Сокджин

My heart's beating faster faster

В чёрных бусинах вороньих глаз отражается танец искр. Отблески скользят по гладкости прижатых к телу крыльев и по макушке, что лоснится синевато-коричневыми оттенками сумерек. Джин до хруста суставов растягивается на хвойной подстилке и вздыхает так, словно бы ему уже под сотню лет. Ну, возможно, хрустят вовсе не суставы, а та самая хвоя, но не суть важно. В какой-то момент терпкий аромат растёртых игл проникает ему в нос, и Джин тут же съёживается, безудержно чихая. Ворон на это издаёт пронзительное «каррр» и наклоняет голову, следя за неуклюжим травником одним глазом. Переступает лапами по присыпанной пожухлыми листьями земле и принимается подпрыгивать на одной, словно обезьянка, которая глумится над нерадивым человеком. – Да иди ты, я просто вдохнул слишком глубоко, – Джин огрызается беззлобно, но хрипло, и снова садится, кулаком постукивая себя по грудине. – И вообще. Будь добр выглядеть нормально, когда мы устраиваем привал. А то скоро забуду, как ты выглядишь. Ему хочется добавить, что и сам ворон скоро забудет, какого это — быть не вороном. Но промалчивает эту фразу, занимая рот пробой похлёбки. Юнги гребёт когтистыми пальцами сор под лапами и издаёт поломанное: - О’т та-ак п’тер-р-ря. Часть звуков тоже начинает постепенно забываться... А затем распахивает крылья и встряхивается, точно его окатили водой. Джин уже давно привык к этому зрелищу, но всё равно нет-нет, да бросает в сторону разрастающегося комка перьев и тряпья настороженные взгляды из-под ресниц. Юнги тоже привык. К процессу. Зрелище ему со стороны не доступно. Но если бы пришлось выбирать, Юнги лучше бы посмотрел. И сейчас корчится на земле, собирая на себя всё ту же пожухлую листву и иглы, не издавая ни звука — приноровился, чтоб тебя — но сбиваясь на выдохах и боясь в сотый, тысячный, бесконечный раз, что его лёгкие не растянутся, а попросту разорвутся, стоит вдохнуть чуть больше, чем он привык в этом тщедушном птичьем тельце. Мышцы натягиваются, точно резиновые, кости выламывает, а позвоночник так и норовит прорезать кожу спины за компанию с лопатками, в которые вот только что прорастали его разом «отпавшие» крылья. А когти, взамен всему остальному, словно бы втягиваются в фаланги, оставляя лишь забитые грязью полукружья человеческих ногтей. Одежда, некогда опрятная и свежая, действительно успевает приобрести вид тряпья, что неровными лоскутами опадает по фигуре — худой, угловатой, сжавшейся пружиной. Юнги не спешит сразу же распрямляться, будто бы привыкает к своему новому-прежнему телу. Куда более неповоротливому, крупному, изломанному и дрожащему не от холода, но от озноба. И ради чего все эти метаморфозы? Гортань до сих пор сводит судорогой и кажется, ему так и придётся остаться немым, ведь все звуки давно упростились до хриплого и пронзительного вороньего кашля. Джин опускается на корточки рядом и протягивает другу плошку с тёплой похлёбкой. Жидкость пахнет аппетитно, наваристо и травянисто. Но Юнги воротит нос и зарывается лицом в собранную кучкой листву, медленно и тягуче вдыхая её аромат, силясь заполнить им свои лёгкие, своё тело, что теперь будто бы совершенно полое внутри. Вместит с десяток вот таких птиц. – Ну хватит, – старший дотягивается и подцепляет его подбородок. Стряхивает налипший на щёку лист, смахивает с волос ещё парочку и проскальзывает рукой под руку Юнги, помогая подняться. Локти анимага под тканью такие острые, что чудится, точно в одежде всё ещё прячутся крылья. Юнги всё ещё тяжело справиться с собственными габаритами и его ноги подкашиваются, вынуждая навалиться на старшего всем весом, утыкаясь носом в чужое плечо. Его тут же обдаёт запахом костра, хвои и сандала. Эти акценты проникают через нос глубже в самое тело, смешиваясь прямо с кровью. Заполняют фантомные бреши и успокаивают дрожь; расслабляют гортань и окутывают грудную клетку ощущением тепла. Словно та похлёбка, к которой Юнги ещё не притронулся. Он и не спешит, вдыхает раз за разом глубоко и жадно, вынуждая самого Джина так и замереть на месте, чувствуя, как чужое дыхание