнить. Только отступать уже банально нет смысла, раз уж шарманку полным ходом завел. Антон набирает побольше воздуха в легкие, расслабляет лицо, на котором брови резко взлетели вверх еще пару мгновений назад. — Арс, я просто от родителей почти два года назад съехал, ибо они в Воронеже живут, а мне здесь, в Москве, учиться нужно, — не упрекает, не злится, просто спокойно говорит то, что и планировал, легко поглаживая костяшки Поповской руки, дабы успокоить. — Я тоже уже давно один праздную и правда буду рад, если ты сможешь приехать ко мне в новогоднюю ночь, — они улыбаются друг другу осторожно, одними уголками губ, Антон кивает пару раз, тем самым, как минимум для себя давая обещание, что обязательно приедет, а Арсению в груди зажигает очередную надежду на чудо. Но в этот раз теплое такое, новогоднее чудо. Принесенную Шастуном елку они распаковывают вместе и ставят на небольшую тумбочку возле койки Попова. Наряжать ее приходится в ускоренном темпе, ведь время сильно поджимает, а снаружи прямо под дверью начинает маячить фигура какой-то медсестры. Парни хихикают, вместе представляя, что они на каком-то секретном задании и сейчас им предстоит за пару секунд успеть разминировать бомбу, иначе все здание окажется в воздухе, а сами студенты так и не сумеют отметить Новый год вместе. К слову, данное решение о совместном проведении праздника дает некий толчок для обоих. В голове сразу же появляются огромные сугробы мыслей, а щеки заливаются багрянцем — каждый замечает это друг в друге, но спросить не решаются, зачем нос не в свои дела совать. Хотя очень даже в стиле Попова получилось бы, правда? Об итогах недавнего разговора никто пока не думает, даже не осознавая, что в момент сумели узнать главные загадки, о коих так давно размышляли ночами, зарываясь лицом в подушку, да представляя вместо нее родную мерно вздымающуюся грудь. Антон уходит быстро. Он буквально испаряется, даже не обняв на прощание. Арсений внимание на этом не заостряет, все же парень и без того кое-как сумел пробиться к нему сегодня, а задерживаться уж слишком долго было бы полной наглостью. Вообще, Попов вряд ли имеет право возмущаться, ведь Шастун… просто так пришел к нему? В который раз навестил, так еще и елку притащил с собой? До сих пор является единственным, кто относится к нему настолько тепло? И еще огромная куча, и маленький снежок мыслей, которые без стука врываются в голову. Антону думать конкретно про Арсения пока что некогда. Его мысли забиты планом по проникновению в палату однокурсника в новогоднюю ночь и на данный момент, когда он уже стоит около кабинета главврача, вариант появляется лишь один. Флирт со стороны Ирины Викторовны стал слишком очевидным фактом после сегодняшнего вечернего разговора около стойки регистрации, поэтому Шастун решает воспользоваться такой заинтересованностью женщины в нем, скажем, попытавшись попросту подлизаться. Никаких плохих мыслей, лишь небольшая выгода для себя и любимого человека. Пользоваться чужой добротой, конечно, не шибко хороший поступок и студент сам себя за это еще осудит пару раз дома, но другого варианта в дурной головешке не находится. — Можно? — он осторожно приоткрывает дверь и замечает невысокий силуэт врача, что стоит перед зеркалом в аккуратном пальто, на высоких каблуках и с какой-то странной лепешкой на голове, — как на самом деле называется головной убор, абсолютно не важно в данной ситуации. — Антон? Да, заходи, конечно. Для тебя у меня всегда найдется минутка, — улыбка расползается по лицу женщины, а парень только и может, что слегка криво приподнимать уголки пухлых губ, внимательно изучая кабинет. Вдох-выдох. Все в порядке, он ведь ничего незаконного он не делает, просто применит свою вызубренную схему подлизывания, которая возникла у него еще в школьные годы. Учился Антон хорошо, но нужно же было как-то поддерживать нейтральные отношения с безумно вредными учительницами. — Чудесно! Ирина Викторовна, я к Вам с одним вопросиком пришел, но сперва не могу подметить, как же прекрасно вы выглядите сегодня. Маникюр, к слову, тоже, заметил еще тогда, возле Оксаны, но был так очарован Вашим чудесным смехом, что совершенно забыл о нем сказать хоть слово, — врач мягко сводит брови и отводит взгляд в сторону, продолжая улыбаться. — Тебе чего надо-то, Шастун? — обрывает того женщина, подходя чуть ближе и глядя теперь точно в глаза. Запланированной неловкости на чужом лице не видать от слова совсем, как и легкого покраснения слегка пухлых щек, что присутствовало утром. — Ну говори давай, понимаю же, что ты задумал чего. — Пустите в новогоднюю ночь к Арсению? Мы хотим вместе отпраздновать… — стратег из Антона херовый, скрывать не стоит, да и поддается чужому напору он также как-то слишком быстро. Может, проблема в усталости или желании поскорее оказаться дома, так что долго ломать комедию не получается, а может, это Попов его окрылил своим чудесным сонным видом настолько сильно, что строить глазки, пусть и для их совместной выгоды, совершенно не выходит. А еще учительницы в школе никогда ничего не вставляли между его слов, просто сидели засыпанные комплиментами и также молча ставили пять, приговаривая, какой Шастун чудесный парень. — Можно-можно, все же в Новый год мечты должны сбываться, так ведь? — В яблочко, Ирина Викторовна! Абсолютно верно все, спасибо большое, — на эмоциях Антон благодарит женщину уж шибко искренне, вылетая из ее кабинета пулей и сразу спеша на остановку — последний автобус вот-вот уедет, а на такси денег, как и стоило ожидать, в кармане так и не появилось. Антон <3 все в силе, 31 я у тебя, я договорился с иркой!!!! Шастун плюхается на свободное место в общественном транспорте и тут же пишет Арсению, после чего лезет в заметки. Там, среди тысячи длинных высказываний о своих переживаниях и проблемах в жизни, он находит нужную запись про любимый алкоголь друга. Как-то они вдвоем играли в лайтовую версию «Правда или действие», тогда Антон и выведал все предпочтения Попова и в еде, и в напитках, узнал даже, на каком боку тот больше любит спать, прикидывая смогут ли они усыпать в позе большой и маленькой ложечки, если судьба смилуется и сведет их вместе в один прекрасный день. Вы только не подумайте, Антон не то чтобы слишком чокнутый, поэтому ведет некую «анкету» про Арсения. Просто так уж вышло, что с памятью у него не очень хорошо, а забыть любимую шоколадку от «Риттер спорт» и писать с этим вопросом Попову было бы как-то совсем некрасиво с его стороны. Поэтому только этими записями Шастун и спасается, рассматривая меню различных ресторанов Москвы. Но в итоге останавливается на старом добром Макдональдсе, а после вообще решает, что явно дешевле будет купить немного продуктов да выпивку в обычном супермаркете и сварганить что-нибудь самостоятельно.

бАрсик

С Ириной Викторовной? Каким образом, боюсь спросить)

Антон <3 а ты не бойся никогда ничего и просто спроси)

бАрсик

???

