А Годо выйдет?

      Шура влетел в подсобку румяный с мороза, хлабыснул об стол потрёпанной сумкой и радостно объявил:       — Левка, я все решил! Теперь ты Владимир.       Сказать, что новоиспеченный "Владимир" обрадовался сему шедевру отечественной мысли — нет. Напротив, у него глаза полезли на лоб и со стуком захлопнулся рот, так и не выдав очередную порцию глупости. А Шура с самым что ни на есть невинным выражением на тощей, большеносой физиономии, принялся потрошить сумку. На свет божий медленно выползли четыре бутылки сомнительного пойла, одна потрепанная книженция, огрызок карандаша, два сухаря, обрывок тетрадки, серый от страданий ластик и — наконец — пирожки с чем-то в масляном, мятом кульке. Последнюю вещь Шура вынул отдельно от прочих, точно о ней одной только и помнил (ну ладно, допустим о книженции и гитаре ещё...).       — Эй, жертва сомнений! — хмыкнул он, пихнув Леву в бок тонким, жилистым кулаком. — На, создание. Жри. А то опять ухрюкаешься и заснешь... А мне как, дурень, в глаза Карасю глядеть, а?       Левка глупо заулыбался, светя щербинкой на месте выбитого зуба, сложил руки лодочкой и сцапал кулек. Шура стоял над ним как строгая мать, скрестив на груди руки, и внимательно наблюдал как его придурашный дружок чавкать изволит. Остальные трое, нет, погодите-ка, двое наблюдали за этой сценой, давясь от неприличного смеха. Третий спал, уткнувшись носом в колени. Храпел. Мешал наблюдать семейную сцену в рамках секты-студии «Ронд». Его растолкали.       — Чё? — спросил он, лупая мутными глазами и зевая во всю ширину пасти.       — Тщщ! — шикнул кто-то. — Молчи. Не видишь? У нас шоу!       — Концерт! — добавил другой.       Спавший потёр лицо рукой. Его взгляд несколько прояснился.       — Чё, — спросил он с весёлым оживлением. — великий дуэт «Санек и мелкий утырок» снова в прилипочку?       Его товарищи радостно закивали. Он улыбнулся.       О дружбе Шуры и Левы, почти братской, если вообразить, что кровные братья способны на такую степень близости и заботы, ходили легенды. Народ ржал в голос на протяжении нескольких месяцев, не затыкаясь и не меняя темы — это было то священное, что не могло устареть, не могло надоесть. Шутки были несерьезными. В глубине души каждый, включая и самих вдохновителей устного-сектантского, был убежден, что все это не более, чем фантазии. Будь все иначе — ситуация медленно, но верно скатилась бы в нечто скомканное и позорное. А так они веселились от души, каждый болтал о своем, и как Шура с Левой были убеждены, что они самые что ни на есть дружественные друзья, так и их товарищи по стаду признавались, что болтают ерунду удовольствия ради.       — ТакхпофымуяФладымирх? — спросил ни с того ни с сего Лёва, не без труда превозмогая большущий ком в горле и стараясь поскорее его проглотить.       — Языком дуриков не владею, — радостно парировал Шура.       Лёва дожевал пирожок, сел ровно и бойко оттараторил:       — Скажи мне, о свет очей моих, друже разлюбезный, схрена ли я у нас теперь какой-то В-ло-ди-мир-р-р, а?       Шура скрестил руки на груди и почесал немытый затылок. Вся его неправильная, но симпатичная рожа сложилась в забавную, насмешливую гримасу.       — Владимир, — мягко поправил он. — не навсегда. Просто. Поставим пьесу. Я уже все решил! Смотрите, да, не только этот охламон, а вы все!.. Так, поставим Беккета. Это свежо. Трагикомедия. Мы же не Малый, чтобы классику ставить, угум-с? А тут такое, м, понимаете, живое, дерзкое, вроде притчи, только очень абсурдной. Вы сами увидите, когда мы начнем учить. Я когда читал, знаете, я много думал над этим. И там ведь действительно события не связываются друг с другом, фразы звучат как будто высказанные в пьяном бреду, под ноль, когда уже лыка не вяжешь. И все это, на самом деле, такое философское-философское, аж дух захватывает!       — А не слишком? — спросил кто-то из тройняшек, волей-неволей выполнявших функцию зрителей.       