одновременно холодит и обжигает — пальцы, кончик носа и непокрытая одеждой кожа у Юнги холодные, а лихорадочные выдохи, как жар костра. – Давай-ка поешь, потом снова нюхать будешь, – Джин старается звучать шутливо и расслабленно, но тревожность всё ещё не отпускает его мысли, а осязание хрупкого тела в объятьях при такой близости натягивает мышцы напряжением. От самого Юнги пахнет сыростью земли, что напиталась дождевой водой, пересушенной корой и, неожиданно, нотками шиповника. Нежные бутоны, на испещрённых колючками ветвях… Джин ловит эти нотки с его волос, что щекочут нос и царапают по щекам. И силится задержать дыхание, лишь бы не чихнуть снова. Он помогает младшему усесться к костру и суёт в его, протянутые было к огню, руки плошку. Тонкие пальцы послушно обхватывают глиняную посудину, а из рукавов накидки показываются бледные запястья с голубоватым узором вен. Этот же узор читается на впалой груди в вырезе распахнувшейся рубашки. Джин протягивает руку и одёргивает чужой ворот, пряча острые ключицы. А затем пересекается взглядом со взглядом Юнги. Тот немного хмельной, болезненный и чёрный из-за зрачков, что заполнили радужку. Кожу на затылке тут же стягивает мурашками и их касания проносятся по спине в самую поясницу. Джин сдавленно прокашливается и первым отводит глаза, бормоча: – Ешь. А потом посмотрим на твои навыки разговаривать нормально. Травник тянет губы в усмешке и комично поджимает их уголки, ловко наливая и себе порцию похлёбки. А затем, подавая пример, принимается со вкусом есть, добавляя: – И никаких тебе крысиных косточек. Исключительно нежная курятина. Чужой взгляд обжигает его по самым щекам и ушам, но Джин только шире лыбится и даже причмокивает. ** – Хё-он. Каждый слог даётся ему не просто. Юнги упирается языком в верхние зубы, прижимает кончик к нёбу и шевелит сухими губами. А низкий, хриплый и скребущий звук его голоса проскрёбывает кожу Джина изнутри, сжимая мышцы и трогая позвонки. Младший упрямо отдёргивает голову от попыток травника его «причесать» и сам трогает свои волосы пальцами. Те отрасли с прошлого перевоплощения и спутались. И Джин мысленно корит себя за то, что не заставляет Юнги превращаться каждый день или хотя бы через. Ему всё ещё больно — он знает. Комфортно и безопасно в этом коконе из перьев. С л и ш к о м близко к безумию... – Я всего лишь хотел помочь, – старший фыркает и перехватывает чужие руки за узкие запястья. Те получается обхватить в кольцо пальцев полностью и у Джина немного щемит в груди от этого ощущения. Он собирает всё ещё холодные ладони друга в охапку своих и растирает. – Я не р-р-лебёнок, я пр-р-лосто отвык, – язык до сих пор путается на этом сложном звуке «ллр» и Юнги потрясает головой, от чего длинные пряди вновь падают на глаза. Его тело отзывается лёгкой дрожью на любое касание. А контраст температур собственной кожи с кожей старшего чувствуется слишком ярко. Юнги выпутывает свои пальцы и поднимается. Всё так же нетвёрдо, но отметая любую попытку помочь: – Надо р-ра… Рла… Чёр-лт. Похоодить, – он нервозно растирает подушечками своё горло, слегка придавливая кадык и проминая кожу между ключиц, и прокашливается, озираясь по сторонам. Земля так далеко, что голове в пору закружиться. Зато расстояние от поляны, где они устроили ночлег, до леса — куда меньше. Юнги делает пару неуверенных шагов, снова смотрит по сторонам и продолжает путь всё же по прямой, неосознанно сжимая пальцами одной руки свою накидку. Джин следит. Неотрывно, напряжённо, почти не дыша. Но стоит младшему покачнуться, зависая в наклоне, как он тут же шумно втягивает носом воздух, подбираясь всем телом. Однако лишь издаёт короткий смешок, когда слуха касается твёрдое: – Сиди. Где сидиш-шь. В голосе улавливаются привычные насмешливые нотки и (о! чудеса без всякой магии!) его тело в момент расслабляется, а на губах расцветает улыбка. Ну что за упрямец! Юнги делает несколько кругов вокруг костра. Пару раз ныряя в тень ночного леса и оставляя после себя лишь шлейф шорохов, что вплетаются в прочие звуки. Джин терпеливо ждёт, но тихо бурчит под нос. А в какой-то