Антон <3 31 может быть расскажу, пока что это останется для тебя тайной. я, кстати, уже въехал в тоннель, все, до 31! доброй ночи заранее, отдыхай, арс) «Какой нахрен тоннель», — синхронно думают парни, находясь уже в разных частях огромного города. На улице сильно стемнело, город погрузился в некий ночной покой, а люди в автобусе сегодня на удивление спокойные. Никто Шастуна с места не подрывает, не орут чужие дети на задних сидениях, водитель не гонит вперед как можно быстрее, заставляя пассажиров подпрыгивать на своих места и набивать очередную шишку прямо на заднице. Последнему пункту Антон рад больше всех, ведь его тощая пятая точка, и без того похожая на два блина, наконец-то смогла отдохнуть. Парню даже удается ненадолго задремать, рассматривая какие-то совершенно непривычные сны, которые раньше он не встречал. Снились ему всегда примерно одинаковые сюжеты, картинки, персонажи, но, что важно, всегда выдуманные, явно не имея никакую связь с действительностью. А тут резко Арсений перед глазами. Смешной еще такой, в костюме Деда Мороза, с длинной белой бородой и забавными, совсем неподходящими, масенькими очками на носу. Кажется, он больше похож на неумелого косплеера, у которого не слишком много опыта в том деле, коим юноша занимается. Ну, или хотя бы пытается. Но Шастун все равно хохочет во весь голос, щиплет за подкрашенные румянами щечки, целует осторожно в кончик носика-кнопки и в крепкие объятья сгребает. А тот бороду стягивает с лица, спрашивает понравился ли Антону его костюм и приглашает за стол. Нога у Попова здоровая в этой сказке и не в больнице они вовсе. Все вокруг в принципе странно выглядит, даже сам Арсений кажется… старше своих лет? Зеленый взгляд тут же мечется по комнатушке какой-то уютной квартиры, находит висящий на стене календарь и внимательно изучает год в уголке белой бумаги. — Ты чего застыл, дорогой? — Шастуна в жар бросает от обращения. Он в секунду оказывается перед уже сидящим на диване Поповым и чувствует, как от преданных голубых глаз в лужу растекается. — Повтори, как ты меня назвал? — как-то слишком сбито и даже для самого себя непривычно хрипло выдает парень, все еще удерживая в голове мысль, что это лишь сон, самый обыкновенный, но от этого не менее прекрасный и волшебный сон, и просыпаться сейчас совсем не хочется. — Дорогой? Не нравится? Я могу перестать, если тебе некомфортно, просто раньше ты был не… — до конца Антон не дослушивает. Он прикрывает веки, смотря из-под ресниц, что придает некий интим наступающему моменту, а затем целует мягко. В щеку. Оставляет невесомое касание, лыбится и усаживается рядом, приступая к любимому оливье и бутербродам с красной икрой. Неправильно это. Шастун и сам понимает, что без особых проблем мог бы сейчас поцеловать Арсения по-настоящему. Пусть и во сне, но это уже что-то выше собственных фантазий, в которых образ Попова проявить сложно и приходится приложить достаточно много усилий. Но Антон не хочет отбирать у себя первый поцелуй с возлюбленным во сне. Хочется почувствовать все в реальности, ощутить сбитое дыхание рядом, касания теплых пальцев, неловкость и робкое прикосновения своих губ к родным напротив. Антон, кстати, точно представить не может, как целоваться с Арсением. И тут дело не в отсутствии опыта или просто страхе пред чем-то совершенно новым и давно желанным, а в том, что Шастун понятия не имеет, как Попову нравится. Любит ли он кусаться и как относится к подобным действиям в свою сторону? Предпочитает закрывать глаза или оставлять чуть приоткрытыми, чтобы картинки в памяти закрепить? Стоит ли Антону жевать жвачку перед поцелуем или тот не слишком брезглив в этом плане? Шастун то целуется… своеобразно. Он любит руками по чужому телу гулять, любит в глаза смотреть и улыбаться прямиком в поцелуй, любит кончиками пальцев низ живота оглаживать, вызывая в том маленьких бабочек и приятное тепло, что с волшебной легкостью по венам разливается, смешиваясь с кровью. И кусаться ему нравится, и язык использовать тоже, и чередовать длинный, глубокий поцелуй с короткими, еле ощутимыми, что он веснушками рассыпает по всему лицу. А у Попова веснушки на плечах есть. Антон видел их лишь пару раз, в раздевалке перед физкультурой на первом курсе, и уже тогда осознал, что Арсений на себе целое звездное небо с тысячей различных созвездий носит. Они аккуратно очерчивают выпирающие ключицы, ползут кривой линией к спине, захватывают парочку позвонков, шею и заканчиваются аж у самих лопаток, чем-то схожих с маленькими крылышками ангелочка. Еще никогда небо не было так близко даже для, казалось бы, двухметрового Шастуна. Правда ведь, ты протяни руку и коснуться сможешь, огладить каждую звездочку — родинки и веснушки все те же. Ему бы закрепить их в памяти и целую картину посвятить, изобразить максимально чувственно, все эмоции вложить и следом в рамочку вставить, да на стену повесить перед кроватью, чтобы глазеть перед сном и любоваться красотой. Рисовать, правда, Антон совсем не умеет, его уровень заканчивается на письках, что еще в школе они с друзьями рисовали корректором под партой. И, если уж совсем честно говорить, картину эту хочется не на бумаге иметь. Хочется под боком тихое сопение слышать, чувствовать тепло родного, нежного человека и рассматривать, соединять пальцами созвездия прямо на его коже. Просыпается Шастун от грубых толчков в плечо, что резко вырывают из такой невероятной атмосферы его прекрасного сна, который он обязательно запишет в заметки и закрепит, перечитывать будет постоянно, каждое утро, день и вечер. В автобусе пусто, лишь какой-то незнакомый мужчина стоит рядом и твердит, что они приехали. Как оказалось, проспал Антон аж до самой конечной остановки и теперь ненавидит весь мир, будучи вынужденным шагать несколько километров до дома пешком. Еще и на улице по ощущениям минус сто, хотя прогноз погоды твердит о нулевой температуре воздуха. Все, что остается парню, это прятать нос под маской, руки в карманах и, кое-как перебирая онемевшими ногами по сугробам, спешить в квартиру.

***

Пять дней, что оставались до такого важного и волшебного праздника, пролетели почти незаметно. У многих подобное происходит из-за предновогодней суеты, когда даже секунды на то, чтобы вздохнуть нет, ты лишь носишься из магазина в магазин, покупая то еду для праздничного стола, то подарки родным, то доделывая все важные дела, дабы начать новый год без каких-либо долгов и прочего. Вот и Антон находится в такой ситуации, только бегает парень далеко не по магазинам. У него нет возможности рассматривать красивые украшения для дома, тематические свитера и продукты по скидкам, которые ему бы не помешали. Долги. Всему виной те самые долги и преподаватели, решившие, что отдых студентам вовсе не нужен, хлопот у них никаких нет, обязанность только учиться и радоваться жизни. А Шастуну эта жизнь подножку самую настоящую ставит, и он спотыкается, больно падает на асфальт прямо лицом, разбивая нос и рассекая кожу подбородка. Хороший пример получился, да? Ожидание, наверное, что все это использовано в переносном смысле и является попыткой описать полностью убитое состояние парня? Было бы чудесно, только вот в тот же день Антон едет в травматологию зашивать подбородок. Пару раз теряет сознание при виде иглы около своего лица и еще пару дней привыкает к отражению в зеркале, чувствуя невыносимую слабость. Получается, что к учебе и долгам прибавляется вечно тревожащая болячка, а на плечах Шастуна помимо всего этого есть еще и две посменные подработки, приближающаяся квартплата, мысли о покупке еды и алкоголя к празднику, и как же без подарка для Арсения. Последний пункт для него становится от чего-то самым важным и по совместительству самым сложным. Что дарить такому творческому и многогранному человеку с одной стороны предельно ясно, а вот с другой выступают личные интересы, его предпочтения, да какие-то желания. Антон молодец, он узнал про любимые блюда, шоколадки, алкоголь, обычные напитки, а вот какие-либо наметки для подарка совершенно вылетели из головы. Винить парня особо не за что, кто вообще знал, что все так получится и они будут встречать новый и провожать старый года вместе? Правильно, никто. Еще несколько дней назад Шастун и подумать не мог, что окажется в палате у Попова тридцать первого числа хотя бы на минутку, а тут выходит у них целая ночь впереди будет. Ночь… Антон не чокнутый мальчишка в пубертатном периоде своей жизни уже достаточно долго, по его личным меркам, но в голове все равно всплывает пару картинок интимного характера и отголоски пошлых фраз. Но в руки студент берет себя почти мгновенно, и фантазия подсыпает тысячи уютных новогодних сцен, как они с Арсением мило сидят в обнимку на его кушетке, смотрят поздравление Путина в прямом эфире, а затем пьют шампанское на брудершафт и тут же в мыслях привкус кислых оливок на родных губах. Антон планирует поцеловать Попова, наверное. Нет, то есть, у него есть определенные заготовки нужных фраз в голове, все уже вертится на языке и вот-вот норовит соскочить на первого встречного, чтобы узнать, как звучит: не слишком плохо, не слишком слащаво, не слишком… слишком? Он понимает, что как в мечтах не будет, что перед поцелуем стоит спросить разрешения, чтобы не нарушить зону комфорта, и читает еще десятки статей про это, дабы убедить себя, что вопрос никак не сумеет испортить наверняка чудесную атмосферу. Он также ночами вертится около зеркала в ванной, проговаривая свою «речь» и после слушая ее запись на телефоне. Звучит странно и нелепо, но по-другому Шастун просто не умеет, так что в итоге откладывает все эти заготовки в сторону и решает полагаться на свои чувства. А чувств у него хоть лопатой греби. Их даже не просто много, а слишком много, они буквально выливаются из него, как пенка шампанского через край бокала. Мемов с милыми котиками и разными любовными подписями в их с Арсением чате становится несчитанное количество; в тетрадке по истории появляются корявые и совершенно неумелые портреты голубоглазого брюнета, что старается уместиться за красной линией маленьких полей; ночью же уснуть практически невозможно, ведь у Антона в голове джунгли, Попов оказывается то тут, то там, то в классическом костюме, то в милой пижаме и пушистых тапочках, то сидящим за партой в университете, то дома сонный перед зеркалом.

