Two mariposas

Первой их начинает сталкивать Касита – в буквальном смысле, пробегают клавишным перебором плитки на полу, шатаются под ногами, бережно подхватывают их обоих, и вот уже – Мирабель и Бруно, стоявшие в разных концах кухни, едва не падают друг другу в объятия. На глазах у всех. Всех, кто не занят сервировкой стола к ужину, расстановкой множества тарелок по белой скатерти. Мирабель от неожиданности вскрикивает, не устоять, и тут не разберёшь уже – то ли от выходок Каситы, всё ещё подталкивающей её ступни по направлению к Бруно, то ли от вспыхнувшего беспокойства в его глазах, с каким он смотрит на неё, пока его ладони бережно обхватывают её талию. — Ты в порядке? Это я виноват, я… Снова лопочет глупости – Dios, ну очевидно же было, что расстояние между ними сократилось уж точно не по его вине, но Бруно порой готов добровольно возложить на свои хрупкие плечи все грехи мира, покорно соглашаясь – да, это я виноват во всём, это я приношу несчастья, а не только предсказываю грядущее, это я. Так часто слышал горькие слова близких о себе, так часто был вынужден слышать ту-самую-песню о себе – хоть они и придерживались правила «Не упоминай Бруно», но всё равно упоминали чаще, чем следовало – что смирился и даже, пожалуй, сам в это поверил. Сердце раздирается на куски от одной мысли, что это так. От того, в какого смиренного грешника они его превратили. — Ты не виноват, — Мирабель хмурится, поправляя очки, и старается не смотреть в эти огромные и печальные заботливые глаза. Поспешно отстраняется, с сожалением чувствуя, как тонкие мужские ладони соскальзывают с её талии на юбке, отступают смущённо-схлынувшей волной. — Даже не знаю, как это произошло, ха-ха! Давай лучше поможем Долорес и маме накрыть на стол, — разгладить идеально-ровную поверхность скатерти, передвинуть и без того ровно лежащую вилку, только бы не заметил пунцовые щёки. — Давай, — Бруно по-доброму улыбается, пожав плечом. Вязкую неловкость, возблагодарим Бога, прерывает оклик Джульетты – нужно позвать упорхнувшую куда-то Исабеллу, чтобы украсила стол цветами, и Мирабель с радостью бросается выполнять поручение матери, только бы не оставаться рядом с ним ещё секунду. — Касита, что ты творишь, — тихо шипит она, когда выходит во двор. «Зачем мучаешь меня?..» Исабеллы во дворе нет, только створки одного из окон с извиняющимся слабым скрипом «пожимают плечами» в ответ на её вопрос. Касита всегда хочет как лучше. Касита хочет как лучше – и поэтому в другой раз она роняет Мирабель прямо в руки Бруно на лестнице, он ловит её у подножья ступенек, слегка отклоняется назад под её весом, но всё же удерживает. Был бы под два метра ростом, как в той песне, так нет же – невысокий, щуплый, мини-ураганом, на днях созданным Пепой, едва не сдуло, а тут и вовсе – девушки с лестниц падают. Испуганно прижимает к себе и боится отпустить, хотя они уже стоят на ровной поверхности пола. Долго. Честно, Мирабель бы не удивилась, появись над ними сейчас веточка омелы. — Бруно, — кажется, теперь и она сама готова обвинить в произошедшем саму себя. — Прости, я такая неловкая. Постоянно что-то роняю, кого-то толкаю, представляешь, все в семье уже давно привыкли, а я ещё и вижу плохо – вот, видимо, не заметила верхнюю ступеньку… — Ты не виновата, — повторяет он её же фразу, мягко улыбается, словно зачарованный, зелёные искорки явственно сияют в его зрачках, это так красиво, и, пожалуйста, только бы он не осознал сейчас их положение, не осознал, что его руки сцеплены на её талии почти судорожно, только бы не разомкнул благословенных объятий. — Судя по всему, Касита пытается нас… э-э, сблизить? — и тут же поспешно добавляет: — По-родственному. О. Значит, он тоже понимает. По-родственному, безусловно. — Куда уж ближе, — бубнит Мирабель себе под нос, всё-таки аккуратно выпутываясь из его рук. Не хватало ещё, чтобы бабушка увидела. — Да, Касита иногда… чудит. Видимо, хочет, чтобы я больше о тебе заботилась, — она нежно, по-родственному накрывает ладонью его руку и заглядывает в глаза, наблюдая пляску крохотных зелёных огней. — И я буду заботиться, обещаю. — Спасибо. Это совсем не обязательно, конечно – добыл еду на кухне, что ещё надо? — а ему и действительно надо совсем немного, всего-то – вкусные арепы Джульетты и… любовь Мирабель. До сих пор по старой