силуэты наяву

Лунные тени с каждой минутой длиннее. Давится воздухом и ощущает себя лежащим в холодном поту; Бэзилу снились сотни кровоточащих глаз, завядшие букеты из подсолнухов и тюльпанов и фотографии, мыльные лица с которых перечеркнуты черным маркером. Бэзилу снились пауки под собственной кожей и морские глубины, соленые из-за собственных слез и темные, как тени, которые видит на стенках при свете луны. Пыль серебристо искрится перед окном и сознание лепит клыкастых монстров в углах собственной комнаты, и Бэзил уверен, что они вот-вот готовы выпрыгнуть из темноты и перегрызть ему шею. «Что ж, заслужил» Мальчик открывает окно и жадно хватает горлом ночную прохладу в попытках отрезвить остатки своего разума. Ночные кошмары дышат морозом в затылок и по позвонкам льются мурашки, а желудок сводит так сильно, так сильно, что ужин настойчиво просится выйти наружу.

дыши, Бэзил, дыши это же просто сон.

Мурашки по телу кажутся мертвыми пауками, щекоча изнутри его тонкую кожу, и от мыслей подобных рвать хочется еще больше. В голове — взять лежащие секаторы со своей полочки и полоснуть ими кожу, выпустить мертвых членистоногих и освободить организм от всего гнилого и неживого. Дышит все глубже и глубже, чуть не хрипит, голова кружится, а еда в желудке кислит и медленно крадется наружу. Перед собой все еще видит многоглазых монстров, выглядывающих из аморфной лужи чернил, и они смотрят, смотрят, смотрят на Бэзила, осуждающе, будто бы с ненавистью. Могли бы тени смеяться — залились бы истерическим хохотом и толкали бы, пинали мальчишку, кусали за руки и ноги, за ребра и шею, рвали бы кожу и волосы, но точно бы не убили. Смерть — сродно бесконечному упокоению, слишком милосердное наказание за все прожитые грехи, ведь даже спустя столько времени вина не покидает его. Эти тени порой так напоминают до боли знакомые глаза, такие же, как чернила иль смоль, от чего сердце пробивает пару ударов. В этих глазах тонул мальчик вечно, даже сейчас, даже спустя столько лет, будто и впрямь утопает в терпком болоте, из которого не хочется освобождаться. Чувствует себя заложником этой смоли, он ею дышит, — дышал! — заполнял легкие кислородом, а голову — очередным клубком мыслей и чувств, больных и неправильных, стыдливых и обвиняющих самого же себя, ведь загорается сердце, будто бы при пожаре. «Почему ты так смотришь на меня, Санни?» Ему всегда хотелось встретить его в толпе, завидеть знакомые черты, разглядеть родное лицо из сотни и тысячи, что были смазаны черным маркером, что были мыльными в его подсознании, и как бы Бэзил не пытался — не может сфокусировать взгляд; услышать его теплый смех сквозь громкий рой голоса, заметить мимолетные взгляды его на себе и просто влюбиться, как тогда, в далеком их детстве, как в сказках, невинных и искренних, чистых, незапятнанных и безгреховных. Но посмотреть ему в глаза Бэзил больше не может — лишь снова с виной опускает голову в пол и видит, как снизу на него смотрят тысячи осуждающих взглядов. Бездонные, глаза продолжали смеяться, резали кожу на части и запускали в нее пауков, заставляли проглатывать их живьем, давиться этими монстрами и отхаркивать кровь, теплую и вязкую. Бэзил был заложником мыслей, своей вины и неправильных чувств, ведь так мечтал удержать эти чернила рядом с собой навсегда. Готов тонуть, задыхаться, захлебываться, лишь бы снова научиться смотреть Санни в глаза, такие теплые и родные, не смотрящие на него так, как сейчас из тени. Ловит на мысли себя, что, если и встретит внезапно — точно бы вновь опустит взгляд в пол. «Почему ты так смотришь на меня, Санни?..» Не видит, но чувствует, будто в нем прожигают дыру. Монстры позади спины не исчезли — скрипят невидимыми зубами, кривыми когтями проводят по оконному стеклу и шипят, как скрежет пенопласта. Давят на голову, хочется отрезать себе уши и никогда больше

не слышать, не видеть, не чувствовать, не жить никогда,

ибо он заслужил, верно?