бАрсик

Ты как?? Сильно нагружают?

Арсений пишет Шастуну каждый день перед парами и после них, причем всегда успевает минута в минуту, и Антон грешным делом задумывается о том, а не следит ли тот за временем специально? Вдруг Попов не просто пишет тогда, когда есть время или самому хочется, а именно сидит и выжидает окончания дурацкой математики или истории, а иногда психогенетики, — любимой у обоих парней, к слову, — чтобы написать четыре простых слова, сложенных в два коротких вопросительных предложения? «Да нет, бред какой-то, зачем ему это?», — про себя думает Шастун, не привыкший к заботе со стороны Арсения, которую тот проявлял лишь по праздникам, если говорить откровенно. Правда, Антон вовсе не обижается и взамен до сих пор ничего не требует, но даже солнечных дней в Питере в году больше, чем было заботы со стороны Попова за все время их общения. Шастун правда не винит. Арсений попросту не умеет. Антон <3 все супер! грузят немного, да.. но ничего, прорвемся!!! уже домой, кстати, еду) Антон врет и ему не стыдно. Арсений в больнице лежит, у него нога поломана, зачеты сдавать придется отдельно от всех, что морально сложнее, как сам юноша объяснял другу — зачем ему чужие проблемы и нытье плюсом ко всем свои передрягам? Вот поэтому у Шастуна все хорошо. Он расскажет потом обязательно, что было чуть сложнее, чем он говорил сегодня, и вчера, и позавчера, и все последние недели, но это будет через долгие три месяца, ведь Попову после выздоровления еще и некая реабилитация нужна, ногу разработать спустя столько времени в гипсе. А пока ему предстоит лишь нытье в собственные заметки на телефоне. Впрочем, он уже и привык.

бАрсик

Рад, что все хорошо. Удачной дороги ;)

Антон в конце недели грешным делом надеждой загорается, что Арсений к нему прикипел не только физически, но и морально. Почему-то, отвергаемые еще пару дней назад мысли, прочно заседают в подсознании и начинают свою правоту доказывать, целый импровизированный список ему преподносят и тем самым зажигалкой чиркают около сердца из тысячи спичек. Тогда у Шастуна цепной реакцией вспыхивает не только самый важный и одновременно ненавистный орган где-то под ребрами, но и все тело: от кончиков пальцев ног до самой кудрявой макушки, что Попову одуванчиком всегда казалась. Ну правда ведь, сам Антон вылитый одуванчик! Длинное, вытянутое тело — высокий стебелек, а голова с пушистой, кудрявой шевелюрой — верхушка растения, что сперва ярким желтым цветочком появляется, а затем становится множеством парашутиков белесого цвета. А Арсений скучает. У друга времени попросту не хватает, чтобы кататься через весь город к нему в больницу, а потом еще и обратно домой столько же переться — он понимает прекрасно и ничуть не обижается. Ну, может только капельку, из-за того, что первым пишет всегда лишь он сам и что Антон ни разу ему не позвонил за всю прошедшую неделю. Возможно, эгоистично со стороны младшего так думать, но с появлением Шастуна желание любить и быть любимым в ответ с нуля поднялось до ста. Это сперва пугало, заставляло ночами не спать, сидя в раздумьях вроде: «Да какого хера ты со мной делаешь-то?», — пугаться учащенного биения сердца и странного тепла внутри, когда в мыслях всплывал он. Антон с Поповым познакомился, когда тот лишь принимал заботу и ничего не давал в ответ, проще говоря, пользовался, а сейчас все изменилось. Только вот не до одного, не до второго пока не дошло, что подобное обсуждать нужно словами через рот, а не делать какие-либо выводы из странных сообщений, собственных предчувствий и прочего. Они будто играют в «Поле чудес»: тыкают пальцем в небо, выбирают букву, что первая в голову пришла и просто ждут, что для них ее кто-то другой раскроет, а дальше и легче будет. Но мы не в игре, нет никаких букв на синем фоне, нет заветного: «Крутите барабан», — нет и сектора приза у них. Сектор газа на шумной вечеринке у соседей Антона есть, а про приз никто никогда не заикался. Обвинять некого. Они друг другу никакие клятвы не давали и даже вечную крепкую дружбу не обещали, ведь это обоим казалось таким странным. Что уж, до сих пор кажется, но сейчас так сильно хочется за что-нибудь зацепиться, обрести хотя бы мысленный покой на одну жалкую ночь, а не сидеть на нервах, не понимая, чего ожидать от завтрашнего дня. Оба счастливы за то, что имеют сейчас, но в то же время слишком сильно бояться потерять все, что имеют, потерять себя… Потерять друг друга. Ночь у обоих выходит жутко неспокойная. У Антона соседи до самого утра не унимаются, лишь прибавляют громкость музыки и прибавляют, орут во всю глотку и, по всей видимости, трахаются да дерутся прямо за стенкой. Спинка чужой кровати ритмично бьется об стену и Шастун старательно закрывает уши руками, подушкой, кутается с головой в одеяло, но все без толку, ничего не помогает уйти от отвратительных стонов какой-то девушки и пыхтения соседа средних лет. В какой-то момент парню даже мерещится, что все это он слышит прямиком около себя, буквально в паре сантиметров, но никак не за, пусть и «картонной», да все же стеной. Он вскакивает с кровати резко, ощущая, как по лбу катится пару капелек пота и быстрым шагом направляется на кухню — куда угодно, лишь бы подальше от этого мракобесия. Разбираться сил попросту нет, как и вновь пытаться доказать тупоголовому «богачу» свою правоту, — сталкивались они как-то раз около его Мерседеса. Тот тогда скандал устроил просто из-за того, что Антон случайно задел дверь его машины рюкзаком, хотя автомобилю хоть бы хны, целый и невредимый остался, даже царапинки на нем не было. В общем, воспоминания о соседе не шибко сладкие, а рубит парня жестко, вот-вот грохнется прямиком на холодную плитку на кухне, больно приложившись виском к углу нижнего шкафчика, что под раковиной. Снова стук об стену, снова громкий стон и пару матов в ответ, после чего все стихает. — Ну наконец-то ты кончил, еблан, — зло проговаривает себе под нос, запивая таблетку снотворного фильтрованной водой и направляется обратно в комнату, надеясь хотя бы теперь спокойно уснуть. Впрочем, выбора или наоборот каких-то обстоятельств, которые смогут помешать его сну уже нет — лекарство подействует спустя минут пятнадцать, нужно просто потерпеть еще чуть-чуть громкой музыки и спокойно уснуть. Телефон вибрирует на прикроватной тумбочке, когда Шастун заваливается на кровать и кутается в одеяло, сгибая ноги в коленях, дабы пятки с «прогулки» забрать. Почему парень так странно это действие называет — объяснить в то же время и легко, и сложно. Мама все детство говорила, чтобы маленький Антоша «выводил ножки на прогулку», подразумевая под этим вытаскивание ступней из-под одеяла, дабы надеть своему чаду носочки. Так уж вышло, что зимой из-за очень старых окон все продувалось и сквозило, поэтому даже во время сна Шастуна младшего одевали во вполне теплую пижаму с шерстяными носочками. А сейчас данное выражение студент использует чисто из-за некой привычке, да и на душе как-то приятно становится в такие моменты. Вспоминает пусть и местами тяжелое, но по большей части беззаботное детство. Тем не менее Антон считает, что попросту не имеет права как-либо жаловаться на свое детство. У него язык не повернется назвать его плохим, ведь таковым оно и не было. Может, только местами сложным из-за нехватки денег и уже ближе к подростковому возрасту из-за развода родителей. Не последнюю роль сыграло и появления отчима. Точнее нового родственника, пусть и не кровного, — он «отчимом» его называть не особо любит, ведь у слова будто приевшийся намертво негативный подтекст, а у них с новым возлюбленным матери отношения были прекрасные, не иначе. Да, после ухода отца его не хило помотало, и курить он начал, но это пустяками спустя столько времени кажется. Пережил, перетерпел, переболело — хоть сейчас и одна соленая слеза пробивается наружу, быстро скатываясь на подушку. К тому же с папой они остались в теплых отношениях, до сих пор часто общаются и иногда даже видятся, — чаще, конечно, по каким-то вопросам по поводу учебы или квартиры, когда мама помочь не может, но не суть, Шастуна и это вполне устраивает. Хоть не оборвали связь насовсем и на том спасибо огромное. Курить парень, к слову, в итоге бросил, ничуть об этом не жалеет и начинать снова не планирует. Кажется, он сигарету в рот готов взять лишь в одном случае: попробовать цыганочку с Арсением. Все, Попов — единственное и вечное исключение из его правил.