момент чуть не вскрикивает от страха, когда чёрная фигура выныривает у него за плечом. Свет от костра выхватывает босые ноги и часть туловища, а лицо так и остаётся спрятанным в тени волос. Бледное, мутно светящееся белизной. С пляшущими по радужке искорками безумия в глазах, таких же стеклянных и глянцевых, точно вороньи. Ворон внутри него ощущает некоторое злорадство, улавливая испуг на лице и в глазах друга. Юнги наклоняет голову к плечу и смотрит чуть искоса, всё ещё не привычный к человеческому расположению глаз. И позволяет этой эмоции растечься внутри подобно лаве. Джина же от этого взгляда пробирает до самых внутренностей. Чудится, стоит Юнги открыт сухие губы и из его рта вырвется лишь насмешливое рваное карканье, заполняя поляну издевательской трескотнёй. Каждое движение головы младшего какое-то дёрганное. Волосы, рассыпавшиеся прядями по лбу и щекам, смахивают на перья. А накидка добавляет сходства с птицей, подобием крыльев обрамляя плечи. – Нагулялся? – Травник старается разрушить гнетущую атмосферу, что клубится и загустевает всё сильнее. Тянет губы в улыбке, запоздало ощущая, что и собственные пересохли и сейчас тонкая кожица нижней неприятно трескается. Он облизывается и трогает это место кончиком языка, добавляя как можно более легкомысленно: – Давай укладываться спать. Юнги так и продолжает смотреть на него как будто лишь одним глазом, моргая изредка и быстро. И его молчание постепенно оседает на плечи и затылок ледяными иглами. – Ну. Как хочешь, – выдержав небольшую паузу, старший пожимает плечами и принимается устраивать для себя лежанку. Несмотря на деловизну и расслабленность движений, всё его тело натягивается струной, стоит только выпустить анимага из поля зрения. Джин не боится Юнги. Джин доверяет Юнги беспрекословно и больше, чем себе самому. Но сейчас буквально осязает на своей спине его взгляд, который жжёт холодом даже через одежду, вопреки теплу ночи и близости костра. Всё ещё слышит это надрывное и гнетущее «каррр» в своей голове и чувствует на коже плеч и предплечий покалывания крепких костяных птичьих когтей. Фамильяр, оберег, зверь… Но не его друг. Проклятье. Травник спешит отогнать все эти мысли и укладывается на лежанку, прислушиваясь. Юнги всё так же стоит на своём месте? Всё так же скребёт пальцами ног еловые иголки? Всё так же не в состоянии избавиться от своих птичьих повадок? Джин не может и вообразить, что происходит в такие моменты в голове его друга. В душе. Как много там от птицы и как мало от человека. Но не успевает не то, что задремать, даже от мыслей отделаться, как вдруг ощущает чужую близость буквально у самой спины. Юнги опускается на колени, нависая над ним, и замирает на время. Каждая секунда отдаётся пульсом в висках, отрезая все прочие звуки, которыми дышит ночь за границей их островка. А затем Джин через напряжение мышц ловит то, как под чужим весом шуршит подстилка, делая разве что вдох. И вот уже его окутывает всё тот же аромат сырой земли и шиповника вместе с объятиями младшего. Юнги утыкается холодным носом в его затылок, мостится и возится, будто пытаясь повторить своим телом форму чужого. И постепенно затихает, оставляя лишь почти неуловимый звук дыхания. Ему не нравятся те едкие и скудные эмоции, которые заполняют его в моменты перевоплощений. Насмешка, злорадство, голод и жадность. Нелепая падкость на всё блестящее. Инстинкты охотника: потребность рвать добычу когтями, клювом отдирая куски плоти, пока тельце в его лапах всё ещё дёргается… Всё это наполняет маленький мозг чем-то сродни эйфории, а после душит отвращением. Жгучая смесь желания и раскаяния. Издав раздражённое цыканье, Юнги лишь сильнее зарывается носом в мягкость волос своего хёна, вдыхает его привычный аромат и сжимает рукой пониже груди, до изнеможения наслаждаясь возможностью осязать чужое тело собственным. Его веки тяжело смеживаются, но сна нет, есть лишь отчаянное стремление впитать каждое мгновение, исцеляя своё растрескавшееся сознание. Длинные пальцы скользят по вздрагивающему от дыхания животу, поднимаются к груди и Юнги прижимает ладонь к тому