Law ethereal death

- Хочешь спать? Слегка дрожащий от холода голос прорезал тишину. Швед лежал на полу не открывая глаз, хотя уже давно проснулся и слышал каждое слово. Слышал, как нависшая темная фигура выругивается, бормочет что-то. Чувствовал холод от одежды и рук, то приближающихся, то отдаляющихся, даже взгляд чувствовал. И мысли тоже слышал. Он не был даже до конца уверен, что какие-то слова прозвучали вслух. - А вот не получится. Засранец. Половицы зловеще заскрипели. Так, как это бывает ночью, когда ты этого не ждешь, чувствуешь себя в полной безопасности. А Мертвец ждал. Ждал проявления этой странной демонической заботы, последствия которой хуже, чем её полное отсутствие. Остейн мог получить свое намного проще - взять прямо там, на полу, рядом с кучей кассет. Ведь так будет даже больше шансов, что когда он швырнет глупого шведа на пол, тот расшибет голову об угол проигрывателя и потеряет сознание. Тогда податливое тело будет полностью в его власти, больше похоже на труп… черт. От этой мысли у него пробежали мурашки. В грудной клетке стало как-то тесно, он резко выдохнул, схватил мертвеца за худую щиколотку и потащил по полу. У него была другая цель. Светлые волосы цеплялись за торчащие тут и там гвозди, от чего швед уже начинал ненавидеть идиотскую игру, придуманную гитаристом, но продолжал изображать покойника. Он даже не дышал, и, казалось, остановил свое сердце, с надеждой на то, что его похоронят прямо сейчас. Это было лучшим, на что он мог надеяться. А может и умолять. Умолять всегда было унизительно, сложно - он этого не умел - и в конечном итоге просто бесполезно. - Вот же туша… - Ошет бубнил под нос очередную бессвязную цепочку слов, - лучше бы тебе сейчас действительно оказаться мертвым… Пэр невольно шмыгнул носом, на что в свою очередь обратил внимание норвежец. Он, не поворачивая головы, улыбнулся одной стороной лица (на случай если швед смотрит из прищура) и сразу же одернул себя. Дьявол…

***

Мокрая от холода рука опустилась на бледное лицо. Ошет попытался приподнять веки, чтобы убедиться в том, что ему не придется действительно заниматься некрофилией в этот раз. Идея трахнуть труп солиста его не привлекала, это просто не имело смысла. А бить головой о стену, устраивать фейерверки из синяков и царапин - имело. Это оставалось в памяти. Мертвец так и не переводил взгляд с 1000 ярдов, даже не моргал, не смотря на боль, режущую глаза. От того гитариста била мелкая дрожь. Отсутствие сопротивления неожиданно злило его. Его злил глупый швед, всегда читающий мысли наперед, злила собственная слабость, не дающая даже связать слов. А может, ему это и не надо было. Слова никогда не работали правильно, поэтому он не верил в молитвы. - Так… хватит. Твою мать. - Остейн сказал это почти шепотом, или скорее прошипел как змей, - Делать из всего шоу - это моя задача, не много ли ты на себя берешь? Он невольно передвинул руку на бедро и царапнул ткань джинс. Пелле от неожиданности дернулся - значит, проиграл. Теперь его очередь говорить. И желательно вслух. - А в чем твоя проблема? - голос был замогильно хриплый и совершенно отреченный, - Ты лапал меня при остальных, напоил какой-то дрянью… битнером? В глазах метались цветные пятна, голова почти не соображала, а все события прошедшей ночи только мутили рассудок. Начать бредить представлялось лучшим вариантом в этот момент. - Почему тогда не нагнул меня в студии? Мучал меня своими мыслями и снами, теперь мучаешь словами… - светлая голова безвольно откинулась в сторону. - Я знаю, когда нужно остановиться. От ответа помутило еще больше. "Я знаю" преследовало каждый их разговор, с самого первого дня. Это заставляло чувствовать себя ещё более глупым и странным, по сравнению с "взрослым и знающим" Остейном; становилось причиной того, почему даже при разнице в росте Пелле никогда не смотрел на него сверху вниз.