бАрсик

Надеюсь, ты добрался домой без происшествий и уже ложишься спать)

Пишу, чтобы пожелать спокойной ночи.

И сладких снов!!!

До завтра, получается..)

Яркий экран слепит и без того сонного Антона, заставляя его плюсом ко всему прикрывать и так слипающиеся глазенки, дабы не остаться совсем без зрения. Если свет в конце туннеля выглядит примерно так, то Шастун наотрез отказывается его видеть когда-либо, ощущения просто ужасные. И даже нежность, что разливается в груди от сообщений Арсения, никак не спасает ситуацию. Да и сил у него отвечать нет, он просто любуется минутку, — уменьшает яркость на минимум и все равно чувствует, как глаза вот-вот выпадут из орбит, — после отставляя телефон в сторону, на свое место, и усыпая почти сразу же. Снотворное помогло на ура. Попов долго пялится на свои сообщения, когда замечает простое «Прочитано», сверху под именем и аватаркой Антона «Был(-а) в сети недавно» и отсутствие какого-либо ответа хотя бы на одно из тех смс, что настрочил Арсений. Студент не знает, что и думать, не было еще таких моментов, когда друг бы вот так оставлял его в игноре. Да, он мог просто не прочитать сообщение, когда появлялся в сети, но это другое совсем. Здесь то он просмотрел, подождал какое-то время и только потом вышел, оставив Попова один на один со своими мыслями. А мысли там кошмар, какие неспокойные. Парень места себе не находит и уснуть не может аж до самого рассвета. Все думает о том, что сделал или сказал не так, чем задеть мог, если вообще мог. Говоря простыми словами, накручивает он себя по максимуму. Допускает мысли, что у Антона просто не было настроения или тот устал сильно, но от этого спокойнее не становится. Товарищ ведь убеждал его, что все хорошо, что справляется, а тут вдруг выходит все наоборот? Что-то не сходятся у Арсения пазлы в голове, детальки разные совсем и соединить их на самом деле нереально, здесь не в руках из одного места дело. Сон приходит в самый крайний момент, когда организм уже попросту не выдерживает накативших переживаний, а сердце не может качать кровь настолько быстро и часто. Руки подрагивают какое-то время даже после погружения в глубокий сон, да и с пальцами на здоровой ноге примерно та же история. Кажется, у Арсения даже температура подскакивает из-за тревожного состояния и плохих мыслей. Правильно, никто из них все еще мысли эти читать не умеет, у обоих чувств выше крыше, они люди, им свойственно переживать за близких и родных… И насколько было бы проще, расскажи они друг другу об этом всем, но, увы, не было у них подобных разговоров никогда. Таких серьезных и важных не было. Но все ведь еще впереди, да? «Нихуя не впереди, все здесь и сейчас. А, может быть, вообще вчера, прошло и не задело?», — хотелось, чтобы кто-то из парней вспомнил эти достаточно правдивые строчки, но сейчас оба спят. Не сладко, не спокойно, но спят. Утро вечера мудренее.