Лёва наморщил нос. Его кошачьи, как лимонные дольки глаза, сейчас сощуренные и недовольно, но лукаво сияющие, впились в лицо вдохновенного Шуры. На пухлых как у ребенка щеках появились игривые ямочки, губы капризно надулись. Лёва сидел, смешной как совёнок в этом, огромном для него, свитере, красивущем, импортном, из какой-то особенной пряжи. Тишком от матери он прорезал в рукавах дырки для пальцев, ходил так, спустив рукав до кончиков обкусанных ногтей, и при этом вид делал самый что ни на есть загадочный и страдающий — ни дать ни взять греческий певец погорелого театра. Волосы у него были темно-русые, отливающие ни то медью, ни то тусклым золотом, челка вечно лезла в глаза, а у ушей и затылка совсем тонкие, полупрозрачные пряди застенчиво вились крупными кольцами.       «Смотри, закудрявишься весь, — сказал как-то Шура, обнаружив на голове у товарища это спиралевидное шевеление. — станешь… бараном!»       «Я и так баран, — беспечно отмахнулся Левка, щуря свои бесстыжие, красивые как весенние ливни глазищи. — моя дражайшая la mère замечает это при каждом удобном случае. Но я не обижаюсь и не страдаю, ты не подумай! Я ведь понимаю, что предки в какой-то момент перестают понимать своих чад и становятся невыносимыми. Моя матушка — замечательная женщина, но у нее ты, Шурчик, сын давней подруги, идеал и пример для подражания. Постоянно тебя в пример мне ставит... Мол, вот какой хороший, умный, интеллигентный, делом занят. А я сижу, киваю и пытаюсь не ржать. Знаешь почему?.. Не могу слушать эти оды твоей идеальности, когда помню тебя бухущим в хламину, бьющим окна той дуре из десятого и ее хахалю!.. Шура, ну Шур... Ты таааак классно ора... Шурчик, не бей!!! Это правда очень забавно!..»       — Что это за лабуда философская? — спросил наконец он. — Как называется?       Шура поморщился.       — Неуч мой распрекрасный! — произнес он практически с нежностью. — Это же «В ожидании Годо»! Не признал?       — Первый раз слышу! — гордо осклабился Лёва.       Шура со вздохом обернулся к остальной части самодельного коллектива, уже дружно посасывающей теплое пиво и прикидывающейся кустами для улучшения обстановки.       — А вы? — спросил он.       Разношерстная троица оперативно подорвалась и дружно замотала стриженными головами.       — Неучи, — опять вздохнул Шура.       Но уже не так ласково.       Лёва потянулся за пивом, а после ненавязчиво подсел ближе к несколько расстроенному Шуре и легонько боднул его головой в плечо. Тот перехватил его улыбку, вздохнул и заразительно засмеялся.       — Неучи, — повторил он ещё раз, но уже весело, вытирая слезинки, скопившиеся в уголках глаз. — ползите сюда. Левка, дай книжку. Один фиг — хуи пинаем. Давайте я вам хотя бы пьесу прочту. Хоть чуть-чуть поумнеете.       — Не поумнею, — беспечно откликнулся Лёва. — мне это не надо. Я, Шурик, просто красивый. Мне умнеть не обязательно, и таким подберут.       А сам все смотрел и смотрел на Шуру отравляющими, большими глазищами, оттененными пушистой каймою ресниц. Шура смотрел в книжку, но щеки у него забавно наливались румянцем.       — Да уж брось, — буркнул он, лизнув два пальца и принимаясь перелистывать хрупкие страницы, пахнущие пылью и чем-то вонючим. — Значит, как Веньку заныканного читать, как Гессе просматривать ради одной сцены или как, наконец, Петрушевскую, от руки переписанную, штудировать — так ты можешь, так мозги есть. А как...       — Эт вы что там, подпольщиной страдаете? — спросил кто-то из трёх.       — Нет! — в один голос откликнулись Шура и Лева, повернувшись к нему.       А Лёва подумал и припечатал со знанием дела:       — Хлеборезку прикрой. Какая подпольщина? Ее сейчас публикуют. Мы же не в сроковых, верно?       