***

В тишине раздался лязг ремня, падающего на пол вслед за патронташем, затем шуршание джинс и сбивчивое дыхание. Ошет лукаво разрешил Пелле извиниться за глупые вопросы, он же в свою очередь действительно чувствовал вину и терпел. Перед глазами всё еще было мутно. От того и так было сложно дышать, теперь же можно было просто задохнуться. - Пелле… Остейн сам не заметил, как сказал это. Или не сказал? Но на всякий случай посильнее вцепился рукой в влажное от испарины горло, оставляя красные борозды от ногтей. Так в его власти было чуть больше, чем швед сам мог дать ему, стоя на коленях и принимая в себя. Вбиваться в узкую глотку уже не было сил, когда перед глазами заплясали черные тени. Но было всё еще недостаточно. Руки сами намотали на кулак влажные волосы и подтянули чужую голову к себе. Пэр же в свою очередь схватился своими костлявыми пальцами за бедра и сжал их до побеления костяшек, отчего гитарист сдавленно зашипел, словно его окатили святой водой, и неестественно, как-то особенно-демонически выгнул шею. Он этого не видел. И дальше своего носа в тот момент не видел вообще. Но чувствовал, как в горле становится горячо и тесно, и как чужая рука оттаскивает его от себя, заставляя выпустить член из глотки, затем дергает вверх, заставляя встать в полный рост, потом тянет в сторону. Как собственную куклу-марионетку. На губах, красных от крови, вытекшей из трещин, заблестели белые липкие дорожки. Мертвец пытался привести самого себя в чувства громкими вздохами и каким-то болезненным откашливанием. Тем не менее, остатки его души в тот момент ныли сильнее, чем заломаная в сторону шея и содранное еще на репетиции горло. - Вставай, не выгляди так жалко, - голос Евронимуса в темноте словно горел, обжигая слух, - И не сипи. Распаленные руки гитариста скользнули под футболку, пытаясь нащупать тело, скривившееся над подоконником. Щелкнула ширинка джинс и тонкие пальцы заскользили ниже. Пелле потрясывало - то ли от экстаза, то ли от чего-то другого. И Ошет это определенно чувствовал, особенно изнутри, поглаживая его пальцами. Второй рукой он снова схватил его за загривок, в этот раз совершенно осознанно, и прижал головой к оконной раме. От того, как мертвец развел ноги - сам, без просьбы или пинка - Остейну стало как-то не по себе. В прочем, плевать - Олин не соглашался и не отказывался, значит просто хотел. И сам он хотел. Они оба хотели, но не одного и того же. Осознание этого перестало морочить голову, как только бледная шея оказалась под губами, малость черными от не смытого до конца грима. Этот могильный, сырой запах от волос, холодная кожа - заставляли кровь кипеть. Словно на инстинктивном уровне Ошет разносил по шее, острым плечам и вообще всему, до чего мог добраться, темные пятна, в очередной попытке внести больше хаоса в бренное тело. Слегка оцарапав, он вытащил пальцы и резко вошел, заставляя Пэра выгнуться, как змея, но все так же молчать. Это и раздражало - тишина давила на барабанные перепонки, оставляя адскую боль в голове. - Кричи. В ответ была такая же тишина. - Кричи, мать твою. - Ошет с размаха вдарил чужой головой в окно и раздался хриплый скрежет. Затем еще раз, тут уж раздался настоящий рев. Олин выкрикивал какие-то фразы, даже не думая о них, мешал английский с норвежским и родным шведским, словно терял рассудок, и, возможно он действительно его терял. Норвежец вдалбливался в податливое тело, выбивая крики, распускал руки по всему телу и периодически вжимал шведа в оконную раму сильнее, так, что она уже трещала. Он нагибался, чтобы прижать Мертвеца стояком к краю подоконника, царапал его затылок зубами, шептал какие-то ласковые (как ему казалось) проклятья. Тот в свою очередь терпел, ведь считал все это частью эфемерного извинения. Для него все это было адски: непонятно, странно. Но обязательно. Евронимус кончил в шведа, но не перестал двигаться в нем, поглаживая вдоль позвоночника. Это вызывало непонимание. Но от поступательных движений рук гитариста по плоти всякое "понимание" отключилось и Олина повело. По телу разошлось тепло, только сейчас он почувствовал приятную ломоту в затекших ногах и руках, ведь до этого мысли были рассредоточены где угодно, но не на нем самом. Дотрахав кулак и оставив пару мутных пятен на собственных спущенных джинсах, Пелле попытался приподняться на локтях, но забыл о контролирующей его руке и по инерции ударился подбородком. Глупый швед. Остейн ухмыльнулся сквозь накативший вновь гул мыслей о концертах, репетициях и прочем дерьме, так завесившем от него, и открыл окно, чуть ли не выкинув в него голову солиста. - Это была благодарность. - Ошет оставил на виске смазанный след губ и вышел из холодного даже внутри мертвеца. Теперь началось другое ожидание.