***

Тридцать первого декабря Антон остается дома. Решение прогулять крайние пары перед небольшими «каникулами» дается сложно, ведь, что сами пропуски, что факт, пусть небольшого количества, но все же упущенного материала, не имеет ни малейшего шанса на нейтральный, а уж тем более позитивный исход. Но иначе Шастун попросту не успеет сделать все свои дела, запланированные на сегодняшний день. Как вы понимаете, выбирать пришлось между учебой и Арсением, а тут, кажется, изначально ответ был очевиден, все приоритеты парень еще в прошлом году расставил, в этом же лишь уверенно закрепив в собственном подсознании. В планах сегодня объездить около пяти важных точек и, к огромному сожалению, а также геморрою Антона, все они находятся в разных частях города. Денег на такси за прошедшие дни так и не появилось, он все еще бедный студент, живущий на крохотную стипендию и отложивший всю полученную на подработках зарплату на подарок для друга, — если быть точнее, возлюбленного, — да хотя бы какой-то праздничный стол. С Поповым последний пункт он даже не обсуждает, знает, что однокурсник будет отнекиваться обязательно и наверняка предложит заплатить хотя бы половину от всей суммы. И что врать-то? Шастуну очень хотелось снова удивить Арсения. Снова увидеть в родных голубых глазах яркие искры и детский восторг, как тогда, с елкой. О подарках друг для друга они все же не списывались и не договаривались. Антон до последнего не знал, что подарить этому чересчур творческому человеку, чтобы и не проебаться с «повторкой», и не остаться в дураках, подарив что-то совершенно бесполезное. Сам ведь парень слишком далек от высокого искусства, походов в галереи, на выставки и всего прочего. Бывал пару раз с товарищем — не понравилось от слова совсем. Да и внешне по Шастуну видно, что искусство его явно не переполняет где-то внутри, если по подобным факторам вообще можно делать какие-либо выводы. Просто Антон, он... Какой-то не такой, как надо. Вот звучит банально и шаблонно, вы скажете даже, что общество уже давно начало отходить от подобных понятий, но это не отменяет личные ощущения студента. Он неуклюжий, вечно где-то стукнется, что-то рукой, не дай Бог, зацепит, споткнется об собственную же ногу, так еще и приземлиться максимально неудачно. Боится он всего и достаточно брезгливым человеком является. У него свои фобии есть и какие-то травмы из детства, закрепившиеся за ним и по сей день — приросли намертво. Шастуна статуи пугают, реалистичные портреты и картины, смысл которых он не понимает, поэтому трактует как нечто негативное, будто на автомате. Ему бы взять старую мыльницу, пойти вечером в парк и пофотографировать прохожих, горящие яркими огнями фонари и различные гирлянды города, природу, даже простые дорожные знаки и светофоры иногда вызывают такое вдохновение, что словами не описать, только снимками. Шастун видит красоту во всем: в мелочах, в чем-то, что он любит всей душой, в собственном бардаке дома и, разумеется, в Попове. Антон тот, о ком говорят «простыми» словами, понятными даже первокласснику, при этом все они наполнены волшебством и любовью. Арсения сложным назвать тоже не получится, как и вычурным, «дорогим», привередливым — нет, он просто другой. Они просто разные и просто живут в собственных мирах, что каким-то невероятным образом сумели сплестись между собой. Попов ведь любит все то же, ему бы такой же набор в руки, да пустить в свободный путь, он вам всю Москву обойдет и не один раз, кругов семь намотает, постоянно замечая новые и новые детали. Арсений отличается как раз тем, что, в отличие от однокурсника, понимает высокое искусство. Юноша видит нечто прекрасное в «Черном квадрате» Малевича, взгляд оторвать не может от статуй античности, а также увлекается изучением различных эпох, направлений, истории, да влиянием искусства на людей, окружающий мир. Для обоих уместное, красивое граффити на стене — что-то захватывающее дух, но лишь один из них прогуляет пары, посещая близлежащий музей. Они слишком разные и в то же время одинаковые, как две капли воды. Трель телефонного звонка разрезает тишину в небольшом помещении, а собеседник Антона резко дергается, чуть не роняя фотоаппарат на пол, что в ином случае понесло бы за собой необратимые последствия. Все, что остается Шастуну — молиться с надеждой не увидеть любимое имя на экране, но, увы, в Бога он все еще не верит, а молитва без веры, видимо, особого смысла в себе не несет, так как вызов поступает от абонента, записанного таким родным «бАрсик». — Антон? — голос у Попова слегка хриплый и заметно встревоженный, на что старший сразу обращает внимание и делает некую пометку в голове. — Да? Арс, что-то случилось? — парень звонит редко, даже, так сказать, в самых крайних случаях, когда Шастун нужен ему безумно срочно и дело не имеет право ждать, поэтому вопрос вполне логичный. — Нет, ничего. Ты просто на сообщения не отвечал, вот я и подумал сразу набрать тебя, не более. Узнать хотел, точно ли в силе наша сегодняшняя встреча? Сам понимаешь, если ты придешь, то мне нужно хоть как-то привести себя в порядок, а это не так просто в моем положении и не хотелось бы в последний момент узнать, что все это в пустую… — Все в силе, не сомневайся даже, я буду! Ты только сильно не наряжайся, хорошо? У нас все-таки просто Новый год, а не свадьба, — трубку кладет сразу же, после своего ответа. Он не хочет знать реакцию Арсения на свои слова, точно не сейчас, не в эту секунду, не по телефону. Да и время поджимает, его ждут, а задерживать не хочется ни человека — вдруг какие дела есть, праздник на носу, ни самого себя — день распланирован буквально поминутно и впереди еще дорога до дома, затем в ТЦ, закупка едой и снова дорога, но теперь в больницу, к своему принцу на белом коне (койку Попова ведь можно назвать конем?). Арсений слышит тихие гудки и сам не замечает, как отбрасывает телефон на другой край своего спального места, зарываясь лицом в сухие, чуть шершавые ладони. Щеки загораются ярко-алым цветом, наливаются как сочные молодильные яблочки в сказках, а в ушах продолжает эхом отзываться сказанная Антоном фраза. Свадьба… Какой кошмар, Попов же так много раз задумывался о том, что было бы, если они с Шастуном вступили в отношения и спустя какое-то время тот сделал ему предложение руки и сердца, или, может, просто подарил парные помолвочные кольца с красивым, аккуратным камнем посередине. Он уверен, что после такого и на секунду не мог бы взгляд от их переплетенных между собой пальцев отвести. Странно? Возможно. Наивно? Да, ответил бы Арсений еще десять минут назад. Наивно? Нет, ответит Арсений, кто, поддавшись эмоциям, все же решил позвонить Шастуну и просто услышать его голос, тем самым убедившись, что он нигде не напортачил, а парень всего лишь занят подготовкой к празднику, поэтому и не отвечает на сообщения. Попову и самому непривычно от такой повышенной тревожности за кого-то. Он и подумать не мог, что двухметровый, кудрявый и до бабочек в животе харизматичный однокурсник сможет вызвать в нем такую огромную бурю эмоций. Будучи с самого детства холодным, привыкшим к тяжелым отношениям в семье, и осознав, что кроме как на себя, ты больше ни на кого не можешь рассчитывать на все сто — Арсению тяжело принять те чувства к Антону, что переполняют его с каждым днем все сильнее и сильнее. А дело же далеко не во влюбленности, это принялось быстро, кризис ориентации был пережит еще в школьные годы. Вся суть в заботе. О Шастуне хочется заботиться. Хочется приносить ему теплые носки, когда он босой шагает утром на балкон с чашкой сладкого черного чая; хочется кутать в теплый плед вечерами и щекотать бока, когда на родном лице не виднеется искренняя кошачья улыбочка до ушей; хочется дать друг другу какие-то прозвища и заменить эти «Арс» и «Антон» на что-то милое, мягкое, пушистое такое, — Попов никогда не отказался бы называть своего возлюбленного «Чеширом», при этом невесомо целуя в висок. Если описывать здесь все, что за чуть больше, чем шесть месяцев накопилось в огромной душе юноши, можно потратить года, а то и десятилетия, настолько резко его накрыло огромными волнами тепла и любви. А ведь когда-то эти волны чужды были, пугали до чертиков. Но с ним их получилось приручить. Он и самого Арсения, — раньше свободного уличного кота, что влезает в драки за свою территорию, — приручил, напоил чистой водой и накормил вкусно, после не забыв почесать животик, приговаривая: «Какой чудесный, вот так, нравится, да? Я тебя с собой заберу, будешь у меня жить!». И он забрал. Не в дом, а в местечко куда лучше – свой мирок. Запустил этого зверька к себе, показал, что бывает и по-другому, бывает почти как в сказке, и, получается, не врали незнакомцы, когда под чужими окнами кричали о чистой любви. Бывает и она, теперь дворовой кот по имени Арсений в этом убедился на собственном опыте. Теперь он домашний, теперь он его, пусть сам и не подозревает. Коты говорить по-человечески не умеют. Люди кошачий язык не понимают. Но Попов выучил и больше молчать не собирается. Расскажет. Антон по магазинам носится как угорелый, будто ему реактивный двигатель прямо в задницу запихнули, ведь без этого, кажется, попросту не получилось бы ничего. Взгляд то и дело врезается в небольшой циферблат массивных наручных часов, где стрелки буквально кричат вовсю о том, что вот-вот, что времени осталось совсем мало и хорошо бы уже ожидать такси около ТЦ, надеясь на скорое прибытие машины. Но сейчас все иначе. Осознание, что на закупку стоило бы поехать хотя бы за пару дней до Нового года приходит в момент, когда Шастун врезается в километровую очередь около одной из касс супермаркета. В руках у него всего-ничего: бутылка вина, буханка хлеба, банка красной икры, несколько видов сыра, в которых он не разбирается, но по просьбе Арсения купил несколько, да еще парочка продуктов. Выбегает же из магазина студент ровно в десять вечера, сразу направляясь к небольшой лавке с подарочными упаковками. Протягивает, точнее чуть ли не роняет из-за дрожащих