Постскриптум (P.S.)

      

Эту-то душевную силу, эту искренность, эту открытость душевную, эту-то душу её, которую как будто связывало тело, эту-то душу я и любил в ней… так сильно, так счастливо любил… Л.Н. Толстой, «Война и мир»

I

      «Возвращайтесь, Владимир!» — прочёл он чей-то постскриптум в самом низу письма, длинный текст которого изобиловал тесно прижатыми друг к другу строчками.       «Писано явно не Мишелем, чей почерк мне ведом точно также, как мои пять пальцев. И с чего бы лучшему другу обращаться ко мне на «вы»? Кроме того, из остального стиля письма эти буквы уж больно выделяются, — размышлял Владимир Иванович Корф, поднося желтоватый лист бумаги поближе к окошку кареты, туда, где имелось больше света. — Похоже, писала женщина. Буквы тоненькие, с изящными завитушками. А как аккуратно выведены! М-да, не кляксы Мишеля. Словно автор двух слов тщательно, вдумчиво рисовал каждую буковку, наделяя её особым для себя и адресата смыслом!»       Он только что отъехал от почтовой станции. Владимир Корф держал путь на Кавказ. И полученное на станции письмо было не чем иным, как обыкновенной весточкой из Петербурга от старинного товарища — князя Михаила Репнина. Сделавшись вновь адъютантом наследника престола Александра Николаевича Романова, Михаил, после свадьбы с Елизаветой Долгорукой, поселился в столице. Служба при царственной особе подразумевала собой, в том числе, находиться в непосредственной близости от Зимнего. Там же, в городе на Неве, осталась и новоиспечённая жена Владимира Анна. Ещё до венчания император восстановил Корфа на службе, и барон получил приказ, что приписывается к N-ской крепости, поэтому надлежало ехать как можно скорее. Распоряжения государя не обсуждаются и, уж конечно, не подлежат оспариванию или попытке ослушаться. Едва для новобрачных отзвонили колокола, едва миновал медовый месяц, Владимир собрал небольшой скарб из личных вещей и отбыл в полк.       Анна не была в восторге от такого расклада событий, даже если учесть, что для барышни не являлось столь уж неожиданной новостью намерение Корфа ехать в действующую армию. И всё же, выходя замуж за Владимира, она мечтала об уютном семейном гнёздышке, свитом в поместье, стоявшем на Двугорских землях. Она мечтала, что Владимир будет рядом с ней. Изо дня в день. Неотлучно. Она верила, что он никуда не поедет, ни на какой Кавказ. Что Владимир обязательно найдёт способ избежать воинской службы и остаться в Петербурге.       Но мечты встретились с реалиями. Фантазии — с действительностью. Владимир был непреклонен в своём решении ехать. Вновь просить у государя? Опускаться до унизительных речей отменить приказ о восстановлении на службе лишь потому, что теперь барон — женатый человек? Показать всем вокруг, что он, Владимир Корф, держится за женскую юбку? Нет. Он не был готов спрятать свою гордость столь глубоко и наступить самому себе на горло даже ради любви Анны.       Кроме того, имелись и другие веские причины для подобного решения. Владимир не мог отпустить от себя и изгнать из памяти нелепую смерть другого дорогого друга — князя Андрея Долгорукого, брата Елизаветы Петровны. И пускай князь на самом деле погиб вследствие козней своей матушки Марии Алексеевны, забыть застывшую предсмертную маску удивления на лице Андрея, получившего на глазах у Корфа пулю прямо в сердце, было невозможно. Винил ли себя Владимир в произошедшем? Несомненно, такого рода мысли вертелись в его голове. Зачем он пошёл к Долгоруким в тот злосчастный день? К чему было трогать пистолеты в кабинете старого князя? Ведь он мог не приходить, не пытаться в очередной раз установить мир посредством Андрея. Бесполезная попытка построить его там, где властвовала многолетняя вражда! Владимир тоже соучастник. И должен понести наказание за свои действия.       