У роз есть глаза, чтобы смотреть, но нет рта, чтобы закричать

I. Знойная женщина — мечта писателя. Конкретно, Захера-Мазоха. II. Лужайка во дворе больницы залита весенним мартовским солнцем, от которого можно окосеть. Королева сидит на складном стуле, положив ногу на ногу, и качает стопой в такт льющей из зеленоватых окон музыке. Солнце отбрасывает множественный, ломаный блик на красном латексе перчаток и чёрном, как мазут, голенище лакированных сапог. Как всегда, в окружении стайки щебечущих, услужливых, она позволяет надеть себе на голову венок из алых, в тон сложной причёске, роз. III. Бутоны из сочащихся физраствором инфузионных мешков, стебли из резиновых трубок, иглы шприцов. IV. Почётная возможность возложить венок из раза в раз предоставляется ГЕРцогине. Её руки уже почти почернели от синяков. V. Целая свита ряженых в аккуратные, белоснежные платьица с кружевными фартучками, туфельки на каблучках и колпаки с красным крестом сладкоголосых фарфоровых куколок, отличающихся только цветом волос и глаз. Они все облизывают её башмаки в той или иной мере, это чуть ли не главная функция. Но почётная возможность облобызать носок сапога, обсосать острый, как шило, каблук, расцеловать тугие и толстые, как удавка, шнурки, вновь предоставляется ГЕРцогине. Почему всегда она? VI. Как, почему? Вся грязная работа на плечах главной медсестры. Любимая наложница в гареме. Самая голосистая птичка в стайке. Самый прекрасный цветок в цветнике болтушек-лилий, хохотушек-нарциссов/к и роз-развратниц. Они все невинные и белые, сначала, но очень быстро багровеют от помады на пухлых губах королевы. VII. — Поместить яблоко тебе на башку и расколоть? Вот еще, дурочка. Королева щелкает упругим кнутом, шагая от бедра, медленно и вальяжно, словно дрессировщица. Но на самом деле, она тигрица. С каждым ударом на бледной, фарфоровой коже остаются багряные, как комбинезон Королевы, косые полосы. Их на Герином теле всё больше, а одежды, наоборот, всё меньше. Веревки впиваются в запястья, словно змеи. От деревянного столба судорогами сводит спину. Ничего страшного. К вечеру шрамы исчезнут. Герино тело будет чисто, словно стены храма, готовые к осквернению чем-нибудь новеньким. У Геры нет сил говорить, но это и не страшно. Королеве всё равно собеседницы нужны для галочки. Разговоры с самой собой почему-то считаются признаком ментального нездоровья даже здесь, в этих стенах. ― Если я это сделаю, то мне придется искать новую главную медсестру. А иначе кто будет возиться с утками, капельницами и прочей грязной и нудной поебенью? Резонно? Гера неразборчиво мычит. Слезы вперемешку с тушью стекают ей на шею, а оттуда на стоячую грудь. Между бедер стекают крупные капли сока. Удар! Гера хрипло вскрикивает и безвольно опускает голову. ― Резонно. Королева изящным ударом раскалывает на молочные брызги мраморный бюст предыдущего главврача. Очередной безымянный пархатый жид, наверное, какая разница. Победителей не судят — проигравших не помнят. VIII. Святой Себастьян был молодой одинокой женщиной с фиолетовыми волосами до лопаток и идеальной челкой, вздернутым носом, капризным изгибом полных губ. Плоской грудью, длинными ногами и родинкой под пупком. С бездной чертей в глиттерных розовых глазах. IX. Ты ничего не пропустил. Я ничего не забыла. Перехода не было, был только властный щелчок пальцами, гласящий «все в сад», недвусмысленный жест наманикюренных пальчиков «А ты останься». Стоять. Вот тут. Глаза на меня. Когти впились в волосы на затылке, взлохматили идеальную причёску. Удушливый, грубый поцелуй. X. Гера виновата всегда. Дело даже не в гносеологической гнусности, не в пристрастии к юным пациенткам (Алиса, малышка, а что ты делаешь одна, голенькая, на этой мокрой плитке? Почему ты плачешь? У-у-у, ты нарыдала целое море, просто посмотри! Я ничего не делала, просто зацеловала твои слезки!) …не в неискренности перед Королевой, не в лицемерии или молодости. Просто её Величество любит сладкое. Например, девчат. XI. Наказания происходят без свидетелей — процесс сугубо интимный. Публичные казни — немного не наш кинк. Их первый поцелуй был на залитом кровью операционном столе, а первый секс — на металлическом, секционном в морге. XII. Гера обмякает, потеряв сознание от жары, болевого шока и усталости. Всё плывет перед глазами, а в ушах гремит собственный пульс. Она истекает потом и кровью. Поэтому она не видит, как госпожа ублажает себя, одной рукой лаская набухшую грудь пятого размера (кровь и молоко, белая кожа и красные соски, в тон ногтей, губ и глаз), наконец-то высвобождённую из тесного латекса, а другой ритмично пропихивает в себя влажную рукоять хлыста. Хриплые стоны сливаются с грохотом работающего на износ сердца. XIII. Они обе закатывают глаза непроизвольно. Боль и удовольствие ― две стороны одной медали. Либидо и мортидо. У роз есть глаза, чтобы смотреть, но нет рта, чтобы закричать. XIV. — Мисс Гера! Алиса отворачивается от пузатого выцветшего экрана, стоящего в центре палаты, на котором показывают «Техасскую резню бензопилой». Малышка сидит на ковре, поджав тонкие ножки в белых носочках под себя, золотые кудри ниспадают на угловатые плечики. Бездонные синие глаза в обрамлении белых ресниц буравят Геру насквозь. — Да, Алиса? Гера аккуратно ставит поднос с несоленой овощной похлебкой, деловито шурша длинной юбкой. — В прошлый раз у Вас было другое платье. Покороче. Алиса задумчиво наклоняет голову вправо. Гера звонко смеётся, как киноактриса. — Ну, конечно, малыш! Я не могу ходить в одном и том же, я ведь не мультяшка, правда? Сегодня одно платье, завтра другое. — Нет-нет… С Вами что-то случилось? Она показывает пальчиком с обкусанным ноготком на забинтованные руки, переводит его на пластыри на шее и рассечённую губу. — Ничего страшного, не переживай. Я слегка поранилась, когда стригла чёлку. Чихнула. XV. Незаметно, словно вытягивающий нужную карту фокусник, Гера бросает пару белых таблеток в похлёбку и убирает пузырёк обратно в многочисленные складки накрахмаленного фартука. XVI. Было бы неплохо, если бы Алиса была бы такой же беспроблемной, как безмолвно пялящийся в экран Долли. Было бы неплохо, если бы Алиса смотрела телевизор, не моргая, со слюной в уголке рта. Прямо как Долли. Долли вообще нравился Гере чуть больше, чем Алиса.