Один из зрителей повернулся к другому, пихнул кулаком в бок и шепнул в ухо:       — Ты смотри, а? Опять кукуются. Мы им вообще тут нужны, а? Или они вдвоем, заливая сцену слюнями, своего — как его там? — Го... Го... Гово, Годэ, Гомо ставить будут?       — А хрен их разберёт, — передернул плечами второй. — мне, если по-честному, пох... У Санька всегда пиво с собой. Грех с таким не водиться.       В этот момент Лёва, привалившись на плечо Шуре и заведя руки за голову, весело, хотя и слегка туманно, вещал, улыбаясь кончиками влажных, обветренных губ:       — Знаешь что, — говорил он задумчиво. — я всё-таки прочел тот пиздец, про который ты говорил.       Шура флегматично порылся в карманах в поисках сигареты.       — Сука, — сказал он, выгребая их из карманов вместе с трамвайными билетами, кусками бечевки и прочей ерундой. — четыре штуки похерило!.. Хуйня, а. Так, о чем ты там? Какой пиздец?       — Сочувствую, — тонко улыбнулся Лёва и прикрыл глаза. — ты это, не носил бы сижки в карманах. Ущербно. Да и мать, что, не палит?       — А, она привыкла, — отмахнулся Шура. — думаю, она будет смотреть на мои делишки сквозь пальцы до тех пор, пока я не заведу девчулю и она — не дай боже! — не принесет в подле.       Лёва хихикнул.       — Заведи меня? — предложил он, с хрустом сгибая пальцы. — Я ведь хороший?       — Хороший, — не стал спросить Шура.       — Ну так вот! О чем и речь! И вообще, я по натуре как кот. Только корми и люби, когда я соскучусь, и чесаться приду. А главное — в подоле ничего не притащу. А? Хорошо же! Ты подумай, погляди, пока место вакантное. А то я жоних завидный, упрут.       Шура почесал нос и поджёг целую сигарету. Голубоватый дымок окутал его лицо, въелся в глаза. Шура зажмурился.       — Так что ты прочёл? — напомнил он.       Лёва скривился.       — А, хуйню это твою про Лолиту, — сказал он наконец. — мерзкое чтиво. Хотя написано хорошо. Правда не по-русски что ли, местами...       — Сам поживи в другой стране какое-то время, — вступился за великого модернизатора Шура. — Посмотрим тогда на тебя.       Лёва показал ему язык, но взгляд у него мечтательно затуманился.       — Было б неплохо, — произнес наконец он. — Шурчик, дай сигаретку. А?       Шура хмыкнул.       — Не кури много, — попросил он. — кашлять будешь.       — Не буду, мам, — сострил Лёва. Шура потянулся к книжке. Забавная троица кимарила под шумок прямо поверх распитых склянок из-под откровенно невкусного пива. У них, в студии «Ронд», с самого начала, с той минуты, как Карась помог дорогому племяннику собрать эту богадельню, все было юморно и "не слава богу". Народ приходил и уходил как лосось на зимовье, а они впятером месяц за месяцем строили из себя интеллектуалов и не то что ровесники, бухающие на пустырях, — постигали искусство!.. Прибухивая в подсобке. Шура отдавался делу с самозабвенной страстью, Лёва тусил с ним за компанию, а остальные просто ходили, даже временами участвуя в кривых постановках. И всех все устраивало. По крайней мере, пока.       — Я стих написал, — произнес вдруг Лёва мутным голосом, будто говорил через дрёму. — хочешь покажу?       Шура почесал подбородок.       — Если мать добрая, давай тебя отмажем? — предложил он. — У меня заночуешь. Точнее, у Карася на хате попробуем, если он нас пустит. Я тебе чай сделаю, как ты любишь, бутербродов нарежем, м? Как раз и посмотрю твое стихоблудство спокойно. И на музыку попробуем.       Лёва вздохнул.       — С утра не была, — произнес он неуверенно. — но к тебе пиздец хочется. Может Карась отмажет?       Шура пожал плечами. —       Может отмажет. Это Карась. Кто его знает?       Лёва рассеянно улыбнулся, по-кошачьи, таинственно, со сладкой хитрецой на вдохе.       — Так, — сказал он, затягиваясь. — ты обещал просветить. Давай, господин миссионер, жги! Кто такой этот твой Годо? И он вообще выйдет? И если нет, то зачем ждать?       — Не Годо, а Годо́, — наставительно поправил Шура. — не спорь, сделай милость. Послушай. Просто послушай.       