Поэтому Владимир желал этого отъезда. И ежели их чувства с Анной столь сильны, как он себе воображал, то никаким расстояниям не суждено их разрушить. Они будут вместе: когда-нибудь, но не сейчас. Нынче слишком неподходящее время, чтобы предаваться радостям семейной жизни. Обстоятельства не те. Не в пользу Владимира и Анны.              Поняв, что супруг твёрд и непоколебим в своих стремлениях ехать в полк, Анна приняла решение тоже не сидеть без дела во время разлуки. Ей вовсе не хотелось маяться от тоски в деревне, развлекая себя прогулками по комнатам поместья и вспоминая, вспоминая, вспоминая. Раз уж жизнь разлучала молодых, Анна обратилась к упомянутому выше цесаревичу Александру, своему другу и благодетелю, не раз дававшему ранее необходимую поддержку или же дельный совет, умевшему выручить из любой неприятности, славившемуся талантом отличного слушателя. Своим обаянием, подкреплённым царственным ореолом, Александр Николаевич обладал даром разрешить практически любую, даже самую невыполнимую миссию. И посредством наследника престола Анна задумала предпринять новую попытку поступить в столичный театр к Сергею Степановичу Оболенскому.       Но в планы вмешалась более высокая фигура. Papa Александра Николаевича, император Николай Павлович, имел привычку помнить своё неудовольствие от деяний подданных. Однажды Анна по неосторожности обманула государя, скрыв тайну своего происхождения. Она была крепостной Корфов, пускай и бывшей, получившей к тому времени вольную. Но сам факт обмана в прошлом не слишком способствовал доброте государя в настоящем. И когда до Николая I дошли сведения (а по-другому просто и быть не могло), что некая Анна Петровна Корф, в девичестве Платонова, при содействии сына-наследника желает стать актрисой Императорского театра, самодержец позвал к себе на приватный разговор в кабинете Зимнего дворца цесаревича и барона Корфа.       Что же сказал государь своему сыну и Владимиру? Перво-наперво, Николай Павлович в паре весьма сухих предложений высказал крайнее раздражение тем, что Александр Николаевич вместо того, чтобы заниматься государственными делами, вновь решает вопросы друзей. Цесаревич слушал молча, не перебивая. Прекрасно понимая, что государя лучше не гневить, ежели желаешь получить задуманное. Владимир во время речи императора был крайне насторожен. Он чувствовал: государь что-то задумал, раз вызвал его на личную встречу. В противном случае, Николай Павлович вполне мог уладить личные разногласия с сыном без участия барона, а в остальном отделаться письменным отказом о поступлении в театр, посланным на имя Анны или, что гораздо вероятнее, господина Оболенского.       Предчувствие не обмануло Владимира. После весьма непродолжительной речи в адрес сына, император медленно повернулся к барону Корфу:       — Касаемо вас, господин барон. Меня интересует только один вопрос: вы по-прежнему желаете искупить прежние деяния? Дуэль с моим сыном, сокрытие у себя высланной из России Ольги Калиновской, ранение наследника, опять же, полученное потому, что вы не доглядели там, где надо, — не слишком ли много опасности исходило от вас и ваших опрометчивых поступков? Я принял решение: ваша жена может занять место в труппе Императорского театра. Господин Оболенский редко ошибается, давая положительные характеристики талантам своих protégé. А вы, барон, если, как супруг, не имеете ничего против поступления жены в театр, должны делом доказать, что я не ошибся в снисхождении, проявленном к вашей семье. Езжайте на Кавказ, туда, куда вас определили до свадьбы, и послужите наконец своему Царю и Отечеству!       