Уезжая, не забудьте

Аня нервно жмёт на кнопку лифта, который, если честно, она ждёт всего ничего. Но это время – вечность, и оно спешит поселить в голове её страх, что уже поздно. В этом она сама виновата – не нужно было задерживаться после тренировки. Она, кстати, сегодня не задалась: квады в программе не шли вообще, и Аня осталась отработать их вне прогона. Но вместо успешных попыток – бабочки и несколько падений, из-за которых теперь неприятно болит голеностоп. И чтобы не морщиться от этой боли, Ане приходится стоять на месте, а не ходить из стороны в сторону, что успокоило бы, кропотливо припоминая, какое время выезда называл Женя. Но мысли спутываются в клубок, она раз за разом прокручивает прошедшую тренировку, а у лифта даже нет настенных часов. Телефон, брошенный впопыхах в чемодан, доставать совершенно не хочется. Так что Аня теребит выдвижную чемоданную ручку, тянет её вверх и вниз, – хорошая альтернатива уставшей от нетерпеливых нажатий кнопке. Наконец, двери лифта бесшумно открываются, и Аня чуть не налетает на выходящего оттуда Марка. – Прости пожалуйста! – спешно говорит Аня, освобождая ему проход. Слова вылетают с слышимым волнением, и Марку это, конечно, кажется странным. Он рассматривает её – это время снова кажется вечностью – и пожимает плечами: – Не волнуйся так, всё норм. У Ани есть силы только улыбнуться, хотя это и не имеет никакого смысла: под двумя масками слабая улыбка едва ли заметна. И тут же смущается, не только из-за бессмысленности, но и потому, что волнение заметно. Она снова смотрит на Марка, и пытается незаметно расслабиться. Следующий вопрос не может – не должен! – выглядеть необычно и неправильно: – Ты не видел Женю?.. Лучше бы Аня не видела, как брови Марка взлетают на лоб лишь на секунду, уступая место совершенно непонятной эмоции наверняка из-за маски. Это непонимание снова смущает, и Аня быстро обводит взглядом все вокруг, только чтобы не видеть выражение лица сокомандника. Лифт, так и не поглотивший нового пассажира с особым рвением начинает закрываться, и Аня вновь жмёт на кнопку сильно и избыточно – несколько раз подряд. – Он пока у себя. Собирается. – Понятно, – с плеч валится камень. Хорошо, что ещё есть время. – У себя – это... где? – Шестой этаж, комната номер NNNN. Мы с ним соседи, – для верности, Марк специально выуживает из кармана ключ карту с написанным номером, чтобы показать. Будто она и так не поверит. – Вот. А ты разве не была? – Н-нет, – осекается Аня. От этого предположения становится как-то неловко. Разве должна была? Лифт, вновь нетерпеливый, закрывает двери, и в этот раз на кнопку уверенно и единственный раз жмёт Марк. – А, ладно, – он говорит это очень легко, даже невесомо. Ну ошибся, ну бывает. – Постучись, он будет очень рад. Марк уходит быстрее, чем Аня собирается с мыслями, чтобы уточнить что она идёт вообще-то к себе, и этот вопрос был задан просто так, из наивного любопытства. Это было бы очень глупо, конечно, потому что Аня в лифте всё-таки жмёт кнопку шестого этажа, а вовсе не своего. Лифт едет преступно медленно, даже ползёт, как будто хочет притормозить на каждом этаже и отдышаться. И до шестого у него будто сил доехать нет. Только Анин тяжёлый беспокойный взгляд, прикованный к табло, где высвечивается текущий этаж, не даёт ему остановиться раньше времени. Во время поездки Аня даже шепчет: «Ну, давай же. Осталось совсем чуть-чуть». Из открытых дверей она действительно вылетает, несмотря на продолжающий ныть голеностоп и такой ненужный сейчас чемодан с тренировки. Но Женя точно поймет, даже внимания не обратит, а потому и беспокоиться не стоит. Номер находится на удивление быстро, и в такую удачу Ане почти не верится, особенно сегодня. Она