привычке еду «добывает», вместо того, чтобы садиться со всеми за стол или просто попросить, смешной. — Но спасибо, это очень ценно для меня. Mi linda. Приходи ко мне в любое время, когда захочешь, хорошо? Мирабель и без того заглядывает к нему постоянно и без повода, хоть и не так часто, как хотелось бы её глупому сердцу – но на всякий случай быстро кивает на это официальное приглашение, пока от произнесённого как бы невзначай «Mi linda» сладкое томление разливается по грудной клетке. У неё под рёбрами распускаются цветы от его слов так же, как по всему дому розовые лепестки от одного взмаха руки Исабеллы, и порхают бабочки, и такое у неё впервые, это слишком робкое и нежное чувство – похожее не на сорняк, который нужно растоптать и уничтожить на корню, но на красивый бутон, осторожно тянущийся к солнцу. К нему. Это совсем не ощущается неправильным. Впрочем, «не ощущается» – совершенно не означает, что так и есть, как бы ни пыталась доказать обратное Касита. И приходится нехотя разойтись, с усилием разорвав единенье взглядов – чтобы на следующий день за ужином снова ощутить, как осторожно подталкивает их стулья друг к другу Касита. *** Не ощущается многое. Например, то, что этот красивый, неловко смущающийся, удивительный и совсем-совсем не выглядящий на свой возраст – её родной дядя; разве смотрят дяди так – с затаённой щемящей нежностью? разве касаются так, будто она – самое ценное в их семье сокровище? разве боготворят, готовые положить к её ногам весь мир? Даже юноши, приходящие порой свататься к Исабелле и петь ей серенады под воротами Каситы, не обращали на объект своей любви подобный взгляд. Джульетта иногда мечтательно говорит, что к стремительно подрастающей, оптимистичной, всегда весёлой Мирабель тоже обязательно будут приходить желающие породниться с семейством Мадригаль, особенно теперь, когда никто больше не считает её неправильным кусочком семьи, но Мирабель только смеётся в ответ и думает – ей никто не нужен, да и зачем, когда в доме появился Бруно, такой же неправильный кусочек семьи, идеально подходящий ей во всём, словно судьба сама подарила ей его. Не верится, что её счастье столько лет незримо пряталось здесь, в этих стенах. El poder del hábito es grande, он и сейчас предпочитает обитать в заново оборудованных застенках, ставших теперь чуть шире и удобнее, лишь изредка посещая свою величественную комнату для пророчеств, да и прятаться больше не нужно, встревоженно замирать, если неосторожно скрипнет под ногой половица – все знают, что он здесь, все знают, что бояться нечего. Можно даже говорить вслух, и Мирабель представить себе не может, каково ему было – столько лет молчать, проводя только бесконечные монологи в голове, лишь иногда тихонько и ласково общаясь с окружающими его крысами. Крысы стремятся сблизить их вслед за Каситой; они, кажется, в полнейшем восторге от того, что рядом с их несчастным, тихим и измученным Человеком появился такой праздник: шорохи юбок, звонкий голос, песни и смех, нежные руки, пахнущие стряпнёй с кухни, поглаживающие им серую шёрстку и иногда осторожно касающиеся больших ладоней их уставшего хозяина. У Неё ладони поменьше, но и они могут стать чудеснейшей колыбелью для самых маленьких пискливых и подслеповатых крысят. Вслед за Ней в жизнь обитателей застенков вошли и другие – тоже яркие и шумные, а один даже понимает, что они хотят сказать. Их Человек тоже понимает, но… не так. Благодаря Ей крысы теперь могут покидать застенки и, набившись в мешковатую руану Бруно, на законных основаниях путешествовать в кухню, где так вкусно пахнет едой, и даже сидеть с ним за столом, спрятавшись под плотной тканью одежды, чтобы не пугать остальных. В один из дней за завтраком самый смелый выпутывается из-под капюшона Бруно, соскальзывает с его плеча на скатерть и быстро перебирает лапками между тарелок, бежит по всей длине стола, чтобы найти Её – она всегда угощает их чем-то вкусным, значит, угостит и сейчас. Интересно, почему Она сидит так далеко от их Человека? И когда Мирабель испуганно ловит запутавшегося в тарелках серого зверька, чтобы не заметила абуэла и не отругала за антисанитарию за столом, и опускает его на свои колени, и незаметно кормит довольно попискивающего крысёнка арепой с сыром, сидящий рядом Антонио глубокомысленно переводит: — Он спрашивает, почему ты не сидишь рядом с дядей Бруно, — и, прислушавшись к новому писку, радостно добавляет: — А ещё говорит, что дядя Бруно тебя любит! Отправляя в рот очередной пирожок, Антонио не замечает, как арепа едва не вываливается из рук у Мирабель, как она хочет провалиться сквозь землю от этих слов, как надеется, что покрасневшее лицо не выдало её. Альма, восседающая во главе стола, перевода не слышит, не слышит и сидящий по правую руку от бабулиты Бруно – в кои-то веки усадили этого затворника за стол и приучают к шумным семейным завтракам – но Долорес прямо напротив Мирабель. Впрочем, сидела бы она где угодно – всё равно услышала бы. Приходится поспешно сказать: — Я тоже вас всех люблю. Особенно тебя, мой сладкий, — с улыбкой мягко щёлкнув мальчишку по носу. Крыса пищит что-то ещё (очевидно, непереводимое), спускается с колен Мирабель по её лодыжке, щекотнув кожу лапками, и по полу сбегает обратно к Бруно. Завтрак продолжается. Никто не замечает ничего необычного, и Мирабель благодарит небеса, что у слова «люблю» есть и иной смысл. По-родственному. Конечно. И всё равно – она так счастлива знать, что он её любит. *** Крысы не успокаиваются: с поистине крысиным любопытством наблюдают за передвижением двух таких больших и таких глупых людей, не понимают, почему у этих двуногих всё так сложно – но однажды Мирабель приходит в его комнатку за стеной, уставшая и измотанная подготовкой к свадьбе Долорес и Мариано, опять взвалившая на себя непомерно много обязанностей в попытке компенсировать отсутствие дара, но уже не ради одобрения бабулиты – просто по привычке. «Я у тебя здесь посижу, можно?» – и они вместе прячутся в этой комнатке, Бруно – от троицы неугомонных соседских детишек, которые достают его с «Погадай, что будет на свадьбе Долорес!», как будто не понимают, чем это может обернуться, Мирабель – от огромного списка дел, которые ей ещё предстоит переделать. Утром она и ему занесла список поручений – в этом доме никто не должен чувствовать себя бесполезным – но он расправился с ними как-то на удивление быстро, а она… Она страшно устала. — Поспи, если хочешь, — хрипло говорит Бруно, и она лежит кудрявой головой у него на коленях, сонно перечисляя, что ещё нужно сделать и кого ещё они забыли пригласить, и загибая пальцы, но Бруно мягко перехватывает её руку, переплетая её пальцы со своими. Так нежно. И это что-то на правильном. — Пообещай мне, что, когда у тебя будет своя свадьба, ты не будешь так перенапрягаться с подготовкой. Пусть лучше всё будет… менее масштабно и более спокойно, хорошо? — произносит Бруно, и тут же корит себя за сказанное, какое он вообще право имеет диктовать, какая свадьба должна быть у его прекрасной Мирабель, в конце концов, это же будет не его свадьба. Это ему – лишь бы потише да поспокойнее, всегда ссутуливал плечи и опускал голову в попытках казаться незаметнее, а у Мирабель совсем иной характер – и главный день в её жизни должен бурлить горным потоком, пестрить цветами и яркими красками, гореть вспышками салютов в ночном небе. Вот только Мирабель и не думает спорить: — Обещаю, — говорит своим мягким обволакивающим голосом, созданным для песен, и в стёклах её очков отражаются солнечные блики, хотя в его тёмной комнатке солнца нет. Она сама – солнце. А потом добавляет совсем тихо и неслышно, будто давно всё решила для себя: — У меня вообще никогда не будет свадьбы. И ему хочется возразить, начать убеждать её в обратном, но – крысы выбирают именно этот момент, чтобы продемонстрировать двум уставшим душам свои актёрские способности, снуют туда-сюда на маленьком деревянном столике на фоне картонных декораций, громко попискивая и привлекая внимание. Бруно нехотя отворачивается от Мирабель, чтобы взглянуть на них: — О, смотри, они снова хотят показать нам пьесу! Мои маленькие таланты. Найдя Бруно в застенках впервые, увидев его нехитрое развлечение – крысиный театр – Мирабель ощутила неправильность и боль: долгие десять лет, пока вся семья устраивала вечные праздники и веселилась от души, он довольствовался только этим, достраивая сюжеты в собственной голове на основе прочитанных книг (и зачем только выдумал почти-пророческий сюжет про тётю с амнезией?). Но теперь Мирабель и сама предпочтёт возню маленьких актёров кукольному театру на