Лёва помахал сигаретой.       — Валяй, — сказал он, перекидывая ногу на ногу и ухмыляясь.       Шура открыл затертую книгу.       — Действие I, — внятно почел он и украдкой ущипнул Леву за бок. — Деревенская дорога. Дерево. Вечер. Эстрагон сидит на земле и пытается снять ботинок. Тяжело дыша, стаскивает его обеими руками...       — Ай, — сказал Лёва, дернувшись и изогнувшись как гусеница. — какой ты противный. Совсем как этот Эстрагон, хотя я его совсем и не знаю... О, давай им будешь ты?       — Да хоть навсегда, — бросил Шура.       Глаза у него странно сверкнули.       — …В изнеможении останавливается, — продолжил чтение Шура, согнувшись над книжкой. — переводит дух, начинает сначала. Сцена повторяется... Входит Владимир.       Лёва открыл глаза как проснулся. Хитрая улыбка растянула его зудящие губы, обнажила полоску зубов.       — Гад, а, — сказал он, хихикнув. — а я-то думаю!.. Так что, мы опять с тобой в нерушимом дуэте?       — Ну да, — буднично сказал Шура. — вполне возможно, что, как и по жизни. Два хрен пойми кого, вроде актера, души к звездам, в настоящем — бомжи, и ждут какого-то Годо. Чем не судьба, а?       Лёва ойкнул. Сигарета догорела и обожгла пальцы. Пепел посыпался на рукава свитера.       — Дерьмо, — вздохнул он, вставая. — Гадство.       — Гиблое дело, — с улыбкой поддакнул Шура, замерев.       — Мне тоже так кажется.       Лёва пожевал губы и вновь улыбнулся, на этот раз серьезно и трепетно. В детских, светлых глазах была непривычная строгость.       — Обещаешь? — спросил он. — Обещай, мой Эстрагон!       — Обещаю-обещаю, — скороговоркой откликнулся Шура. — не кипишуй так.       Он помолчал, красный от удовольствия и надежды, а затем хлабыснул об книжку тонкой рукой и радостно подытожил:       — Ну, Левка, так и решим! Теперь будет так: теперь я твой Эстрагон, а ты мой Владимир! И мы в ожидании Годо.       — А Годо выйдет? — звонко спросил Лёва, насмешливо хмурясь.       Ответа они как полагается знать не могли. Но это было прекрасно. ***       Пьеса была сколочена и поставлена в рекордные сроки. Шура ходил довольный как черт и румяный как солнышко, часто лыбился, беспечно болтал обо всем и бренчал на гитаре, заставляя всех малявок в округе падать в счастливые обмороки. Лёва ходил хмурый и мятый, читал Сэлинджера, замызганный и стыдливый перевод советского образца, слишком сладкий, чтобы впечатлить дворового шалопая. К тому времени "грубая бунтарщина", погубившая Леннона, уже вышла из власти цензуры, но безвкусица Махова ещё не увидела свет. Самое то для формирования новой звезды и нового символа.       — А вот здесь звёзды, звёзды, звёзды, — возбужденно говорил Шура, гоняя языком сигарету — туда-сюда — от одного уголка губ к другому.       Лева сидел на стремянке в нескольких шагах от него и смотрел сверху вниз лукавыми, темно-голубыми, от восторга почти лиловыми, глазами. В руках у него была толстая тетрадь, на сгибе и по углам стертая до тонкой белой бумажки. Лёва сунул за ухо огрызок карандаша, от чего вид у него стал хулиганским и шкодным как у маленького вождя краснокожих. А Лёва должен был быть сдержанным, тихим Владимиром.       — Шур, — сказал Лёва, зевая. — Ты читал Лорку?       Шура хмыкнул, не сводя глаз с газетного неба, украшенного фанерными звёздами.       — Выборочно, друг мой, — высокопарно фыркнул он. — а что?       Лёва хлопнул тетрадью по стремянке и едва не скатился кубарем вниз. Его глаза странно блеснули, губы обиженно скривились, пушистый чубчик на затылке торчал ужасно воинственно.       — А хренли тогда, — буквально взорвался он, смешно взмахивая руками. — хренли ты мне это в список засунул? Я как ДУРАК...       — Не дурак, — осадил его Шура, стряхивая пепел в ближайших стакан, спертый кем-то на заре веков из столовки.       — А? — сразу смешался Лёва, и даже умолк, нахохлившись как мелкая пташка.       Шура сдавленно хмыкнул.       — Не дурак, — повторил он более внятно. — совсем. Вон сколько книжек осилил. Умница — жуть! Не сердись, Левка. Мне было смешно. А ты культурно обогатился.       Лёва кисло поджал губы.       — И нахуя мне это? — прямо спросил он, осторожно меняя позу и болтая худыми ногами в потрепанных кедах (модник ещё, блин, сыскался!). — Мозг — это не сексуально. Особенно, когда мозг направлен на пережевывание художественного дерьма. Что я, по-твоему, девкам Петрарку буду читать наизусть? Или, может, Бодлера с Гумилевым цитировать? Знаешь куда они меня с этим отправят?..       Шура медленно-медленно приблизился и небрежно встал рядом, глубоко засунув руки в карманы и глядя на друга с нежным, снисходительно-веселым прищуром. Он был тощим и забавным, таким непохожим на бунтаря-Левку, таким спокойным и милым, однако, вместе с тем, и заражённым какой-то особенной чертовщинкой. И вот она-то делала из него разом и лидера, и шибанутого царька любой подростковой закрутки.       — Цитируй, — сказал он уверенно. — обязательно цитируй. Отсылайся, рассказывай, сопоставляй. Только в стихах. Пой об этом. И даже твоим дурам это понравится, обещаю. А мозг, если чё, это всегда сексуально. Я так считаю.       Лёва качнул ногой и улыбнулся.       — А ты авторитет, типо? — спросил он.       — Самый главный в твоей жизни, — пошутил Шура.       — Дурак, — засмеялся Лёва, мотнув головой, а после как-то неловко качнулся и с громким воплем свалился вниз. Шура слышал грохот — видимо, стремянке тоже не поздоровилось. Он подскочил, сграбастал Леву в обнимку, и не переставая отборно выражаться по матери, потащил к беспорядочно наваленных стульям.       — Я умираюююю, — выл Лёва на высокой, протяжной ноте, щуря кошачьи глаза под веером пушистых ресниц.       — Потому что придурок, — раздраженно парировал Шура, водружая его бесполезную тушку на стул, внимательно осматривая и ощупывая на предмет повреждений. — это естественный отбор, блин. Дураки не живут.       Лёва сдавленно захихикал.       — Сам ты дурак, — прошептал он, и вновь захныкал, сдавленно, обиженно мявкая. — Шуряяяя, болит, ай...       — Больной ты ублюдок, — вздохнул Шура, улыбаясь как довольная жизнью пиранья. — буквы путаешь? Последние мозги из ушей выкатились?       Лёва надулся и замолчал. Шура снисходительно, как взрослый, хмыкнул и хлопнул его по коленке.       — Порядок ты, — сказал он. — не дуйся. Лёва. Лёва улыбнулся, слегка изогнув губы, как кончики-рожки луны, и в этой улыбке было много изящества и серебра.       — Я не Лёва, — сказал он в нос. — я Владимир. Ты сам сказал! Забыл что ли?       Шура полез в карман мятой рубашки, смутно клетчатой и очень замызганной. Достал сигареты, коробок. Задымил. Тяжёлые кольца драконьим хвостами устремились под потолок.       — Да ради небес! — отмахнулся он. — Хоть Эмиль Синклер... Я ведь, в частности, и правда твой-немного-старший-наставник...       — В жопу иди, а? — оборвал его Лёва.       Они посидели немного в звенящей, лимонной тишине. Зал был пуст, по деревянным обшивкам ползло слабое солнце, едва смазывая острые грани между светлым и темным. В воздухе кружились перламутровые пылинки, разом похожие и на звёздную пыль, и на ошмётки личинок. Все было каким-то неестественно теплым, оранжевым и пахучим как новогодний мандарин, тягучим как смола и благородно-янтарным. Лёва забавно сопел, уткнувшись Шуре в плечо.       — Как твоя нога? — спросил Шура.       — Опухает, — соврал Лёва.       Шура участливо причмокнул губами.       — Ты знаешь историю про разбойников? — спросил он тем тоном, каким обычно рассказывал забавные истории, долгими ночами, когда Лёва оставался с ним, ложился на одну подушку, ворочался, сучил влажными ступнями и не как не мог просто заснуть. Шуре казалось, что он на всю жизнь сохранит память об этих ночах, о брыкучем Левке под боком, о его влажных от пота волосах и веселой трескотне о разных глупостях.       — Нет, — хмыкнул Лёва и отстранился. Глаза у него были смешливыми.       — Хочешь расскажу?       Лёва наморщил нос и показал другу язык.       — Нет, — повторил он. — нет. Нет-нет-нет, Шура. Я ухожу.       Однако не двинулся с места.       Шура подпёр кулаком щеку и посмотрел прямо перед собой, в газетное небо. На душе у него было весело и тревожно.       — Ты готов? — зачем-то спросил он.       Лёва сощурил глаза, так, что остались лишь щели, заполненные до краев небесной лазурью, и мягко, ласкуче кивнул.       — Спастись бы.       — Вот ещё новости, — пробормотал Шура. — От чего?       Лёва опустил взгляд и заломил руки. От него пахнуло тревогой. Голубые глаза потускнели как надкололись оловянные блюдца. Он сразу как-то поник, сраженный внутренним самокопанием, и даже озорные вихры и потускнели и смялись.       — От ада. Только вот... Не могу понять почему...       Он вдруг вспыхнул до самой шеи, схватил тетрадь и торопливо написал что-то на чистом листе. Шура наблюдал за ним с интересом. Лёва вздохнул, склоняя голову и придирчиво изучая написанное, а затем улыбнулся. Послышался звук рвущейся бумаги. Лёва скомкал листочек и сунул Шуре в ладонь.       — Я ведь дурик, — сказал он слегка виновато, а руки, тощие, мальчишеские, в цыпках и заусенцах, дрогнули и взметнулись сами собой в неясном порыве. — Ты, если чё, не сердись. И не запоминай. Мне потом стыдно будет, ага?       И запихнув руки в карманы, он торопливо ушел, так ничего и не сказав на прощание. Шура, оставшись один в пустой комнатушке, сперва помолчал, глядя прямо перед собой в одну точку и стараясь утихомирить безумные мысли о ни о чем. А затем неспеша, как фантик, развернул Левин листок. Размашисто и дико там было написано: «Вожатый покинул меня. Я в потёмках. Я не могу сделать ни шагу один. Помоги мне!»       Восклицательный знак был кривым как линия шизофреника. Буквы, серые-серые, были лиловее рассерженно-грозовых глаз Левы. Шура сидел неподвижно. Плечи зудели.       А на завтра состоялась премьера. ***       — Премьера провалилась, — сказал Шура так, будто Лёва об этом не знал. — скажи, ты расстроен?       Лева переступил с ноги на ногу, мигнул и неуверенно улыбнулся, попинав носком ближайшую лужу.       — Немного, — честно признался он, и подняв взгляд, быстро поглядел на Шуру из-под мокрой челки, посмотрел так, как обычно смотрел: долгим, пронзительно-голубым взглядом. — а ты?       Шура почесал подбородок. Лёва стоял перед ним в одном свитере, под которым, конечно же, была футболка, закутанный в рубашку с чужого плеча. Он выглядел и смешно, и нелепо, и наивно-забавно в этом полукапустном, полунищем прикиде. Русые кудри намокли и распрямились, но у шеи были куда суше и вились тугими, острыми кольцами. Лёва теребил пуговицу тонкими пальцами с обкусанными ногтями и избегал глядеть Шуре в лицо. Переживал. Волновался. Хотел, но не мог утешить. Шуре стало его безответно, ласково жаль, и он не стал говорить, что помимо пресловутого Беккета им припомнили и монсьера Виана с его "возмутительнейшей" пьеской-водевилем «Начинающему живодеру», и «Лысую певицу» великого Ионеско («мы бы и «Носорога» поставили, но у нас средств таких нет, дядьМиш, что посоветуешь?»). Короче, «Ронд» доблестно ощетинил куцые крылья, сделал последний вдох и... пал смертью храбрых. Даже Карась ничего не смог сделать, возмущенное руководство ДК наложило вето и погнало тусовку одаренных дегенератов взашей, чтобы не повадно было растлевать неокрепшие умы сверстников заграничной пошлостью и дурновкусием. У Шуры от столь нелестных выражений в адрес великой модернистской литературы глаза как у быка наливались кровью и зубы скрипели до боли. Но тут, под дождем, с Левой, он вдруг смутился и не стал выплескивать на друга свое беспокойство. И только рукой махнул.       — Не кукся, — сказал он Леве. — все путем. У нас есть твои стихи, моя умелые лапки и карасевские гитары. Запоем!       