Ни как супруг, ни как человек, от всей души желавший Анне блага, Владимир не возражал. Покойный отец барона, Иван Иванович Корф, грезил лишь об одном: чтобы любимая воспитанница пела на сцене Императорского театра и чтобы талант юной девушки не пропал даром. Сама Анна до брака с Владимиром всё время металась между горячим, страстным желанием петь и своими сомнениями, связанными с тем, получится ли у неё совмещать карьеру и простую человеческую жизнь вне театра? Но Владимир видел, как она во время их медового месяца нет-нет да подойдёт хотя бы раз на дню к роялю в гостиной, тихонько приоткроет крышку и пробежится пальцами по клавишам. Как с тоской в глазах она отворачивается от стопки нотных листов, сложенных на инструменте, стоит Владимиру как бы невзначай войти в комнату. Ей хотелось петь, грезилось стоять на сцене, срывать аплодисменты зрительного зала после особенно удачно исполненной партии. Стремления сердца было невозможно скрыть ни за показной весёлостью, ни за холодным равнодушием, едва Владимир пытался заводить с Анной разговор об её возможной карьере певицы. Для него было очевидно: она должна петь и совершенствовать своё мастерство. Её чудесный голос достоин гораздо бо́льшего, нежели украшать собою провинциальный крепостной театр Корфов. Да и для кого ей теперь там петь, после смерти отца? Для деревенской публики? Для поварихи Варвары и остальных крепостных? Анна, вне всяких сомнений, заслуживала более искушённого и изысканного зрителя.       Владимиру оставалось лишь благодарить государя за оказанную милость и заверить Николая Павловича, что он готов исполнить долг воина и солдата, что собирается служить усердно, не жалея всего себя. Таким образом, чаяния Анны были вознаграждены. Буквально на следующий день после знаменательной встречи во дворце, Анна получила сразу аж два письма: от Сергея Степановича Оболенского, извещавшего, что начинающую певицу и актрису с нетерпением ждут в театре на общем собрании труппы, и от цесаревича Александра, от всей души поздравлявшего давнюю знакомую с победой. То, что Владимир сыграл не последнюю роль в этом щекотливом деле, так и осталось для Анны тайной. И она в который раз уверовала в доброту наследника, получив для себя лишний пример, каким участливым может быть мужчина, которому небезразлична её судьба.       Провожая Владимира на Кавказ, Анна замкнулась в себе, и прощание вышло скомканным. Заглянув ей в глаза, Владимир увидел в них обиду, которую изо всех сил пытались от него спрятать. Но не было уже ни времени, ни сил выяснять, что вновь не так. Надо было ехать. Во дворе ждал экипаж.       «Дай бог, чтобы она воплотила свои творческие мечты, раз с мечтами о семейной жизни пока не слишком ладится», — размышлял Владимир, откладывая письмо Мишеля и доставая из кармана следующее, взятое точно также на станции. Оно было как раз от Анны. Владимир распечатал конверт и достал небольшой листочек, сложенный вдвое. От него пахло французскими духами. Теми, которые он подарил Анне недавно просто так, без повода. Прекрасно, раз они пришлись ей по душе.       Всего в нескольких коротких абзацах Анна сообщала мужу последние новости. На общей встрече с труппой Императорского театра было объявлено о новой актрисе, принятой в штат. А ещё, после первого и единственного прослушивания, Анне дали роль в готовящейся постановке пьесы Шекспира «Сон в летнюю ночь», чему она безмерно рада. Получить вот так сразу по поступлении в театр одну из главных ролей, Гермии, разве это не счастье?! Это всё Александр Николаевич, его доброе отношение, внимание и забота. Она уверена, что без тонкого и чуткого покровительства наследника снова не обошлось! И Анна не имеет права не оправдать дружбу столь значительной личности.       Погода в Петербурге великолепная. Тепло, май в самом разгаре; в садах и парках зацветают яблони и вишни, а дни — самые что ни на есть длинные и светлые-пресветлые! Анна надеется, что дорога не слишком утомляет Владимира. Она знает, что Корф не любит писать длинных писем, но, разумеется, будет ждать весточки, как только он прибудет в крепость. Он должен ей писать, пусть и нечасто. Да и сама она не может обещать ежедневно садиться за перо и бумагу, поскольку теперь надлежит много репетировать. Засим она прощается и желает Владимиру приятной дороги. Анна шлёт ему поцелуй и объятия. Пускай он думает о ней почаще в разлуке.       