вновь и вновь сверяет номер на двери, с номером из памяти, не находит ошибок, но все же корит себя за недальновидность – могла бы переписать. Было бы спокойнее. Хотя, было бы? Аня стучит в дверь показательно медленно, наперекор стуку сердца. Внутри эти два стука смешиваются в странный нестройный ритм, в котором легко потеряться. И Ане кажется, что она теряется. Особенно в тот момент, когда в этом ритме появляется новый звук – щелчок открывающейся двери. – Привет. – Привет. Аня не знает, что дальше. Она об этом, кажется, никогда не задумывалась или, честнее сказать, не смела подумать. – Проходи, если хочешь, – говорит Женя, и открывает дверь шире. – Да-да. Прости, я только что с тренировки, думала, что успею оставить вещи у себя, но задержалась, и... Продолжать дальше не хочется, поэтому она молча проходит в холл – он чуть меньше, чем у них с Сашей, – а за ней закатывается неуместный чемодан. Она здесь и правда никогда не была, поэтому осторожно осматривает все помещение, будто это не типовая комната олимпийцев, а уникальное культурное сооружение. Это путешествие взгляд заканчивает на Жене. Он выглядит уставшим, но счастливо уставшим. У него растрёпанные волосы, но не как на тренировках, а просто. Он в командной форме, но она в мягких складках, и кажется скорее домашней, чем спортивной. – Жаль, что ты уже уезжаешь. – Мне тоже. Хотел бы, чтобы олимпийский праздник длился дольше, – Аня только кивает. Для нее это не праздник вовсе, а если и праздник, то очень странный. Особенно сейчас, когда каждый шаг рассматривается под микроскопом, и давление ощущается даже в кровати под одеялом. – Прости, тебе, наверное, это сложно праздником назвать. Аня снова улыбается, и спохватившись, что пол-лица до сих пор скрыто под маской снимает ее. – Тебе не за что извиняться. Да, сложно, но не хочу думать об этом сейчас, – Аня коротко молчит, и за этим молчанием попытка найти новую тему, более праздничную и веселую, – Напомни, когда ты точно уезжаешь? Я со вчера, кажется, забыла. Женя уже открывает рот, но замирает так и не высказав ничего. Его глаза, до этого спокойно расслабленные, расширяются за секунду, и Аня не может сдержать по-детски искренний смешок: – Что? – с играющим в голосе любопытством опережает его она, и хохочет легче и свободней. – Ань, поверишь ли! Я тоже забыл, – Женя рукой убирает челку со лба, и пытается хмурится (видимо, пытается вспомнить), но вскоре начинает качать головой и впускает в комнату свой смех тоже, – То ли минут через пятнадцать, то ли через тридцать… Нужно быть уже внизу. Я думаю, Алексей Николаевич мне напишет, если мы потеряем счёт времени. – Ты думаешь мы его уже не потеряли? – Аня теперь улыбается лучезарно и светло, а в голове не остаётся и следа от тяжёлого нервного утра, и боль в голеностопе почти не чувствуется. – Мы его и не находили. С момента приезда в Китай. Это правда: здесь следить за временем у Ани едва ли получалось, особенно с таким графиком тренировок. Она об этом и сама думала, и ей удивительно, что Женя озвучил эти мысли такой ёмкой фразой. Так что она кивает с согласной улыбкой – не приклеенной к лицу, а настоящей, идущей изнутри. Изнутри же идут шкодливый искорки в глазах, когда Аня, обводит взглядом комнату, а затем смотрит Жене прямо в глаза: – Расскажи, сколько Бин Дунь Дуней ты домой везёшь? – Не, ну я не считал. И чемодан открывать сейчас не хочу. Поздно. – Ну, примерно, – упрашивает Аня, и хватает его за локоть обеими руками, и слегка потрясывает её с детской надеждой в жесте и во взгляде. Женя, естественно от такого напора устоять не может: тяжело вздыхает и отводит взгляд, принимаясь вспоминать, что ему надарили и что он смог найти в сувенирных лавках. Он