от нервов рук, женщине в возрасте небольшую коробочку и умоляет запаковать все как можно быстрее, ведь на кону буквально вся его жизнь. Антон не простит себе, если опоздает. Он пообещал и не имеет ни малейшего права нарушить это обещание, тем более по собственной вине. Продавщица бросает слегка недовольный, вопросительный взгляд, явно оценивая человека, стоящего перед ней. А Шастун возражать не смеет, так как прекрасно понимает, что со стороны выглядит то ли подозрительно, то ли попросту страшно — не зря ведь от него парочку детей шарахнулись на кассе, а маленький шпиц на руках какой-то дамы готов был в прямом смысле разорвать. Не важно, что у песеля ничего бы не вышло, что очевидно, взяв во внимание колоссальную разницу в их размерах. Он красный весь, запыхавшийся и с тяжелым, сбитым дыханием еле как держится на худых ногах. Вечно смотрит на часы, подолгу высчитывая сколько времени у него осталось на все и сколько ему примерно нужно будет ехать, учитывая весьма ожидаемые пробки. Бормочет себе под нос что-то и маску поправляет, натягивая чуть ли не на лоб, потому что та фантомно почти спадает на пол, каким-то чудесным образом слетев с огромных ушей. Сердце у Антона тоже стучит, как ненормальное, кажется даже, что этот стук слышат все, кто стоят хотя бы в метре от него, косясь странно на двухметровую шпалу. В общем, если говорить коротко, то студент выглядит не иначе, чем какой-то торч, кто из магазина выйдет и сразу направится к дружкам за дозой или в кустах под камушками искать закладку. Еще и тремор в руках, волнение, бегающий взгляд, невозможность спокойно на месте стоять. Очевидно, что иных мыслей у людей, которые его не знают от слова совсем, быть и не может. Неприятно, конечно, такое первое впечатление производить, но Шастун клал огромный болт на всех этих незнакомцев, ведь видятся они сегодня, а именно сейчас, в первый и последний раз. Да и в принципе на чье-либо мнение о его внешнем виде, парню похуй — он спешит. Ему успеть к любимому надо, ему подвести нельзя и расстроить тем более. В данный момент его ничего, кроме этого, и не волнует. Лучшим вариантом сейчас было бы набрать того самого любимого или хотя бы написать ему, предупредить, что задержаться может, но, разумеется, до Нового года успеет, просто приедет почти под самый бой курантов. Но тратить драгоценные минуты еще и на это не хочется, да и не получится. Антону уже отдают его подарок, завернутый в красивую золотую бумагу и с маленьким, аккуратным бантиком на верхней части коробки. Из уст же сыпятся слова благодарности, женщине протягивают нужную сумму, и парень пропадает тут же, будто его никогда и не было, лишь громкий звон посуды в чужом рюкзаке, — главное, чтобы мамины бокалы, что он стащил из сервиза всего на один вечер, не превратились в стекольную пыль на дне большой торбы, — заставляет бросить взгляд на отдаляющуюся фигуру студента, улыбаясь. Шастуну же улыбаться некогда, он в срочном порядке вызывает себе такси на адрес больницы, ожидая водителя драгоценные пятнадцать минут, после чего запрыгивает в машину, больно приложившись виском об дверь — неуклюжесть явно его стихия. Уже находясь в автомобиле, Антона посещает такое блаженное и нужное как никогда ранее спокойствие. На дорогу есть еще час с запасом, а по скромным расчетам нашего математика со знаниями не выше школьной программы и то, на четыре еще с большой натяжкой, они точно должны успеть. На телефоне водителя Шастун краем глаза замечает балл пробок намного ниже, чем можно было ожидать, что заставляет даже ухмыльнуться слегка, про себя повторяя, какой же он молодец. Арсений ощущает себя псом из фильма «Хатико», который ничего не знает и знать не может, при этом покорно ждет своего хозяина очень долгое время, проходя и дожди, и грозы, и морозы — абсолютно все. И он также верит, что его близкий человек приедет, успеет, сдержит свое слово и вот-вот переступит порог его больничной палаты, весь запыхавшийся, но счастливый просто от того, что смог. Попов, за то время, что Антон вновь не отвечал на его сообщения, успел сделать почти все: накрыл небольшой столик, успешно передвинутый поближе к кровати; нарядился, пусть и скромненько, а также только верх, — ни одни классические брюки из гардероба не налезли на гипс, — тем не менее очень даже презентабельно; нашел решение тому, как скрыть больничные штаны, совершенно неподходящие его образу (ноги были осторожно накрыты красно-зеленым клетчатым пледом, что максимально вписывается в новогоднюю тематику). Он раз пять переспросил у медсестры сможет ли выпить сегодня спиртное, на что ему коротко кивнули, но предупредили, что не более половины бокала, и к слову добавили, что сильно наедаться также не стоит. Арсений и сам не дурак, понимает, что организм, отвыкший от чего-то вредного и приспособившийся к кашам с комочками, без сахара, или котлетам с гречкой на пару, без соли, много привычной ранее еды попросту не выдержит. Облеваться перед Антоном хочется в последнюю очередь, — а вот в первую, хочется скорее получить хотя бы весточку, чтобы знать, что он уже в пути, — поэтому и держать себя в руках особо сложной задачей не окажется. В очередной раз выглядывая в большое окно, Попов видит, как на его глазах улица загорается, окунаясь в теплый свет высоких фонарей, а с неба начинает сыпать мелкими, еле заметными белыми крупинками, будто звезды решили поделиться с людьми волшебством, рассеивая блестящую пыль по всему городу, затем стране, а после и вовсе миру. Арсений окунается в этот прекрасный танец малюсеньких искорок с головой, следит внимательно за каждой, к которой взгляд цепляется. Не он их выбирает, что главное, — они его. Тянут свои незаметные для человеческого взора ручонки и пеленают в объятья, напевая на ухо приятную мелодию, пока твое тело отрывается от земли и тоже уносится в пляс. Во всем этом новогоднем чуде студент не сразу распознает мелодию собственного телефона, вздрагивая, когда в мыслях улавливает привычные, въевшиеся за три года нотки. — Привет! — слегка неловко выпаливает Попов, хватаясь за телефон обеими руками, дабы ненароком не выронить. — Арс, я уже на подъезде, так что жди меня! Я обязательно успею, слышишь? — Антон в трубку чуть-ли не кричит. Зачем? Да кто бы знал. Может, чтобы Арсений его точно услышал, а может, чтобы все свои чувства передать, не скрывая собственную тревожность из-за предстоящего события, которое уже на пятки наступает. — Слышу, родной, слышу, — проговаривает вслух и замирает, затаив дыхание, чтобы не упустить ни один сбитый, взволнованный и больно шокированный вздох Шастуна. В эту секунду два сердца, находясь в десятках километров друг от друга, делают кульбит, легкой дрожью прокатывая тепло по ребрам и пробегая аж до самых замерзших кончиков пальцев. — Хорошо, до встречи, лис, — и лишь тихие гудки врезаются в уши, ведь такой любимый, нежный голос слишком резко пропадает, обещая вернуться уже в реальности, где-то совсем близко, буквально под боком. У Антона весь его боевой настрой вмиг испаряется в тепле черного пуховика, будто впитываясь в шуршащий материал навсегда. Безусловно, он до сих пор горит желанием увидеть Арсения, обнять его, спросить разрешения на поцелуй и действовать уже опираясь на то, какой будет ответ. Полной уверенности в том самом ответе нет, здесь исключительно игра пятьдесят на пятьдесят — пощечина на поцелуй, отказ на взаимность, дружба на отношения. Но бежать уже некуда и некогда. Машина останавливается около главного входа нужной больницы, а водитель называет сумму оплаты, ожидая какой-либо реакции от Шастуна. Ее он получает, заторможено, но хоть как-то, когда в протянутую ладонь пихают парочку немного помятых купюр из кармана джинсов. — Спасибо, до свидания. С наступающим Вас! — напоследок роняет из вежливости и закидывает рюкзак на одно плечо. Долго сверлит большую белую дверь взглядом, считает удары сердца прямиком о ребра, делает несколько глубоких вдохов, — попытка угомонить ту бурю эмоций, что вмиг может вырваться наружу, и тогда вместо улыбки Арсений увидит лишь целый град из соленых слез, — после чего за раз перешагивает три небольшие ступеньки, заходя внутрь помещения с ненавистным запахом свойственным только больницам. Арсений, увлеченный очередным детективом, что был куплен буквально на днях, Антона не замечает, хотя окна его выходят прямиком на главный вход в здание и обзор из них чуть ли не один из лучших. Впрочем, углубляясь во всю атмосферу сюрпризов, а уж тем более в новогодние чудеса — это играет на руку обоим парням. Они встречу, разумеется, ожидают, но вот некоторые ее аспекты каждый в своей собственной голове хранит, не имея ни малейшего представления о том, что из этого всего выйдет и какие мысли посещают возлюбленного. Хотя вышло бы что-то связное, знали бы они все? Нет, точно нет, ведь Попов попросту сошел бы с ума, держа в голове то, что обязательно произошло бы. Им нравится быть одновременно загадками и открытыми книгами друг для друга. Антон с легкостью читает Арсения, тот же с таким же успехом бегает глазами по строчкам в истории Шастуна, но никто из них догадаться не может о каких-либо подробностях, в силах только выдвигать некоторые предположения, про себя расписывая целые страницы, а то и главы разъяснений в попытке все осмыслить. Их можно сравнить с произведениями, главной фишкой которых является «ненадежный рассказчик». Эти двое такие же. С одной стороны, все черным по белому написано, русским языком, простыми словами, без непонятных оборотов разворотов и прочего. С другой стороны: а это ли было на самом деле? Или здесь лишь правда самого рассказчика? Они — ебейшие сюжеты, самые сложные и запутанные из всех тех, что сами вообще когда-то встречали за всю свою жизнь. Хочется копаться, хочется с лупой по страницам бегать, хочется текст ногтем подковырнуть и найти там все недомолвки, реальность, мысли, картинки, которые стояли перед глазами. Сейчас у Шастуна перед глазами лишь размытые двери различных палат и смутные образы пациентов, что идут ему на