Владимир с чувством облегчения сложил письмо от жены, убрал в конверт и спрятал обратно в карман сюртука. Больше всего он опасался чувства вины за неоправданные надежды, которое будет мучить его после отъезда. И которое так мастерски Анна порой взращивала в нём. Как часто перед свадьбой он был виноват в её глазах. Но вот что удивительно: во взятом со станции письме ни слова об обидах, ни строчки упрёка. Видимо Анна смирилась с его решением. Или Александр Николаевич успокоил и направил мысли в нужное русло. Ни дать ни взять — миротворец дома Корфов! Мишелю, очевидно, чрезвычайно повезло с таким начальником.       Мысли Владимира опять вернулись к таинственной незнакомке, оставившей приписку в письме князя Репнина. Барон взял в руки отброшенный лист и принялся всматриваться в буквы, выведенные в самом низу. Точно также, как он был уверен в том, что писавшая — не Анна, Владимир нисколько не сомневался, что постскриптум не принадлежит руке супруги Михаила. Почерк Елизаветы Петровны, чьё семейство Долгоруких издавна соседствовало с имением Корфов в деревне, Владимир знал с детства. Но писавшая дама или барышня совершенно точно должна быть вхожа в дом Репниных и близка с Мишелем. Разве позволил бы князь написать в своём письме постскриптум кому-нибудь чужому?       Поэтому, пребывая в полнейшем смятении, барон Корф несколько раз прошептал вслух написанные слова. Он сделал это не торопясь и вдумчиво, словно желая представить, вообразить ту, которая могла попросить наяву: «Возвращайтесь, Владимир!» И будто молния поразила его. «Да это наверное… Нет, разве посмела бы она?.. Почему же не посмела, если в словах нет ничего… такого!» — восклицал Владимир, что есть силы сжимая пальцами лист.       «Я знаю. Конечно же, знаю, кто автор данных строк! И знаю наверняка! Это Наташа, Наташа Репнина, сестра Мишеля!» — подытожил он.       Глядя сквозь строки, Владимир вдруг вспомнил своё венчание в церкви с Анной. Тогда все гости являли собой людей радостных. Ещё бы, такой светлый день, две счастливые свадьбы: Анны и Владимира, Лизы и Михаила. И только одно лицо не выражало ни крупицы радости — лицо Натальи Репниной, которая стояла чуть в стороне от новобрачных, глотая слёзы, не перестававшие течь из блестевших глаз.       В памяти Корфа стала отчётливо вырисовываться картина не так давно минувших дней: сквозь треск больших жёлтых свечей и монотонную речь священника он слышит чьи-то сдавленные всхлипы. Оборачивается — и видит мокрое женское лицо, обрамлённое шляпкой с вуалью. Тогда помрачневший Владимир подумал, что она плачет из-за Андрея, приходившегося Наташе бывшим женихом и погибшим в тот день, когда была расторгнута их помолвка по причине измены князя Долгорукого с одной из своих крепостных. А теперь? Теперь он думает, что Наталья Репнина могла лить слёзы на его свадьбе с Анной не только об утраченной любви. Но и о любви, которая могла зародиться в ней, но которой, волей обстоятельств, не суждено никогда случиться.       «Возвращайтесь, Владимир!» — слышится ему словно издалека мольба княжны Натальи, чей голос не на шутку испуган. Её призыв проникает в его сердце, и он чувствует страх Натали, холодный и цепкий, парализующий сознание и тело.       