месту, где бьётся сердце старшего. Часто, загнанно, так громко, что кажется, будто в самых ушах. – Ты боишься меня?.. – Юнги сам не знает, вопрос это или утверждение. Но прижимает ладонь только теснее. Голову поворачивает и трётся щекой о волосы Джина. Тот шумно втягивает носом воздух и на несколько долгих секунд перестаёт дышать. Только вот сердцебиение не прервать (слава богам!) и не скрыть. Его сердце заходится в груди от волнения, откликом на каждое касание младшего. На его близость. И то, как впиваются короткие ногти через ткань в области сердца. Кадык дёргается под кожей. Только. Страха нет. Что он за дракон, если боится какой-то сварливой птицы? Хаха. Запечатанный в сотни крепчайших оков и вынужденный спать в уязвимом теле человека. – Нет, я,.. – Джин давится пониманием, что сам не знает, что же именно, но отвечает уверенно, – я никогда не боялся тебя, Юнги-я. И не боюсь. Он накрывает чужую ладонь своей и поворачивается к тому лицом. Устраивается на небольшом расстоянии и ловит в поле зрения чужое бледное с неожиданно яркими губами. Точно на них не стёртый сок вишни. Похоже, Юнги снова кусал в неосознанности. И сейчас губы слабо блестят, испещрённые трещинками. У Джина перехватывает дыхание и он спешит перевести взгляд выше. Сейчас глаза младшего поблескивают янтарными прожилками, что разбегаются от зрачков. Те расширяются в такт громкому пульсу и, кажется, стоит ещё чуть приблизиться — увидишь в этих глазах своё отражение. И старший приближается. Но не ищет свой силуэт на глянце, а прижимается лбом к чужому и старается поймать общий ритм дыханий. Накрывает ладонью спину между лопаток Юнги, позволяя устроиться головой на своём плече. А пальцами второй руки касается его волос вновь, убирая длинную прядь за ухо. Обводит большим скулу и, не без неловкости, касается губ. Юнги отзывается выдохами из приоткрытого рта и дрожью по опущенным векам. Хмурится невольно, будто эти прикосновения — звуки, к которым он прислушивается. А у старшего сердце ухается куда в низ живота, пульсируя там чем-то неопределённо сладким и трепетным. Он костяшками пальцев ведёт по шее. Даря ощущения — такие яркие и отличные ото всех тех, к которым привык облик ворона. Накрывает ладонью грудь в области сердца, как Юнги не так давно у него. Сильные удары вибрацией заполняют каждую линию на коже, расходясь волнами вверх до собственного. И Джин словно бы падает в омут, крепче прижимая худое тело к себе под спину и порывисто накрывая губы Юнги своими. Их дыхания сбиваются одинаково резко, переплетаются и смешиваются. А через дрожь мурашек по коже головы, старший ощущает как длинные пальцы вплетаются в его волосы, царапая короткими ногтями. Юнги давится расслабленным было вздохом и выгибается чуть не до боли в мышцах, прижимаясь животом к чужому. Его хён такой горячий, что можно обжечься. Такой осязаемый, что хочется разодрать пальцами одежду, чтобы почувствовать больше. Такой порывистый, что Юнги на мгновение спотыкается о мысль: он рискует быть раздавленным этой лавиной ощущений. И его человеческое тело реагирует слишком чувствительно — изголодавшись, нуждаясь. Пропитавшись страхом однажды потерять себя навсегда. Прижатый чужим весом, младший подаётся навстречу и распахивает губы в попытке поймать больше воздуха, но вновь почти задыхается, когда обнажённой кожи наконец-то касается жар чужой. Ярко, обострённо, вынуждая дышать одним лишь этим. Пропуская через себя каждое мгновение близости. До внезапного стона с припухших губ. Этот звук оглушает. Не охлаждает пыла, а, напротив, выплеском жара растекается по телу Джина от самого сердца в кончики пальцев и по напряжённому животу. – Это мне нравится куда больше, чем твоё карканье, – нелепые слова сами собой срываются с его языка, щекочут Юнги под подбородком и по натянутым мышцам шеи. Младший дёргает кадыком, но собственный язык слушается через силу, не давая ему толком ответить. Ну вот, даже привычно сострить не выходит. В отместку, Юнги проходится ногтями по широким плечам нависшего над ним травника когда только успел тунику снять? И затыкает его новым