Лёва неуверенно улыбнулся. Капли дождя текли по его щекам как мутные слезы. Он потер щеки ладонями и выдавил смущенную полуулыбку, опуская руки и хлопая себя по карманам.       — Я это, — прошептал он. — просто... Я такой дурной последнее время, Шур. Ну, ты точно порядок? Всё-таки, ты в этого “Годо” душу вложил. Вот и мы, даже сейчас, стоим тут под дождем как два олуха, как Эстрагон и Владимир, ждём его. А он разве выйдет? Вряд ли! А мы стоим. И холодно.       Шура огляделся по сторонам. Улица, умытая серебристым, стремительно густеющим ливнем, была абсолютно пуста. Кроме одинокой, серенькой лавочки и ведра с кучей мусора (ветер утянул смятую газету из общей груды и гнал ее теперь вдоль по бордюру) весь мир, казалось, утратил любую объёмность и сдался до ливня и тротуара, предоставив Шуру и Леву друг другу. И собственным мыслям.       — Знаешь, — тихо сказал Шура, делая шаг по направлению к другу. — это ведь не важно, Лёва! Не важно, выйдет ли Годо. Нет! Годо — это символ, огромный, прекрасный символ, некое достижение недостижимого, некая божественность, некая красота и вечность, о которой мы пока просто не знаем. А дождь, он пройдет. Очень скоро. И небо станет чистым как скатерть. И будут звезды. Много звезд. Будет ночь Ван Гога. Помнишь, я говорил тебе, в январе была похожая ночь. Она была светлая-светлая, ясная. И были звезды. Ты же их любишь, да?       — Да, — тихо подтвердил Лёва, все ещё заворожённый и непривычно растерянный, когда понял, что вопрос был лишён риторического начала.       Шура воодушевился.       — Будут звёзды! — сказал он радостно. — И ты будешь смотреть на них и писать стихи. А я... Я буду рядом. Поддерживать тебя, когда ты будешь грустить, играть для тебя и просто быть рядом. Я же твой друг. Мы же должны быть вместе. И все!       — И все, — эхом повторил Лёва. — это правильно... Но мне, всё-таки, жаль, что этот твой Годо не придет. И пьесу жалко. Я ведь не слепой, не слепее многих. Я видел. В эту пьесу ты вложился душой.       Шура поглядел на него так, как будто видел впервые. Ветер усилился, рвал зонт из рук, швырял под его уютные своды целые горсти ледяных брызг. Лёва мок как дворовая шавка, но мужественно терпел, стуча зубами. Выглядел он при этом как дурак, стоящий на пороге воспаления лёгких.       — Спасибо, — сказал рассеянно Шуру. — Пойдем к Карасю на хату, пока ты не сдох. Живо, Лев, живо. Там попиздим спокойно. Пошли.       Лёва протянул ему влажную, холодную руку так, словно добровольно отдавал на растоптание сердце. Шура хмыкнул. Левка, этот вздорный, дурной Лёва, заносчивый и ранимый, ублюдский и понимающий, ласковый и хамоватый, задиристый и хрупкий как бабушкина финтифлюшка, показался ему в этот момент роднее всех, кого он только знал. Лёва казался частью его души, частью целого общего, он и только он, этот дурной, прыщавый подросток в заношенной, мокрой рубашке, этот идиот Лёва с пронзительно голубыми глазами. Лёва, который был ему безотчетно, особенно дорог. Лёва, которого он уже начинал как-то странно любить, не признаваясь в этом даже себе. Лёва, который...       — Шевели булками, — грубовато бросил Шура через плечо. — если сдохнешь от насморка, закопаю под первым кустом. И цветы не стану носить. Вот!       Лёва захохотал.       — Знаешь, — сказал он, отряхиваясь как мокрая псина и радостно подпрыгивая, перебирая по лужам, следом за старшим приятелем. — ну их нахрен, этих мракобесов из ДК! Мы с тобой и так самые ахуенные. И все у нас будет ахуенно.       Шура кивнул.       — И никакие Годо не повлияют. Ни-ко-гда. Да!       — Угу, — откликнулся Шура.       Они свернули в узкий проулок и пошли вдоль грязной стены, шмыгая носами, вжимая голову в плечи и шлепая промокшими ногами по глубоким, илистым лужам. Шура угрюмо молчал, по щекам и носу текла дождевая вода, попадала в уши и в рот. Лева семенил следом, время от времени делая робкие попытки продолжить свою психотерапевтическую болтовню, но получая в ответ неукоснительное угуканье, несвойственно быстро смущался и затихал.       — Тут тяжело идти, — сказал он вдруг, некрасиво морщась и высоко задирая ноги, сгибая, как кузнечик, в коленях. — а я ужасно растер обе ноги. Пиздярики, кстати. Не вкусно. Шурк, можно я возьму тебя за руку?.. А кстати, я тут подумал. Мне пиздец жалко животных.       Шура хмыкнул, однако скрывать, что удивился, не стал. Вместо этого медленно-медленно повернулся и неуверенно протянул обе руки, такие смешные в свете позднего вечера, тонкие, влажные, по-мальчишески резкие и неловкие.       — Их миллиарды, пока ты ешь одного, умирают другие, — неуверенно начал он, плохо осознавая что и о чем говорит.       Лева блеснул своими восхитительными глазищами, мазнул по Шуриной щеке почти торжествующим, хотя и стеснительным взглядом, и потянулся в ответ.       — Все равно жалко, — признался он наконец. — Ну, глупо, конечно, но все же… Они же живые. Думаю, Годо их тоже жалеет, а потому не выходит. Нельзя, понимаешь, я долго думал об этом, Шур, и я понял, нельзя быть кем-то вроде Годо и просто так выйти в мир, под звезды, где красиво только небо. Годо нет места среди людей. Люди уродливы.       — Но не все же, Лева.       — Не все.       Они помолчали, смущенно улыбаясь друг другу. Странное чувство захлестнуло их души, поднялось изнутри, забурлило, заполнило мысли до краю как бутылки с водой.       — А тебе? — спросил Лева, делая шаг вперед и самыми кончиками пальцев касаясь холодной влажной ладони Шуры. — Разве не жаль?       Шура потер ладонью подбородок и шмыгнул носом.       — Не знаю, — откликнулся он. — Наверное. Я не могу есть их без жалости, а потому, особо не ем. Хотя нет, дело не в этом. Просто не нравится. Не люблю мясо на вкус.       — Значит не жалко.       Шура неуверенно улыбнулся и слабым движением руки переплел их мокрые пальцы. Лева вздрогнул, но не отстранился, напротив, подался вперед, сжимая их ладони теснее.       — Жалко, Лев, жалко. Мне жаль всех. Что я с этим поделаю?       Лева мотнул головой и тепло, весело засмеялся.       — Ты что, Достоевский? — спросил он с лукавой насмешкой.       И Шура решился. Болезненно, остро, поддавшись вперед и сам этого не понимая, он прижал Леву к себе и влажно, неуверенно вжался своими губами в его, сталкиваясь зубами. Лева выпучился, но опять же, уже во второй раз, не сделал попытки не то что отстраниться, но даже разорвать этот неумелый, стеснительный поцелуй.       — Пиздец мы пидоры, — выдохнул он в дрожащие губы Шуры и засмеялся. — Но ты продолжай. Мне нравится. Мне нравишься ты. Ну… И все остальное. Надеюсь, нас не засекут. Убьют же нахрен.       — Убьют.       Они обменялись невеселыми полуулыбками и вновь осторожно, неуверенно попытались поцеловаться.       — Мы завтра повесимся, — запальчиво выдохнул Лева, разыгрывая финальный аккорд в фантасмагорическом ожидании на обочине и одновременно с тем давая пьесе весьма интересный оттенок. — Если только не придет Годо.       Шура ласково замычал и, не без тайного удовольствия, принял его псевдолитературное озорство.       — А если он придет?       Лева вздохнул и произнес уже совершенно серьезно, без грамма актерского озорства:       — Мы будем спасены.       Они постояли в молчании, на границе детства и юности, на обочине жизни, мокрые до нитки и опутанные тенями дождя. Стояли обнявшись и дышали друг другом, невольно ожидая некоего знака с небес, некоего благословения и чуда, некоего сошествия невидимого Годо.       Но чуда не произошло.       Лева отстранился первым, моргая и щурясь.       — Ну что, идем? — спросил он неуверенно и смущенно, хотя сам весь так и сиял от сдерживаемого восторга.       Шура буднично передернул плечами.       — Идем.       И они не двинулись с места.