Монетка

Мэй вышла из здания университета и с удивлением вдохнула явный, свежий запах далёкой весны — это четырнадцатое февраля в Токио выдалось слишком тёплым, обманчиво размахивающим весенним ветром перед носом, чтобы руки сами потянулись расстегнуть молнию на куртке. Девушка коснулась рукой скулы, пробуя на ощупь невидимый след солнца, который остался на коже после целого дня в аудитории, на месте около окна. В сумке между страницами тетради на скобах лежали две валентинки, для неё — практически светились розовыми огоньками, отражая эмоции Мэй. Всегда скептически качавшая головой на милые посты в интернете и рассказы подруг о Дне Святого Валентина, она сегодня сама была рада, что получила два аккуратно вырезанных бумажных сердечка с поздравлениями, выведенными чёрными чернилами, пусть даже они были от её подруг. И что? Кто сказал, что валентинки считаются только от возлюбленного или возлюбленной? Радость вспыхнула столбом огня в небо, разожжённая ещё сильнее осознанием того, что у Мэй наконец-то получилось порадоваться вместе с остальными. У Кадзу не получалось ничего — даже, он бы сказал, ни черта, — поэтому чёрная ручка укатилась куда-то в угол стола, а бумажное сердечко распалось на две половины. Кто вообще придумал рисовать этот идиотизм? И кто вообще его дёрнул рисовать эти дурацкие валентинки самому, когда у него даже в детстве нарисованные в подарок маме лисички очень неотдалённо напоминали что-то среднее между инопланетянами и злыми колдунами? Валентинки он кинулся рисовать, бедовый… «Лучший подарок — это сделанный своими руками» — издевательской новостной строкой проплыло в голове, и Кадзу только недовольно фыркнул про себя. Конечно, лучший, если от него не хочется вздрогнуть. Вот у Такао таких проблем вообще не было: всё у него всегда получалось на ура, романтичные подарки девушкам выходили действительно романтичными, вызывали искренние улыбки у девушек и искреннее недоумение у Кадзу. Как у этого чёрта всё всегда так хорошо выходит? Колдун он, что ли? В груди заворочалось волнение, быстро вытеснившее лёгкую радость, которую подхватило весенним ветром и унесло куда-то на юг. Она вспомнила: тёплый запах метро, 19:01 на часах, ещё холодный день, и внимательный, острый, но почему-то не пугающий взгляд, на который она ответила своим. Незнакомец в метро, который появился перед ней как вызванный на ритуале дух, который на духа и был похож: с белой кожей и чёрным глянцем волос, спадающих на плечи. Император из её тёмной колоды таро, хоть сейчас достань карту и спроси: «Не с Вас случайно рисовали?» Она не могла ответить сама себе, почему от него веяло не холодом или опасностью, а тёплым спокойствием. Даже когда он подошёл к ней (не слишком близко) и спросил, не хочет ли она познакомиться (совсем ненавязчиво), и Мэй подумала ровно секунду, прежде чем дать согласие. Даже когда они шли по улице Токио, и Кадзу (ей понравилось имя), посмотрев ровно секунду на то, как она засовывает озябшие руки в карманы, предложил зайти в кафе (конечно, на многолюдной улице, чтобы ей не нужно было бояться). (Конечно, он заплатил и за неё, хотя она этого не ожидала). Они обменялись номерами и договорились встретиться четырнадцатого февраля, в понедельник, когда и у неё, и у него, будет не слишком много пар в университете. У обоих щёлкнуло в голове, что это День Святого Валентина, только когда Мэй тем же вечером открыла дверь своей квартиры, а Кадзу распахнул дверцу холодильника в комбини Пусть сердечки он красивыми сделать не мог, зато приготовить вкусные онигири получалось отлично. — После занятий голодная будет наверняка. — И что, даже в кафе не поведёшь? — Такао наблюдал, как его друг ловко лепит рисовые треугольники. — Поведу, естественно. — Кадзу удивлённо пожал плечами. — А этим поразить хочешь? — Беззлобно улыбнулся Такао, кивнув на выложенное в ряд угощение. — Не издевайся, талантливый, — буркнул Кадзу, — это ты у нас мастер на все руки. Что мне ей, показать, как я мотоцикл чинить умею? — Тогда она тебе сразу же предложение сделает! Такао еле успел с хохотом увернуться от полетевшего в него рулона бумажных полотенец. Сам