Приходи ко мне

Он знает, как найти неизвестное в уравнении и вырастить цветы, как успешно осуществить подкоп и избавиться от крыс. Он знает, какие доски и ступеньки в этом огромном доме скрипят, насколько чуток или же нет сон главы семейства, хозяйки, каждого из прислуги, родного брата и тех, кого мог бы считать названными братьями, знает, мимо каких дверей ночью да и в принципе ходить не стоит и как такие двери миновать. Он так много всего знает, но сейчас напуганному ребёнку, каким он в эту минуту и является, эти знания помогают только в том, чтобы, будучи незамеченным, прокрасться в темноте к комнате Альберта. Прикосновение к ручке, одно осторожное движение, и дверь почти бесшумно приоткрывается — всё же смазывают её с достаточной частотой, и об этом ему известно тоже. Он замирает в нерешительности на пороге комнаты, думая о том, что зря это сделал, зря пришёл, что сделал глупость. Лишь тихий голос, из темноты с вопросительной интонацией позвавший его по имени, убеждает, что это не так. — Я и не спал, правда. Входи, — Альберт смотрит в его сторону, и он медленно переступает порог, после чего закрывает за собой дверь. Между ними, хоть они и считаются одной семьёй теперь, всё ещё лежит пропасть в положении, и Альберт имеет полное право выгнать его ко всем чертям, а утром пожаловаться, но ни о чём из этого он даже не думает. Альберт — он всё понимает. А он понимает Альберта и знает, чувствует, что он не такой, как остальной враждебно настроенный мир. — Хочешь поспать здесь сегодня? — мягко, но почти не оставляя возможности отказаться, спрашивает. Но отказываться, по правде говоря, и не хочется. — Утром уйдёшь в свою комнату, никто и не узнает. Приёмный сын семьи Мориарти, всё ещё молча, кивает и осторожно, деликатно так, будто и сам аристократ по происхождению, садится на край кровати спиной к тому, кто называл его братом. Слабый лунный свет, проникая сквозь щель в тяжёлых занавесях, падает на его лицо, но выражения его лица Альберт всё равно не может никак понять, разглядеть. Но он рад, что тот пришёл. Может быть, это значит, что названный младший брат наконец-то больше ему доверяет. Они молчат, и Альберт терпеливо ждёт, пока он не заговорит, не расскажет, что именно его тревожит — они оба, по правде говоря, знают, но лучше пусть он скажет это вслух, думается. — Я просто вдруг подумал... что, если Льюис правда не переживет операцию? — наконец слышится тихий, почти безэмоциональный вопрос. — Я ведь тогда... — он не заканчивает предложения, отведя глаза, и только то, как на этих словах напрягается всем телом, выдаёт беспокойство — этот ребёнок получше некоторых взрослых держит себя в руках. Одна мысль об этом невыносима. Он даже думать не может о том, что уже завтра, днём, на который операция назначена, может потерять Льюиса, его Льюиса, который ещё недавно, доверительно прижимаясь к нему во время очередного приступа, сказал: «Мне не нужен ещё один старший брат, у меня уже есть ты». Но вот только, похоже, старший брат нужен ему самому. — Обязательно переживёт. Не слушай никого, — Альберт и не может сказать названному младшему брату другого, хоть у них обоих и нет уверенности в его словах, и младший это тоже понимает. Но благодарен Альберту за то, что он именно так говорит. Иногда это просто нужно. — Пообещай мне, пожалуйста, — твёрдо произносит, повернувшись вдруг и подняв взгляд — обычно такого не просит, никаких обещаний, но не для себя, для Льюиса он это сделает, зная, что уж такой человек, как Альберт... — Если что-то случится со мной, то ты позаботишься о Льюисе. Просто... До недавнего времени он — это было всё, что у меня есть, — Альберт между слов читает: «Он и теперь всё, что у меня есть», хоть и хотелось бы, чтобы это было не так. Чтобы он не считал так. Чтобы у него не было поводов считать так. — Конечно. И речи об ином быть не может, — его рука ласково ложится на светлую макушку. — Он такой же мой младший брат, как и ты, и именно поэтому я не хочу, чтобы что-то случилось с вами обоими. Поэтому только если будешь беречь себя. Договорились? — Хорошо... — снова опускает голову. Альберт касается его руки, будто напоминая, что не стоит так сильно, до побелевших костяшек и полумесяцев от ногтей на ладони, их сжимать и отмечая, какая эта рука холодная. Совсем замёрз в той чёртовой комнате, наверное. — Иди сюда, — он притягивает к себе, пытаясь согреть, и когда младший не отстраняется, а даже наоборот, несмело обнимает Альберта за шею, прижимаясь ближе, ему самому уж точно как будто становится теплее, и всё равно, что руки всё так же холодны — обнимает его сейчас не смерть, но жизнь. — И говори мне, если Уильям снова будет приставать, — Альберт не приказывает, но просит, зная — приказов, криков и упрёков в жизни младшего и так уже было достаточно. И он хочет сделать всё, чтобы теперь этого было как можно меньше. Ответом становится то, что он навсегда запомнит, и пока он ещё этого не знает, но... — Спасибо... брат. ...он начнёт называть Альберта так именно после этой ночи, во всяком случае, без посторонних. Уже в полудрёме прислушиваясь к его тихому дыханию, Альберт в который раз убеждается, что семья — это не о крови.