встречу по коридору. Глаза режет мигающая лампа на потолке, а цветные гирлянды, которые проглядываются через небольшие матовые окна, вот-вот станут причиной потери сознания или падения прямиком на колени. Хотя, если подумать, может его вовсе не какой-то свет до такого довел? Может, проблема (читать как «счастье») в том, что напротив него уже виднеется заветная приоткрытая дверь, из-за которой не слышно и звука. Ни шорохов, ни бубнежа из динамиков телефона или ноутбука, даже привычное тяжелое дыхание Арсения разобрать невозможно, стоя почти вплотную к нужной стене. Он еще около минуты не решается зайти, как дурачок, поправляя то ремень, то натягивая джинсы чуть повыше, то разглаживая воротник белой рубашки, — после чего еще семь раз расстегивает и застегивает обратно первые две пуговицы, не в силах определиться, как лучше (оставляет все же расстегнутой), — то зачесывая кудрявую челку чуть назад, дабы не лезла в глаза. Напоследок считает про себя до десяти и обязательно брызгает какой-то специальной фигнюшкой в рот, чтобы приятно пахло. Последнюю ему втюхала продавщица в аптеки еще около года назад, а он закинул в рюкзак и не парился, пока ее черед не настал сегодня. Перед Поповым же хочется выглядеть хорошо. Он не желает строить из себя черт пойми что, но хотя бы немного красоты данному дню нужно придать, так ведь? Опозориться перед Арсением, еще даже не признавшись ему в своих чувствах — главный кошмар юного студента, влюбленного до легких бабочек в животе и приятного покалывания в сердце. Антон в последний раз собирается с мыслями и, поудобнее подхватив собственную куртку под мышку, с некой осторожностью заглядывает в небольшое помещение, тут же выцепляя настенные часы, что гласят о еще двадцати свободных минутах, после которых начнется новый год, новые события, новые мысли — все, что было раньше вмиг станет прошлогодним. Наверное, лишь чувства в двух не ведающих о взаимности сердцах останутся настоящими и будут такими всегда. Неловкость момента начинает расти в геометрической прогрессии, когда Арсений легко вскидывает голову, отрываясь от своей книжки, и замечает перед собой возлюбленного, что складывает на небольшой стульчик в углу комнатушки свою верхнюю одежду, почему-то игнорируя вешалку. Парни осознают, что нужно что-то сказать, начать хотя бы с приветствия, но тревога захватывает их двоих разом и, кажется, никто вовсе не понимает, что они будут с этим делать, ведь в голове красным цветом бьет одно лишь: «Паника! Паника!». Попов несколько раз открывает рот, дабы вымолвить что-либо, издать какой-то звук, но слова застревают в горле, а с уст срывается тихий вздох. Книгу отставляют в сторону, мягко укладывая на полочку, вслед за чем Арсений попросту тянет руки вперед, смущенно улыбаясь уголками губ. Антон срывается с места в ту же секунду, падая в теплые, крепкие объятья такого важного для себя человека. Им сейчас это нужно, как никогда. Как глоток прохладной воды жарким летним днем, как шерстяной плед холодными февральскими ночами, как долька шоколадки перед важным экзаменом, как спокойный вздох после закрытия сессии, как этот вечер вместе и как все воспоминания, разделенные на двоих. Объятья помогают. Чувствовать себя в любимых руках, ощущать родное дыхание и жар тела близкого человека, утыкаться кончиками носов в изгибы шей друг друга — также помогают. И легкие поглаживания широкими ладонями по спине тоже можно занести в этот список. — Ты сегодня очень красивый. То есть, ты всегда просто прекрасен, но сегодня особенно сильно, — выпаливает Шастун больше неосознанно и из-за резкого наступления блаженного спокойствия, но о словах своих не жалеет и обратно себе не забирает, лишь сильнее сжимая такого малюсенького по ощущениям Попова в своих руках. — Ты тоже, Шаст. Но непривычно видеть тебя в рубашке спустя столько времени… В последний раз ты ведь надевал ее в первый день обучения? — Антон хочет ответить, что тот абсолютно прав, но Арсений тут же продолжает свою речь. — Не суть, тебе в любом случае очень идет, — щеки загораются одновременно, что у первого, что у второго, и, кажется, в их общении еще не было более откровенного момента чем сейчас. Теперь уже наручные часы сообщают о наступающем празднике, так что друг от друга приходится отстраниться, напоследок столкнувшись слегка томными взглядами исподлобья. Шастун в момент оказывается со своим рюкзаком возле импровизированного новогоднего стола, вытаскивая сперва наборчик пластиковой посуды: несколько тарелок, вилок, ножей, — а за ним идут драгоценные бокалы, которые к счастью доехали до больницы в целости и сохранности, теперь украшая их ночь своими маленькими радужными бликами на стенах. Они вместе намазывают хлеб с маслом красной икрой, открывают и насыпают по тарелкам переданное мамой Арсения оливье, а также крабовый салат. На столе следом появляется бутылка шампанского, банка соленых огурчиков и нарезанные сыры с колбасой, что Попов собственноручно выложил в красивый розово-желтый узорчик на еще одной тарелке. Стол готов. Гирлянды под потолком быстро включают нажатием одной кнопки на специальном пультике, елку передвигают чуть поближе, дабы создать максимально уютную, праздничную атмосферу, которую устроить в больнице оказалось чуть сложнее, чем оба студента могли себе предположить. Когда все уже спокойно стоит и ждет своего часа, а именно двенадцать звонких ударов курантов, Шастун аккуратненько приземляется на койку Арсения, отнимая у второго маленький кусочек теплого пледа. В руки укладывается мобильный телефон, на котором Антон со скоростью света находит прямой эфир телеканала «Россия». — У тебя руки дрожат, все в порядке? — Попову тревожно наблюдать за подобной картиной, поэтому он без капли сомнений укладывает телефон себе на колени, а сам хватает лапки Антона в свои теплые ручонки, сжимая чуть и массируя костяшки. Они не смотрят друг другу в глаза, оба взгляда направлены на массивные ладони, совершающие нежные, почти невесомые действия, вроде поглаживаний, смешанных с короткими царапками. Именно в этот момент в груди Шастуна что-то зажигается. Будто наконец-то малюсенькая искорка смогла добраться до хвороста и превратилась в целый костер, в огромное, высокое пламя, что языками своими играет, да потрескивает тихонечко. Оно освещает путь вдоль темного леса и Антону уже совершенно не страшно идти вглубь, его уже не пугает темнота и неизвестность, ведь их разогнал огонь. Огонь, который дал ему Арсений. Кто он в его сказке? Лесной житель? Дух леса? Проходящий мимо грибник? Самый настоящий лесник? Или загадочный незнакомец, от которого не знаешь, что ожидать? Все не то. Все совсем другое, чужое до ужаса в глазах и тремора в замерзших руках. Но кто же он тогда? Он — смысл. Смысл жизни, смысл существования, смысл продолжения упорного пути к своей цели, смысл веры в свои возможности. Он тот, кто однажды собрал всю свою волю в кулак, кто, не умея поддерживать, просто взял и сказал: «Попытка не пытка, Антох! Ты просто попробуй, никто ведь тебя палками бить не будет, если не получится. А ты в свою очередь будешь точно знать, что не упустил шанс!». Антон ведь как сейчас этот день помнит. Ситуация такая не важная была, мелкая ссора с сестрой, но загоны взяли над ним вверх, поэтому он сидел после пар на крыльце и пялил в одну точку, допивая Американо, который так сильно ненавидел, — он в принципе кофе не любит в отличие от истинного кофемана Арсения Сергеевича. Попов тогда неожиданно рядом оказался и как-то слово за слово, да вывалил Шастун на него все свои переживания. А это Чудо сказал такое в ответ, еще и обнял крепко-крепко, уверяя, что все будет в порядке. Не соврал. Было. Но сейчас не об этом. Антон данную фразу случайно вспоминает, она сохранилась давно где-то на подкорке сознания, вот и всплыла сейчас, оказывается, в очень нужный момент. И сразу же любые вопросы внутри исчезают, на задний план уходят, в то время, как любовь обволакивает его полностью изнутри, посылает в организм рой бабочек, по коже пускает мурашки. «Если не сейчас, то никогда», — про себя молвит Шастун, в реальности же, за пределами тысячи мыслей, легко поворачиваясь к Попову полубоком. Выходит так, что с президентом они новогоднюю речь начинают почти одновременно, только вот первый о сложности прожитого вещает, как и обычно, а наш герой ловит голубые, словно васильки в огромном поле, глаза напротив, и лишь просит для начала: — Арс, прошу, сейчас выслушай меня, не перебивая и не задавая лишних вопросов, хорошо? — слегка ошарашенный такой резкой сменой эмоций на лице однокурсника, Арсений несколько раз активно кивает, не смея разрывать зрительный контакт и отпускать ладони Антона, даже когда те почти выскальзывают из его собственных из-за количества выделившегося пота. — Знаешь, я уже давно представлял себе этот момент, в красках расписывал, как все будет с моей стороны и как может быть с твоей. Я подбирал много вариантов твоих ответов, твоей реакции и чувств, но, скорее всего, не попал ни разу, ведь даже свое состояние я предугадать не смог, — Шастун проговаривает это на одном дыхании, в самом конце уже выдавливая слова, и вмиг срывается на частые вдохи-выдохи, договорив очередное предложение. Попов слушает. Слушает и старается будто на кассету в собственной памяти все записать, каждое слово, каждую буковку, каждый вздох и блик в глубоких зеленых глазах, что смотрят так робко, с таким внутренним страхом и тревогой, что хочется их обладателя сгрести себе под грудь и просто сидеть вот так. Арсений в шаге от того, чтобы прижаться к Антону и просто сказать: «Прислушайся». Забывая обо всем вокруг, дать тому услышать биение его, — Поповского, — сердца, чтобы понял: он не один буквально с ума от волнения сходит, рядом, в паре десятков сантиметров сидит человек, испытывая то же самое. Человек, у которого в мыслях также полнейшая каша из догадок, о чем пойдет речь, что будет дальше, зачем все это начинать так резко и неожиданно, прямиком в новогоднюю ночь; которого и паника, и тремор захватывают