По-прежнему сжимая письмо с двумя начерченными женской рукой словами, Владимир откидывается на спинку сидения и прикрывает веки. В лёгкой дымке перед ним вырастает Наташа Репнина, подлетевшая однажды к молодому барону на балу в особняке графа Потоцкого. Единственная, обратившая внимание, что он стоит один-одинёшенек у больших мраморных колонн и отчего-то не танцует, а вместо этого вливает в себя новый бокал шампанского. Владимир только что вызвал на дуэль наследника Александра, и вызов был принят. Дурацкая, комичная история. Маскарад. Танцуя с возлюбленной цесаревича, Корф попросту не узнал последнего под маской, когда наследник, приехав инкогнито на бал, заявил свои права на даму. Две горячие головы, решившие доказать, что каждый способен умереть просто так. А Наташа тогда была единственной, кто понял, что с Владимиром явно что-то не то. А он? Как он поступил с ней? Даже не стал дослушивать, не пожелал увидеть попытку узнать, что с ним стряслось. Рассерженный и, прежде всего, на самого себя, он вручил ей свой бокал с недопитым шампанским и двинулся прочь, расталкивая танцующие пары, не преминув при этом нарочно задеть кружившихся Анну и Михаила.       Дальше была Наташа, прилетевшая в Петропавловскую крепость, когда Владимира, а заодно и Михаила, как соучастника дуэли с Александром Николаевичем, арестовали и заключили под стражу. Она первой узнала о том, что государь отдал приказ казнить офицеров, поставивших под угрозу жизнь наследника престола. Она же была последней, кому суждено было увидеть их живыми. Владимир вспомнил, как отчаянно прижимала она к своей голове голову Миши, как шептала молитву о спасении души любимого брата. И как то же самое Натали хотела сделать с Владимиром, протянув к нему дрожавшие руки после того, как закончила просить у бога за Михаила. Владимиру сделалось очень неловко. Со всей отчётливостью понял он, что никогда не будет достоин даже единого жеста Натальи Репниной, обращённого в свою сторону. Он воспротивился её молитвам. «Не нужно, Наташа», — прошептал Владимир барышне, на миг отводя глаза. Но он не смог, не смог отказать в робком поцелуе, оставленном на его щеке. «Я прощаю вас, Владимир!» — напутствовала она, целуя. И этот нежный, искренний, всепрощающий жест откликнулся в душе Владимира теплом и необъяснимой дрожью. Поцелуй, на который у него больше никогда не будет права. Не повторится, нет. Ни-ког-да.       «Я тогда решил, что она сама — святая. Широта её души восхитила и напугала меня одновременно. Разве может какая другая женщина простить мерзавца, сгубившего жизнь её родного человека? Негодяя и гордеца, по вине которого обожаемый брат должен быть казнён? А она простила. Простила мне всё, в самом деле полагая, что больше не увидит: ни меня, ни Мишу!»       Владимир вспомнил саму казнь, штыки солдат, направленные на них с Репниным. Мысли об отце, который, как ему виделось, будет крайне разочарован, узнав о позорном поведении сына. А потом чей-то крик «Отставить!», запыхавшиеся Александр Николаевич с Наташей, едва поспевающей за наследником. Чудесное спасение в виде помилования, которое принёс цесаревич, успев в последнюю секунду перед выстрелами. Помилование, подписанное императором в обмен на разжалование Владимира и Михаила из царской армии.       Всё же хорошо, что Владимир Корф тогда не умер. И Миша. Конечно же, он тоже должен был жить. Что бы сделалось с Натальей Репниной, потеряй она брата на самом деле? Владимиру не хотелось даже представлять. Ему стало жутко. На каком-то инстинктивном, подсознательном уровне понял он, насколько чудовищной оказалась бы смерть Михаила для Наташи. Утрата возлюбленной или возлюбленного — неимоверно тяжёлое испытание. Но как показывает жизнь, их по судьбе может быть несколько. А смерть близких родственников невосполнима. Никто и никогда не заменит человеку мать, отца, сестру или брата.       