На ощупь

Иногда — Гэвин признает — хвастовство до добра не доводит. — Да я с закрытыми глазами отличу! — он улыбается во весь рот, потому что Тина сама виновата — спросила, похожи ли Кон с Девяткой, а на такой вопрос другого ответа быть не может. — На ощупь! — Да ладно, — Тина цедит свое второе пиво. Ей, судя по всему, совсем не интересно, но Гэвин — хотя и первое еще не допил — уже садится на любимого конька. — Ничего общего, чтобы ты знала, — настаивает он, — если как следует потрогать, то… — О Господи, избавь меня от подробностей! — молит Тина совсем не шутливо. — Не надо объяснять, что и как ты там трогаешь, чтобы отличить! — А мне бы хотелось послушать, — голос Коннора вкручивается Гэвину в уши сзади, язвительный такой довольно голос, прямо в уши, и Гэвин давится пивом. Но не теряется и оборачивается уже с самой широкой ухмылкой, которую только может растянуть на лице. — Могу, — заявляет он — уверенно на сто процентов, — могу отличить на ощупь, Кон. — Хвастун. — Давай-ка поспорим, — в порыве азарта Гэвин соскакивает с барного стула, забыв про пиво и даже про Тину, — на… на желание, как тебе? — Ты мое желание исполнять не захочешь, — Коннор скрещивает руки на груди, но Гэвин видит улыбку в уголках его губ. — Кто сказал, что ты победишь? Именно так полчаса спустя они оказываются дома, объясняя Девять суть пари. Ожидаемо, тот не приходит в восторг от их придури, как он это называет — и, столь же ожидаемо, не спорит с Коннором, когда тот говорит, что они участвуют, все в силе. — Я поверить не могу, что это всерьез, — жалуется он, хотя Гэвин чувствует в его голосе намек на любопытство, — хорошо, и как же ты… собираешься определять? Гэвин, скудные остатки пива из которого выветрились по дороге домой, уже сам сомневается в победе, но гордость не позволяет ему отступить. Или хотя бы признаться. Никакого торжества Коннору! — Я буду вас щупать, — громко говорит он и предупреждает: — Голых! Девять громко хмыкает — типа, обычно-то ты не голых щупаешь, можно подумать, — и, не откладывая дело в долгий ящик, стягивает толстовку через голову. Толстовка старая и принадлежала раньше Гэвину, и это… мило. Трогательно. Даже, можно сказать, романтично. — Нужно как следует завязать тебе глаза, — говорит Коннор. Вот уж кто явно наслаждается происходящим. И — всего пара минут, а Гэвин уже потерянно стоит, не решаясь сдвинуться с места, с намотанной на голову повязкой, настолько плотной, что он видит только кромешную тьму. — Давай, Гэвин, — голос принадлежит Девятке, но это ни о чем не говорит. Это может быть уловкой. — Мы ждем, ну же. Это точно не Девятка. Сделав пару шагов вперед — вытянув руки, — Гэвин тут же задевает чью-то руку и останавливается. Рука на ощупь вполне обычная: гладкий скин, ровные пальцы, короткие аккуратные ногти. Но все же… Гэвин поворачивает руку ладонью вверх, и вторая рука касается его запястья. Все тот же гладкий скин. Ровные пальцы… короткие ногти… Подняв обе руки, он кладет их себе на грудь, прямо на голую кожу. Пальцы левой вздрагивают, словно пытаются сжаться. Пальцы правой наоборот, расставляются, стремясь занять как можно больше места. Гэвин знает. Он улыбается под своей повязкой — игра захватывает его внезапно и резко, и Гэвин не хочет так быстро все сворачивать: Коннор должен насладиться своим проигрышем. А Гэвин — естественно — своим выигрышем. — Чему ты радуешься? — на этот раз голос принадлежит Коннору, и он звучит справа — в тоне искреннее любопытство. — Угадал? — Спасибо, что веришь в меня, дорогой, — Гэвин улыбается так, что щеки болят, — и я не гадаю, а полагаюсь на глубокие познания в вопросе, между прочим. Но стоит проверить все версии, верно? — Ты просто говоришь наобум, — теперь голос Коннора слева. Наобум, ну да, конечно. — А ты совсем в меня не веришь, детка, — сетует Гэвин. Он тянет за левую руку, пока их тела не соприкасаются — и стоило ему самому тоже раздеться догола, запоздало думает Гэвин, а не ограничиваться футболкой. Черт, он точно не перепутал бы, прижавшись кожей к коже. Но он и так не перепутает. «Некто» под его руками отступает на полшага — и застывает в неподвижности, когда Гэвин наклоняется, прижимаясь приоткрытым ртом к его груди. Гэвин губами чувствует тепло и пульсацию насоса. Скин пахнет кофе. Гэвин уже на сто процентов трезв и может заниматься этим бесконечно долго, всю ночь напролет. Главное — не произносить имен. Он позволяет своим губам скользнуть выше, притормозить на ключицах и пройтись по шее, пока наконец не находит рот. Повязка немного мешает, но Гэвин уже слишком разгорячен, чтобы обращать внимание на такие мелочи. — Ты собирался щупать… Но Гэвин не дает ему закончить: протискивает свой язык между приоткрытых губ в коротком и глубоком поцелуе — и усилием воли отстраняется, тяжело дыша, когда эти губы с готовностью подаются ему навстречу, язык касается его языка жадно и горячо. Отступает. — Стоит проверить все версии, — осипшим голосом повторяет он. Протягивает руку в сторону ладонью вверх, невольно вздрагивая, когда чувствует на ней прохладные пальцы. Так странно, что они не уровняли температуру — вряд ли Коннор хотел проиграть? Возможно, просто решил, что это неспортивно? Никто не знает, о чем думает Коннор. Но и Девять играет по-честному. Они обнимаются мгновение спустя, бедра прижимаются к бедрам, и в этот раз тело под его руками куда менее напряженное, и Гэвин знал ответ десять минут назад — и знает его теперь, опуская ладони с талии на округлые, гладкие ягодицы. Нужно было все же раздеться. Руки у Девять холоднее, зато задница всегда была горячее на ощупь. — Думаю, стоило бы проверить языком, — шепчет он туда, где по идее должно быть ухо, но попадает носом в подбородок. Ничего, так Гэвина тоже устраивает. Он касается губами скина. — Прямо там, — он скользит пальцем между ягодиц, — чтобы сверить все детали. Но не знаю как тебе, Девять, — и он прикусывает Девять прямо в шею под краем челюсти, — но мне не терпится посмотреть, как Кон будет исполнять мое желание. Я его очень тщательно продумал. И он стаскивает повязку.