полностью, старательно пробираясь к контролю всего тела; у которого слезы сами по себе на глаза наворачиваются от чертовой неизвестности. Но он лишь улыбается и тихо, еле слышно шепчет: — Продолжай, солнце, я тебя внимательно слушаю… — и все. Антон и подумать не мог, что одному короткому предложению подвластно задушить в нем весь страх и вывести любовь вперед, усадив на заслуженное место — ее собственный трон, что создан из доверия, заботы, ласки и такой простой, но в то же время моментами, казалось, далекой взаимности. — Да, хорошо, я… В общем, еще на первом курсе, я… Я увидел тебя… — заученные на зубок слова застревают противным комком в горле, не позволяя спокойно вдохнуть. Из динамиков телефона доносятся очередные слова президента, что в полной тишине разобрать проще простого, когда Шастун опускает взгляд и прикрывает тяжелые веки, теперь уж окончательно решая: нет места заученному тексту в такой ситуации, в данном моменте. — Я хочу просыпаться от твоего голоса. Я хочу, чтобы ты встречал меня с работы. Я хочу целоваться с тобой, пока не стану умотанным. Я хочу ту ласку и заботу, мне никто не угодит, кроме твоих привычек. Я хочу твоих стонов, я хочу тебя неприлично. Я хочу просыпаться не в грусти, а с тобой под одеялом — нам будет отлично, — предложения срываются с уст будто сами по себе, он уже не осознает, что говорит, когда, как и почему, но главное, что помнит — кому. Арсению, своему всей душой любимому Арсению, несмотря на все его замашки, всех тараканов в голове и мыслях, неумение выражать собственные эмоции и проявлять заботу так, как все к этому привыкли. — Ты мой личный крейсер, который спасает в любые раздоры. Я люблю тебя… Я говорю тебе лично, я люблю тебя! Я люблю тебя! — тишина. Антон и сам не замечает, когда его тело начинает трястись, словно он наркоман с ломкой, а родные ладошки теперь он сам перехватывает в собственные, сжимая как можно сильнее. Хотя, говоря откровенно, Попов тот еще наркотик — такой, с которого хер слезешь, даже если очень постараться. Он привязывает к себе, окутывает, делает зависимым и поглощает всего человека полностью, ловя в свои цепкие ручонки. Но Шастун никогда в жизни не позволит себе сказать, что жалеет, как ни крути, а это вовсе не так. Он сам Арсения нашел, сам к нему притираться начал, сам к этой игле потянулся, и его история колоссально отличается от судьбы Спящей красавицы, та ведь не нарочно веретеном укололась... Пелена мыслей, что застелила буквально на мгновение, рассеивается еще быстрее, чем появилась, и только сейчас Антон осознает полученное в ответ молчание. Долгое, затяжное такое и вновь неловкое до безумия. Внутри что-то с громким треском ломается, а вслед слышатся тихие удары чего-то совсем крохотного об ребра — это его сердце разлетается на острые осколки. Дышать тяжело, перед распахнутыми глазами, размером с пять копеек, в который раз все расплывается, кажется, еще секунда и его накроет истерика, когда слышит тихое шмыганье. Слова Владимира Владимировича обрываются, на фоне звучит первый удар курантов — Шастун с опаской поднимает свой взгляд и прожигает им Попова. Второй удар — Арсений выпутывает свои руки из крепкой хватки влажных ладоней, потирая костяшки. Третий, четвертый, пятый — Антон молча продолжает смотреть на не проронившего ни одного слова возлюбленного, мысленно роя себе могильную яму. Шестой, седьмой — Попов шепотом просит подвинуться чуть ближе, Шастун не смеет ему перечить, оказываясь с парнем плечом к плечу. Восьмой — Арсений поднимает голову и смотрит точно глаза в глаза. Антон тут же замечает, что мокрые щеки у того горят багрянцем, ресницы слиплись в красивые пучки от капелек слез, что к ним прицепились, а в уголках бездонных океанов продолжает собираться влага, сильно раздражая слизистую. Студент мягко тянется к родному человеку, не понимая, чем именно вызвана такая реакция, — неужели Попова настолько расстроило его признание? — но все равно желая успокоить и просто сказать, что все хорошо, его не заденет невзаимность чувств, пусть он и соврет. Но его руку резко ловят на полпути, переплетая пальцы в крепкий замок. Девятый — «Я», — громко. Десятый — «Тебя», — тише. Одиннадцатый — «Тоже», — шепотом. Двенадцатый — «Люблю», — одними губами. Антон не успевает ни удивиться, ни брови вверх поднять, ни рот открыть, не говоря уже о том, чтобы сказать хоть слово. Одно лишь его хрупкое сердце успевает осознать все в разы быстрее мозга и вновь собраться воедино, самостоятельно склеить все свои впившиеся во внутреннюю сторону ребер осколочки и сделать кульбит, оказываясь в итоге банально сперва в желудке, а после прямиком в пятках. И, казалось бы, куда уже дальше, что еще более шокирующее может сотворить этот прекрасный человеческий лисеныш, загоняя Шастуна в краску? Как выяснилось, дальше есть куда и им еще ехать и ехать, впереди ждет очень длинная дорога. Арсений его целует. С некой опаской накрывает родные губы своими и вовлекает в нежный, спокойный танец только для них двоих. Он целует его уже в новом году будто начиная их историю, — совместную, которую они теперь проживут от и до не порознь, а взявшись за руки, — с чистого листа. Небольшого листочка бумаги, что будет символом новой жизни, где нет молчания, нет невзаимности и грусти, недопонимания и уходов от вопросов в лоб. Где нет никого кроме них. Только два парня на «А», что тонут в любви друг к другу с каждым днем все больше и больше, не замечая ничего вокруг. На этой планете, во всей нашей галактике есть только они. Шастун, к слову, вновь не попадает не в одно свое предположение, но в этот раз касательно поцелуя с Арсением. Оказывается, что весь холод и ледяные баррикады в этом человеке не вечны, их с легкостью можно перейти, а учитывая рост Антона, тот смог их просто перешагнуть и очутиться в прекрасном мирке Попова. А там нет и намека на грубость, резкость, чрезмерную активность или неконтролируемую жестокость, что, как море, может выйти из берегов. Зато найти тысячу чудес и еще одно маленькое чудо в виде создателя этого мирка совершенно не сложно, все это почти перед глазами: и трава зеленее, и небо голубее, и люди вокруг счастливее, и ни секунду на печаль или грусть, негативные эмоции или тяжелые мысли, какие-то бытовые заботы что из себя выводят. Здесь нет на что или на кого злиться, только если хохотать со странными мужичками, похожими на панков, по-доброму сплетничать с бабульками на лавочке, да путешествовать, любить, светить и гореть. Арсений целует медленно. Он долго играется сперва с верхней, затем с нижней губой, оставляет короткие касания в уголках рта, захватывает поцелуями подбородок и трется щекой о выбритую линию нижней челюсти. Этот лис, кажущийся на вид как минимум крашем всего университета и как максимум великим альфа-самцом из каких-нибудь очень плохих рассказов, написанных на коленке — в поцелуе, на удивление, становится самым покорным человеком на планете Земля. Он отдается полностью в руки Антона, превращается в мягкий-мягкий пластилин и почти кричит: «Лепи! Лепи из меня все, что тебе вздумается! Только прошу, позволь побыть маленьким, хрупким, слабым…». И теперь Попов может себя таким почувствовать. С большим, двухметровым Антоном, у кого плечи широкие, руки массивные, размер ноги, — о, Боги! — больше Арсовой, чьи вещи наверняка будут чертовски огромные на него, смотрясь как мешки — точно может. Нет же! Он уже чувствует. Шастун осторожно тянется к своему возлюбленному ближе, все еще боясь ненароком задеть больную ногу, и укладывает ладони прямиком на влажные щечки. Парень смотрит на зажмурившегося Арсения из-под ресниц, изучает каждую морщинку в такой, ранее невообразимой даже, близости, пересчитывает родинки и запоминает все еле заметные, совсем светлые единичные шрамики, что также рассыпают свое личное созвездие. Теплые большие пальцы заботливо скользят по мешочкам под глазами, собирая целый град из горячих слез, и Антон, не в силах сдержать улыбку, приподнимает уголки дрожащих губ, чувствуя, как Попов вмиг зеркалит его действие. Руки полные веснушек обвивают шею и вот, наконец-то они могут почувствовать друг друга полностью, каждой клеточкой своего тела, что пылает от любви, от разрывающих изнутри чувств, засевших глубоко в груди. Так они и сидят, наверное, первые пять или десять минут нового года, просто обнявшись, подмяв друг друга поближе к себе, соприкасаясь губами и телами, ощущая дыхание, движение спины и грудной клетки, запах и даже легкий тремор своего возлюбленного. Со стороны наверняка выглядит по-дурацки, ведь у Арсения съехал плед и теперь прекрасно видно его больничные штаны с рубашкой поверх, они оба краснючие, как самый вкусный мамин наваристый борщ, у Антона спина дрожит и он чуть забавно дергается легонько, от чего кудряшки смешно так покачиваются из стороны в сторону. Но кому сейчас до этого всего и еще тысячи других мелочей есть дело? Могло быть Попову, могло быть Шастуну, но они слишком заняты иным делом, в разы приятнее и привлекательнее как вариант. Могло бы быть и другим людям: персоналу больницы, остальным пациентам, так ведь? Так, но сейчас они одни, и что-то чертовски важное строчкой из песни вмиг проносится в мыслях: «Он так долго искал и нашел его, и теперь, пускай весь мир подождет!». — С Новым годом, родной. — С Новым счастьем, лис. Палата мгновенно наполняется радостным хохотом и теплом двух влюбленных по уши людей, которые не впервые в своей жизни решились на что-то, но сегодня они могут с уверенностью сказать, что не зря. Ни один из них не пожалеет о своем поступке, ни сейчас, ни завтра, ни через день, неделю, месяц, год, десятилетие, ни даже тогда, когда спустя много лет не первый раз будет рассказывать эту волшебную историю своим детям, продолжая крепко держаться за руки. А теперь, когда ответы на все вопросы найдены, когда все точки расставлены над «и», да волноваться больше не о чем — начинается настоящее празднование, что сопровождается синхронным биением склеенных из крохотных осколков, но от этого не менее любящих сердец.