День Святого Валентина

Любовь для Джетта всегда была чем-то болезненным и неприятным. Как порванная струна, которая разорвала щеку, или как осипший из-за простуды голос, а иногда даже как крепкий, несладкий кофе, который он купил только для того, чтобы согреть ледяные, негнущиеся пальцы. В этом есть некое очарование, но, если отставить романтику и включить мозги, то приятного мало. И кто же знал, что все эти неприятности обрушатся на него в один осенний, холодный вечер? Её взгляд он запомнит надолго, это точно. Нет, это были не тихие омуты с чертями, не чернила, не ночь, вовсе нет, Джетт ведь не настолько банальный. Её глаза были как кофе. Едкий, горький до ужаса и несладкий, который Джетт не допивает. Просто бросает в него пепел и едва дымящиеся бычки, а затем, забывшись, делает щедрый глоток и долго кашляет, полоскает рот дешевой газировкой, чтобы исчез отвратный вкус мерзкого, остывшего кофе, пепла и табака. И затем сидит всю ночь, сгорбившись над столом и занимаясь написанием статей в газету, потому что деньги лишними не будут. Мелкий заработок ценой отмороженных пальцев и синяков под глазами окупал себя. Джетт был доволен. Сам вёл себя как «не от мира сего», и это ему нравилось. В этом есть своя романтика. В мутном взгляде (он устал или ему просто уже нужны очки?..), в уставшем теле (шестнадцать лет — трудный возраст), в кровоточащих пальцах, в непонимающих — тупых — взглядах одноклассников или в том, чтобы громко спорить с любимыми учительницами. А историце носить коробки конфет после бурных дискуссий. А литрице проносить коньяк и делать оскорблённый вид, если она его не принимает. Приятно получать от них тёплый взгляд, мягкую улыбку, а может, и с грустинкой «ты умный парень, Джетт. Но ленивый». Пф, ленивый. (Вы разве не видите, что у меня сердце от любви с ума сходит? Кипятит кровь, затуманивает разум?) На следующий день после того, как её глаза пронзили его разум, точно клюв ворона печень Прометея, она пришла в переход раньше. И принесла ему кофе. Села рядом. Их знакомство… Нет, не расцвело, оно скорее стало осмысленным. Как засохшие бутоны розы в пустой бутылке из-под вина — смысл в том, что их принесли на похороны. На похороны здравого смысла Джетта и Агаты. Ну потому что любить бедного уличного музыканта, которого не выгоняют из лицея за «несомненный талант» и рыжие волосы — решение так себе. Тем более, когда он вечно рядом и вечно что-то щебечит, точно воробей, которому нанесли душевную рану. Агата на него сперва смотрела снисходительно, а затем вдруг теплее. И кофе ему стала носить дорогой — цени мою заботу, дурак. По вечерам, ремонтируя очередной соседский ноутбук (ну по памяти, родная, за пятьсот рублей), Агата ловила себя на том, что в мыслях одно только это веснушчатое лицо и пальцы на ладах, переливы струн и какие-то цитаты из классической литературы. И обжигала кончики пальцев паяльником, шипя и беззвучно матеря рыжие волосы. Для Агаты любовь всегда была ванильными соплями, ей это не надо, зачем? А потом появилась рыжая макушка, заставившая Агату, кажется, прекратить думать здраво и вести себя по идиотски. Да и музыканту, для которого любовь — это слова, стихи, песни и переливы гитарных струн, на морозе брюзжащих особенно тонко и тревожно, любить немую девушку — тоже решение, мягко говоря, херовое. Джетт посвящал ей стихи-песни, пел ей, мешался и забирался под кожу точно паразит, точно мелкие осколки стекла. Он возводил в апофеоз контур её тонких губ, её тёмные кудри и каждый вздох. Словно она — то самое, что заставляло творческую часть его сгнившего разума думать, сочинять, творить. Она стала его музой, что своими сильными руками оставляла на его шее и запястьях синяки. Джетт, по натуре романтик, любящий всей душой, стал есть ещё меньше обычного, стал тревожиться, потому что его любовь выедает. Агата не романтичная, а Джетт… Джетту хочется вздыхать, целовать её, нести какой-то нежный бред, любить, любить, любить. Надеть бы на неё платье с оборками, дать ей в руки нежные цветы, — получиться самая что ни на есть тургеневская девушка. Джетт так и вздыхает — эти книги его прикончат. Образы и так не дают спать по ночам – чёртова бессонница, – заставляя обнимать себя за плечи под одеялом, а затем вставать и читать, читать, выделять, а затем писать и с улыбкой наблюдать за расцветом Агаты. Она его муза. В рваных джинсах и футболках, в тяжёлых берцах и крестами в ушах, но муза ведь. У Джетта крестик на шее — не молиться, а лишь по латыни что-то короткое шепчет, чтобы дух отвести. А ведь на Агату он готов молиться. На характер этот ее боевой. Валькирия. Воительница. М у з а. * Четырнадцатое февраля. Такая же, как и всегда, скука и смутное ожидание праздника. Счастливые женские возгласы и удивлённые вздохи парней — валентинки проносятся из рук в руки. Такие очаровательные, цветастые сердечки с нелепыми признаниями. На скамье под фонарём тихо и спокойно. Валентинка, написанная на клочке клетчатой тёмной бумаги, в руках Агаты. А Джетт сидит рядом, взглядом — а вскоре и жестом — завязывает ей шнурки. Ухаживает. Кавалер, мать его. Джетт закурил и выдохнул дым, быстро настрочил Генри сообщение: «читает ещё», заметил, что Генри написал в ответ «романтик сраный» и закатил глаза, засовывая телефон в карман пальто. Машины, переговоры, сияющая городская ночь и несколько голосов в парке. Её лицо с родинкой над лохматой бровью и со шрамом на губе оказалось близко, непозволительно близко, болезненно до истомы. И когда её горячие, обжигающие губы накрыли край его рта, Джетт не двинулся. Его тело прошило электрическим разрядом, он выдохнул: — Знала бы ты, как моя любовь к тебе дорого обходиться моему херовому здоровью. Агата выронила беззвучный смешок («неженка») и накрыла его губы своими, вдохнула дым. Джетту стало больно. Он выкинул сигарету, зарылся пальцами в волосы Агаты, пересадил её себе на бедра, растворился в ней, в запахе горького, отвратительного кофе и табака, в запахе канифоли и едких энергетиков. Бедный музыкант своими алыми губами целовал бледные, немые губы своей возлюбленной музы, и становился самым счастливым, самым наполненным на земле, через поцелуй впитывая рифмы и связки мыслей. Муза со вкусом несладкого кофе и пепла не уходила, была рядом. Делила с ним бедность, связывая свои немые уста с его, поющими.

романтик сраный эй эээй она тебя убила что ли? я так и знал