сухо, с напускной серьёзностью уточняет, нужно ли считать нарисованных, а когда Аня озорно добавляет, что и фотографии учитываются тоже, Женя всплескивает руками, вырывая локоть из ее крепкой хватки: – Не-не-не, этих я не посчитаю. Их там больше сотни, Аня! Сотни! Я пас! – Аня глядит на него тяжело и недовольно, а сквозь улыбку пробивается детская несерьёзная обида. Женя теперь смотрит на нее со всей серьёзностью, и с улыбкой, едва тронувшей губы, на выдохе произносит: – Давай я дома разберу, и обязательно напишу. Хочешь? – Очень хочу. После они оставляют общее светлое помещение и заходят в комнату Жени. Она уже опустела от его вещей, но почему-то продолжает казаться уютной. На кровати есть место для обоих, особенно когда Женя надевает на себя валяющуюся здесь аккредитацию со значками: – Кстати, а у тебя какие значки? Сколько? Аня медлит, так что Женя кивает с явным намеком в ее сторону. Точно, на ней же тоже аккредитация, и она проворно хватает ее за шнурок, увешанный вымененными пинами. Но считать их не хочется абсолютно, так что Аня с напускным благородством парирует: – Ты Бин Дунь Дуней не считал, а я не буду считать значки. Если хочешь, сам посмотри, – она легко снимает аккредитацию с шеи, и почти всучивает ее Жене. Тот слегка помедлив, надевает свою, а Анину рассматривает очень долго и внимательно: – О, у тебя тоже есть «хоккей» и «кёрлинг»! – С детским восхищением говорит он, и даже показывает Ане значки, будто она не сама их вытащила из автоматов, и не прикрепила к шнурку. – А «фигурное катание» попадалось? Аня отрицательно качает головой. А Женя продолжает с горько-сладкой мечтательностью: – Жалко. Но у тебя ещё есть время его получить. Держи обратно. – Если фигурное мне попадется дважды, я отдам второй тебе, – отвечает Аня, смущаясь. А Женя в ответ только смеётся тепло: – Да нет, не надо. Мне уже Марк пообещал. Но если он не получит, то я с радостью приму подарок. – Он разве не уезжает с тобой и Андреем? – Нет, нет. Он остаётся здесь. С командным золотом же ещё ничего непонятно. – А. Женя, кажется, думает о чем-то ещё, уже не о значках из цветных автоматных шариков, и даже не о возможном подарке. Аня старается незаметно сесть поближе, но Женя выходит из задумчивости очень не вовремя, и хитро улыбнувшись притягивает Аню к себе, не встречая сопротивления: – Мне жаль, что я не посмотрю на тебя с трибун. – Мне тоже жаль, – вставляет Аня. Но Женя не обращает на ее слова внимания, и это едва ли обидно, тем более, что во время этих слов Женя только сильнее обнимает ее. – Я очень постараюсь смотреть в прямом эфире, – продолжает он. – Там, правда, учеба и тренировки, но я обязательно что-нибудь придумаю. От Жениной честности Ане становится тепло. Теплее, чем если бы Женя просто сказал, что точно увидит, и обязательно в прямом эфире. В конце-концов, у них обоих в жизни есть не только фигурное катание, и от этого хорошо. – Спасибо. Они друг на друга не смотрят даже, но это кажется совсем не важным сейчас – они и так друг друга чувствуют целиком и полностью. В осиротевшей комнате, Аня с Женей сидят молча, и кроме них здесь – только чемоданы, рюкзак и Пекинское солнце, и кажется, что светлая тишина вместе с Аней будто провожает Женю домой. Аня, наконец-то, обнимает его в ответ – лишь слегка касается спины. – Ань, она, конечно, болела и болит, но не до такой же степени, – с усмешкой говорит Женя, и это совсем «по-другому», так что Аня вновь смеётся. Хрупкая, тишина в мгновение сгорает, а она сжимает объятья сильнее. – Так лучше? – вопрос остаётся без ответа; Только Женин подбородок ложится к ней на макушку. Аня верит, что это – ответ, и он в моменте правдивее и правильнее любых слов. Об отъезде они не думают.