Весенние картинки

      Весенний сборник был дунъинский, выменянный у Не Хуайсана на какую-то важную услугу. Уезжая из Облачных Глубин, Вэй Усянь прихватил его с собой, Цзян Чэн и взглянуть на картинки не успел. Неугомонный шисюн, правда, клялся, что сам даже под обложку не заглядывал, ждал, когда шиди вернётся из Гусу. И вот теперь после вечерней тренировки оба валялись с книжкой на кровати.       Было бы из-за чего ждать. Не тайный трактат о духовных силах всё-таки.       Впрочем, сборник и правда отличался от привычных. Чуть другая манера рисования, чуть ярче краски. А ещё дунъинские художники не стеснялись изображать любовников совсем обнажёнными, не просто в распахнутых одеждах.       — Ух ты! — Вэй Усянь надолго замер над картинкой с юношей и девой. Тела обоих покрывала многоцветная татуировка. Цзян Чэн никак не мог решить, скрадывает ли она наготу этих двоих или делает происходящее ещё более неприличным.       — Варвары, что с них взять, — фыркнул он. — Грех так увечить тело.       — У них рисунок на коже — нечто вроде награды или знака благородного происхождения, — отозвался Вэй Усянь, вертя книгу, чтобы рассмотреть сцену со всех сторон. — Родись ты дунъинцем, тебя, может, тоже расписали бы. Лотосами во всю спину.       Вместо ответной колкости Цзян Чэн пихнул Вэй Усяня плечом. Впрочем, не слишком сильно.       Следующая картинка изображала девушку, купающуюся в реке или озере. Вода, впрочем, доходила красавице только до колен. Взгляд Цзян Чэна скользнул по изгибам бёдер, по мышцам живота и красивым сильным плечам, задержался на небольшой груди с тёмными сосками. Ивовая дева (как их называют в Дунъине?) выглядела бы более хрупкой и тонкой. А это, скорее, заклинательница, уделяющая много времени искусству меча.       Вот только ни одна заклинательница не позволила бы нарисовать себя такой.       — Говорят, есть девушки, которым это нравится, — Вэй Усянь словно подслушал мысли Цзян Чэна.       — Когда их раздевают?       — Раздевают. И смотрят. — Вэй Усянь отложил книжку и перекатился на спину, закинув руки под голову.       — Я бы раздел, — признался Цзян Чэн, не успев прикусить язык. — Совсем. Ну, раз ей нравится.       В его воображении свадебные шелка, затканные золотом, слой за слоем опадали к ногам девы. Когда с белоснежных плеч соскальзывал последний, Цзян Чэн медлил, давая себе время насладиться её смущением, а потом осторожно вытягивал шпильку из затейливого убора, позволяя сложной причёске обернуться иссиня-чёрным водопадом волос. И после целовал алые от краски губы.       — А если она тебя? — хохотнул Вэй Усянь.       — Да иди ты! — фыркнул Цзян Чэн и отвернулся, чтобы скрыть пылающее лицо. Потому что ясно представил, как сам стоит перед прекрасной, точно лотос, девушкой, беззащитный под жадным зовущим взглядом, и его одежда без всякого почтения отброшена прочь, а распущенные волосы щекочут обнажённую спину. Нежные губы девы дразняще скользят по груди и ключицам, там, где раньше ласкало и целовало разве что летнее солнце, но куда солнцу до такого жара. И тогда Цзян Чэн делает шаг и прижимает девушку к себе. Кожа к коже, чтобы гореть в пламени вдвоём.       — Прямо жаль, — протянул Вэй Усянь, — что у меня не было дунъинской книжки, когда я переписывал правила в библиотеке Облачных Глубин. Ха, ты только представь себе лицо Лань Чжаня! Да он стал бы краснее юньмэнского перца, покажи я ему картинку с разрисованной парочкой!       — Он изорвал бы сборник, как и тот, что ты ему подсунул, — проворчал Цзян Чэн. — Ты надоел уже: Лань Ванцзи то, Лань Ванцзи это! Жалеешь, что не успел подшутить над ним ещё полсотни раз?       — А если жалею?       — Когда он решит тебя побить, я даже заступаться не буду, имей в виду.       — Не решит, мы же с ним приятели, — отмахнулся шисюн. — Цзян Чэн, а Цзян Чэн, как ты думаешь, если бы Лань Чжань родился знатным дунъинским юношей, его бы как расписали?       — Правилами в три слоя! — не сдержался Цзян Чэн.       — Пожалей его будущую жену! Даже Лани не настолько суровы, чтобы заставлять деву в первую брачную ночь читать правило о благонравии, записанное на груди супруга! — в восторге зашёлся смехом Вэй Усянь и всё-таки сполз с кровати на пол. Рядом с ним упал раскрытый на середине сборник. Цзян Чэн мгновенно и с удобством вытянулся на освободившемся месте.       — Двигайся!       — Ещё чего, это моя кровать, у тебя своя есть.       — А книжка моя! Вот не покажу тебе картинки с целующимися сестричками!..       Спор, как обычно, перерос в дружескую потасовку, после которой всё же пришлось разойтись спать. Опозданий на утреннюю тренировку госпожа Юй не прощала никому.       Сны Цзян Чэна плавились от объятий и поцелуев.       Сны Вэй Усяня пахли сандалом.