Да, хорошо, что Владимир тогда не умер. Ведь не случилось бы многого из того, что приключилось с ним потом. И плохого, и, наоборот, счастливого. Не потеряй он вскоре после освобождения из тюрьмы отца, он бы так и не понял, что на самом деле Корф-старший на протяжении всей жизни любил единственного сына, но не умел показать свою любовь. Не потеряй Владимир поместье из-за козней соседки княгини Долгорукой, он бы так и не познал цену родному дому и стенам, за которые и впрямь стоит бороться. Не потеряй он Анну, являвшуюся с детских лет его тайной любовью и мукой одновременно из-за неравности их положений, он бы так и не пришёл к заключению, что истинная любовь не требует ничего взамен. Она не диктует свои условия, не пишет предписаний, кому и как следует поступать. Истинная любовь даёт свободу и отпускает. Она позволяет дышать глубоко и вольготно, а не затягивает узел на шее. Отпустив Анну посредством вольной грамоты, Владимир подарил ей самое важное: право выбирать самой, с кем она хочет быть — с ним или с Михаилом. И она выбрала, вернувшись к Владимиру спустя череду испытаний, невзгод и размолвок.       И, пожалуй, хорошо, что Владимир тогда не умер ещё хотя бы потому, что иначе не вышло бы сейчас, трясясь в мотающейся из стороны в сторону карете, вспоминать, как Наташа Репнина вздумала лечить его рану по приезде домой с несостоявшейся казни. Он и теперь не может сдержать улыбки, воскрешая перед глазами её невозможно самоуверенный вид и невозмутимую фразу: «Не беспокойте слуг. Я сама справлюсь!» В привычных стенах своего дома на Фонтанке Владимир вновь был смущён, как и в холодных, неуютных казематах Петропавловской крепости. Смущён теплотой её рук, трепетными, бережными прикосновениями. Будто бы он — нечто ценное, фарфоровый сосуд, который может разбиться при любом неосторожном движении. Её забота показалась ему странной, чуждой его сердцу, привыкшему всегда справляться со своими горестями самостоятельно. В самом деле: неужели кому-то может быть небезразлична дыра у него в руке, оставленная как напоминание о всей нелепости дуэли с цесаревичем? Неужели кого-то может не оставить равнодушным, что ему больно — и сейчас, когда рана воспалилась и просто пылает огнём, и тогда, когда пришлось самому кое-как обрабатывать и перевязывать ноющую руку в тюрьме?       Наташе было небезразлично. Только он, вновь напуганный, взбудораженный, как неумолимо близки её губы, когда она наклонилась, чтобы дотянуться до раны, взял и обратил сложившееся положение в шутку. Не к месту припомнил Андрея Петровича, выразив надежду, что тот не станет ревновать невесту, когда узнает, что она была в обществе полуобнажённого мужчины. Владимир вернулся на спасительную дистанцию.       Явно раздосадованная его словами, Наташа в сердцах швырнула бинт в миску с водой и упорхнула восвояси, успев сообщить напоследок, что у её Андрея нет поводов для ревности, ведь она не видит рядом с собой более порядочного и честного молодого человека. Её Андрей — идеален. И раз уж Владимир настойчиво отталкивает Наташу, что ж, видимо, такова судьба. C'est la vie. Докучать ему и далее? Увольте.       Андрей Петрович и впрямь долгое время виделся княжне Натали идеалом возлюбленного. Пока ей не открылась правда о тайной связи жениха и о ребёнке, который сделался результатом этой самой связи. Она не смогла простить измену. Не получилось переступить через себя. Рухнули не только идеалы и мечты о счастливой семейной жизни. Наташа получила суровый жизненный опыт — больнее всего, когда предают и обманывают люди, которым ты безоговорочно доверяешь и открываешь своё сердце. Урок на всю дальнейшую жизнь.       Впрочем, существуют ли они — идеальные люди? Вот, к примеру, Владимир Корф. Барон и сам знает, насколько был и есть далёк от всех мыслимых идеалов. Даже сейчас: нет бы думать об Анне, хотя бы немного пострадать на предмет того, что им с любимой женщиной и законной супругой предстоит долгая разлука. Вместо этого его мысли заняты воспоминаниями о прошлом, которого не вернуть. В котором, увы, уже ничего не изменить и не исправить. А прямо перед глазами лежит письмо друга, из всего насыщенного, длинного текста которого барон, словно заворожённый, смотрит только на два слова в самом низу:       

«Возвращайтесь, Владимир!»