Кадзу ничего в этот день не ел, только отсидел две пары со скучающим выражением-маской, за которой мастерски прятал волнение, и подбирал целый час одежду, когда Такао ушёл по своим делам, успев стащить один онигири с тунцом. Их с Мэй знакомство прошло настолько легко и комфортно, что в пору было ждать такого же от второго свидания, но кусачая тревога подбрасывала в мысли охапки «если». Если она не придёт? Если он ей не понравился? Если он сморозит глупость? Если она не ест эти дурацкие онигири или испугается принимать еду от еле знакомого человека? Если у неё вообще аллергия на тунец? В сумеречной кухне, в запахе риса погрязли мелкие противные страхи. Кадзу раздражённо дёрнул щекой и выхватил из кармана сувенирную монетку, как кинжал, которым можно за раз рассечь все дурацкие сомнения. Маленький металлический кругляшок, который в его руках становился талисманом на удачу, отправляется движением пальца вверх и подхватывается ладонью. Кадзу не смотрит на сторону монетки, одного её подбрасывания ему вполне достаточно. Все, что может быть сочтено добрым знаком, будет им сочтено. Мэй села на краешек скамейки, беспокойно сжимая в руках бархатный мешочек с кулоном из горного хрусталя. Она не знает, — не спросила в первую встречу — как он относится к магии, талисманам и картам, но все равно решила подарить маленький прозрачный камешек. «На удачу». И заодно проверить, как отреагирует. Мэй привыкла к нападкам в сторону её хобби равно так же, как привыкла от этих нападок отбиваться, и если раньше она смущённо прятала карты от всяких любопытных глаз, то сейчас уже запугала парочку особо докучливых, что наведёт порчу, если не отстанут. Её в детстве учили, что врать нехорошо, но она решила, что если сильно бесят, то немного наврать всё-таки можно. На часах снова 19:01, в груди — клубок волнения, и она по привычке достаёт колоду в аккуратном льняном мешочке, тасует карты ловкими пальцами, распутывая своё тревожное предвкушение встречи, и на колени выпадает Солнце. Мэй улыбается. Значение она помнит наизусть, собственные мысли греют изнутри. Ей нравится думать, что мир её слышит и любит. На часах 19:02, и он снова появляется как дух — так же бесшумно, всё так же в чёрном, как будто при жизни решил стать объёмной тенью. Порыв весенне-февральского ветра бросает несколько прядей на её лицо, откуда-то, ровно на мгновение, приносит тёплый запах метро. Она поспешно заправляет волосы за уши, улыбается, встаёт и шагает навстречу. Монетка неизменно лежит в кармане джинсов, как будто может спасти от любой неудачи, хотя, может, так оно и есть. Он замечает её ещё издалека, как будто она единственная сидит на скамейке в этом сквере, взгляд цепляется за карты в руках, на лице легонько зажигается улыбка — больше он хотя бы не боится почувствовать себя идиотом со своей счастливой монеткой. Даже смеет надеяться, что ей нравятся онигири с тунцом. «Привет» звучит синхронно, так же синхронно, как лёгкий смех в слишком весенний для зимы день. Кадзу протягивает коробочку со своим подарком и с удивлением отмечает, как вспыхнули искры радости в её глазах, как бережно берёт она в руки эту коробочку, чтобы потом с самой солнечной улыбкой, какой он только видел, поблагодарить его, спохватиться и протянуть бархатный мешочек. Кадзу чувствует себя школьником, которому на день рождения дарят красную машинку на пульте управления, когда достаёт из мешочка прозрачный огранённый минерал на чёрном кожаном шнурочке. Она потом не захочет вообще с ним прощаться, вписав этот День Святого Валентина в дневник своей жизни как один из самых счастливых дней, а он не оставит её даже в моменты разрушительного, огромного горя. Но пока что Мэй с улыбкой на лице достаёт Императора из своей колоды и со смехом смотрит за разгорающимся на лице удивлением. А Кадзу думает, что если он на самом деле — образ на карте, который она вызволила каким-то особенным ритуалом, то он, в принципе, и не против совершенно, на здоровье. Четырнадцатое февраля в Токио выдалось каким-то слишком тёплым. Может, колдовство, а может — подарок двум влюблённым… Токио, бросить монету. Мы влюбились…