поцелуем, позволяя вжаться между своих бёдер. Чёрт. Джин напрягает мышцы, давая во всей отчётливости насладиться ощущением, того, как их жёсткость очерчивается под ладонями, как двигаются лопатки и плечи, как проступают косточки. И, подхватив Юнги под спину, усаживает того на свои бёдра, с жадностью впитывая каждый изгиб под собственными ладонями и пальцами. Очерчивает позвонки и рёбра и под поясницу вжимает чужое натянутое струной тело в своё. Юнги через силу разлепляет веки и встречается глазами с пламенем, которое вспыхивает в тех, что напротив. Без всяких бликов от костра, глаза Джина заполняются сиянием золота и танцем огненных язычков вокруг ставшего вертикально-узким зрачка. Дракон внутри него мечется, ударяется сбитым сердечным ритмом о рёбра и черепную коробку. Раскаляет кожу и покрывает шею и плечи тончайшим узором жемчужной чешуи. У Юнги перехватывает дыхание и в тиски сжимает грудину. Он распахивает губы и запрокидывает голову, осязая, как этот жар окутывает его, поглощает без возможности вырваться. Ему и не хочется. Напротив. Вдохнуть, впитать через поры, пустить по венам. – Я обещаю… Что больше не буду, - голос всё ещё не слушается и ему приходится прерываться на жадные глотки воздуха. Джин почти замирает. Зависает выдохами между его ключиц, но почти сразу поднимается от ярёмной ямки до кадыка кончиком языка. Юнги пытается не думать об этом самом языке, а только лишь чувствовать. Слова сами рвутся с губ, коктейлем из стонов и судорожных вздохов: – Не буду… клевать тебя в уши. Только не жри меня. Это не смех… Дракон внутри Джина издаёт утробное рычание, опаляя их тела выплеском пламени от опавшего было костра. Пульсом бьётся в висках, требуя свободы, и росчерком алого рисует на полных губах старшего непривычно острую улыбку. Жар захватывает Юнги с головой, накаляя все его человеческие чувства до предела. Лижет щекоткой нежную кожу между пальцев, гладит по шее, спине, ногам. Наполняет каждую клеточку тела лёгкостью. Заставляя ощущать происходящее не только через громкое сердцебиение, но до самых подушечек пальцев. Дрожью по горлу, животу, бёдрам. Импульсами её же в самом низу живота и в пояснице. Без желания сорваться, сбежать, раскрошиться. Под ритмичный стук крови в ушах. Сейчас у него нет крыльев. Нет возможности воспарить. Но когда Юнги, выламываясь, откидывается спиной назад, его лопатки почти прорезают кожу, а тело на очередном вздохе заполняется оглушающим упоением. ** – Так что ты там говорил? Не хочешь быть съеденным на благо моего величия? Юнги сейчас лень даже дышать. Он замирает, не шевеля ни единой мышцей, лишь веками подрагивает, когда слуха касается голос старшего. Всё ещё слегка сиплый, мурашащий затылок и трогающий ветерком волосы. Тело то ли обратилось в камень, то ли, напротив, совершенно расслабленно. И это заполняет даже мысли Юнги умиротворением. Или, точнее, у него и мыслей-то сейчас нет. Даже ни намёка на эти трескучие, каркающие призвуки в ушах, которые сложно оформить во что-то толковое и осознанное. Анимаг только плечом дёргает и разлепляет губы, роняя с языка: – Жри. Только потом не жалуйся, что перепутал тмин с омежником. А у Джина от этого хриплого, глухого и царапающего живот судорогой сводит, оглаживая по диафрагме дрожанием. Ощущения преобразовываются, подбираются к горлу и проливаются скрипучим смехом: – Боюсь, ещё раньше, чем меня сожгут за подобное, я подавлюсь от смеха, пернатый. – Ну всё! Пусти! Я належался. Раздавишь, туша драконья. Травник пробегается пальцами по впалому животу друга и поднимается ими по рёбрам, к подмышкам, вынуждая Юнги вскинуться, извиваясь ужом. А его грудной голос прокатывается по поляне не слабее драконьего рыка. Без намёка на каркающее «а-аррр!». Узор чешуек уже давно сошёл с золотистой кожи и зрачок Джина приобрёл привычный вид, но по радужке нет-нет, да проскальзывают пламенные лучики искр. Сейчас добавляя разве что озорства всему его виду. Юнги только вздыхает протяжно и смиренно. А затем, завалившись в коконе своей же накидки в стороне от загребущих рук — более глубоко и облегчённо. Принимая своё истинное тело.