Стать мертвым пауком под юношеской кожей, щекотать оторванными лапками по костям и плести косы из ниточек нервов и вен. Но аккуратно, трепетно и с любовью, словно держит в лапках нечто ценное и родное, прямо как черные смоляные глаза.       …взять бы его за руку, как тогда, в беззаботном и счастливом детстве, потерянном детстве, оставшимся лишь воспоминаниями на давно забытых фотографиях. Улыбнуться бы искреннее и не нервно, получить бы улыбку в ответ и обнимать, обнимать, обнимать теплое солнце, яркое солнце, лунное солнце, к которому хочется тянуться, тянуться, будто подсолнух, невзначай целовать в эти самые руки и ловить смущенные взгляды, пока не видит никто. Это была их маленькая общая тайна, о которой не знал ни один человек: целовать в пунцовые щеки, в теплые руки, обнимать крепко-крепко, если вдруг страшно, — объятия всегда были для них утешением в любых случаях, — и засыпать на плечах, укрываясь одним одеялом. Бэзил нежно смотрит на Санни, а Санни смущенно улыбается и потирает плечо, когда тепло льется по грудной клетке и омывает детские ребра —

это была их маленькая тайна.

кто же знал, что спустя время у них появится еще одна, но на сей раз вместо алых щек оба видели красный свет из окна, а позади каждого находилось нечто иное, неземное, аморфное, гнилое и терпкое, отдавало холодом, могильной землей и, — на удивление, — немного цветами.

интересно, а смерть всегда пахнет лилиями?

Он пытался забыть этих монстров, но они всегда дают о себе знать. Проникают в его голову и льются вниз по гортани, омывают ребра и легкие, сердце и желудок, неприятно сдавливают грудную клетку и не дают ни спокойно думать, ни дышать, и даже ни жить. От воспоминаний Бэзила рвет остатками ужина. Он так хочет очутиться не здесь, ему так хочется вновь побывать в светлом детстве, держать Санни за теплые руки, целовать в алые щеки и иметь с ним лишь одну маленькую тайну, которую оба хранили под замком в самом сердце. — Почему ты так смотришь на меня, Санни? Голос Бэзила хрипит во тьме комнаты и пыль сверкает при лунном свете, ярком и слепящем голубые глаза. Вглядываясь в темный угол, будто и впрямь видит его силуэт: все такой маленький, бледный и тихий, но такой до боли родной, что хотелось подбежать и крепко-крепко обнять, чтобы удостовериться, что он тут, ведь они всегда утешали друг друга таким ритуалом. Но даже сейчас глаза свои опускает, хоть и знает, догадывается, что перед ним вовсе не Санни: лишь тень собственного больного воображения, сотканная из воспоминаний и боли, о которой думает каждый день, о которой так искренне хочет забыть. Ведь Санни уже столько лет заперт в своем домике, спит целыми днями и, вероятнее всего, видит дивные сны. Интересно, а снится ли ему то же, что видит Бэзил каждые дни в темных углах и чужих глазах, в которые отныне больше не может смотреть? Снятся ли ему фотографии? Цветы? Их друзья? Видит ли он Бэзила в своих снах? Такого маленького и хрупкого, но грешного до боли в изломанном сердце, ненормального и больного своими же чувствами, но такого наивного и безнадежно влюбленного? Или ему тоже снятся кошмары? Пауки, глубины и лестницы? Кровожадные монстры в образе черных силуэтов с насмешливыми глазами за спинами, шелест старого дерева и фотографии, сделанные больным детским разумом в тот роковой день? — Хватит смотреть на меня так, Санни… До Бэзила никогда не дойдет, что он отныне один. И не только в своей собственной комнате. Но глаза продолжают смотреть и смеяться, а лунные тени наливаются кровью восходящего солнца. Бэзила рвет — но во второй раз уже в ванной комнате, а за спиной в своем отражении видит стекающие темные тени, обволакивающие его дрожащие плечи. И будто держат его, стекают по коже и сливаются, загоняя Бэзила в бесконечную тьму. Пока он видит глаза за спиной, что беззвучно смеются, Санни в своей теплой кровати видит яркие сны, которые не хотелось ему покидать — ему и вправду снится все то, о чем Бэзил догадывается. И цветы, и друзья, и пауки с лестницами, и вода, что просачивается в его легкие, и даже Бэзил, влюбленный и искренний, теряющий лицо во снах, становясь темным силуэтом в его голове. Санни тоже боится смотреть Бэзилу в глаза даже в своих сновидениях, ведь в зрачках видит н е ч т о, что так хочет забыть. Темные силуэты преследуют их наяву и во сне, держат крепко за шею и злобно смеются, обвиняя во всех смертных грехах.