ярмарке, куда они с Камило постоянно рвались ещё в двенадцатилетнем возрасте. Ей интереснее шить что-то на крыс из лоскутков и смеяться, наблюдая, как они недовольно сбрасывают с себя крохотные вычурные шляпки с ещё более крохотными перьями. Сегодня крыса не сбрасывает с себя крохотную мантилью из тонкого, лёгкого, воздушного материала, пока нарезает круги вокруг своего партнёра по «сцене». Подумать только, и здесь свадьбы. И в своих неясных мыслях, в тепле, спокойствии этого места хочется раствориться, растаять, исчезнуть для всего мира и просто остаться здесь навсегда, всё так же головой у него на коленях, но через пару минут распахивается дверь – Антонио со всей своей разномастной четвероногой свитой заглядывает в их уютный уголок ураганом: — Мирабель, Мирабель, мы ищем тебя по всему дому! А я сразу побежал сюда, я так и думал, что ты здесь. Девочки собираются плести венки, они сказали позвать тебя… О, это спектакль! — прерывает он сам себя, заметив крыс, садится рядом и некоторое время увлечённо следит за действом. — Рассказать сюжет? — интересуется Бруно, а Мирабель, всё-таки поднявшись с его колен и усаживаясь ровно, осмеливается на подначку: — Опять расскажешь, что она – его родная тётя, но из-за амнезии она этого не помнит? — и смеётся, но смех искусственный, ненастоящий, потому что в этот момент у неё внутри – сердце бьётся задушенной птицей. …И окончательно подскакивает к горлу, когда Антонио, прислушиваясь к новым попискиваниям, сосредоточенно объясняет: — Не-ет, не тётя, совсем наоборот! Это её дядя, и они хотят быть вместе, — малыш указывает на хвостатого «актёра», который держит на лапках драматично откидывающуюся назад партнёршу с фатой между ушек. — Но она, кажется, умирает… Или страдает… Ну ладно, Мирабель, пойдём скорее, тебя все ждут! — он, как ни в чём не бывало, подскакивает с места, неугомонный, и тянет её за руку: — А мне ещё нужно договориться с двумя колибри, чтобы на церемонии они принесли и опустили на голову Долорес цветочный венок! Это мой сюрприз для неё, как ты думаешь, красиво будет? Дядя Бруно, мы попозже придём! Мирабель честно старается отвлечься на неумолкаемый щебет Антонио – он сам сейчас как птичка, маленькая порхающая повсюду колибри, но пройдут годы, и он, конечно, станет походить больше на благородного хищника, совсем как его верный Гато. Мирабель слушает, а у самой полыхают щёки, и она старается не смотреть в сторону Бруно, который зачем-то решительным жестом рассаживает «актёров» по разным полкам. Тоже смущается. Ну не злиться же на крыс за это? Так же, как и на Каситу – которая просто хочет как лучше. И уж тем более, совсем нельзя злиться на маленького Антонио, который выступает связующей нитью между ними и миром этих крохотных осмелевших грызунов, в силу возраста сохраняя светлый, непосредственный, незамутнённый взгляд на всё вокруг. — Увидимся позже, дядя Бруно, — бросает Мирабель уже у двери. Обычно она обращается к нему только по имени – так легче видеть его своим застенчивым ровесником и просто другом, так проще не замечать кровные узы и пропасть лет между ними, но сегодня она решает зачем-то обозначить черту. И, бог свидетель, в свете спектакля крыс и объяснения Антонио так ещё хуже. Словно бы она… намекнула. Дядя Бруно. «Это её дядя, и они хотят быть вместе». Хочется застыть в немом крике. А потом события начинают идти с бешеной скоростью, и зайти к Бруно попозже так и не удаётся ни вместе с Антонио, ни одной, в последний день перед свадьбой Мариано непривычно взволнован, а Долорес счастлива – но, кажется, боится своё счастье спугнуть, поэтому мало говорит и беспрестанно к чему-то прислушивается. Венки уже сплетены, повсюду неистово пахнет цветами, и сладкими фруктами (от одного только запаха сводит скулы), и солнечным светом, Мирабель получает от Долорес цветочную брошку, которую та сделала не без помощи Исабеллы, и крепит на новое платье, как и остальные подруги невесты. Давняя традиция: кто из девушек во время празднества первой потеряет брошь – в танце или где-то ещё – та следующей выйдет замуж. И, конечно, первой её теряет именно Мирабель. Она игнорирует многозначительные взгляды сестёр и кузины – это всего лишь традиция, глупость какая – и незаметно осматривает площадку для танцев перед Каситой, лестницу, по которой спускалась, заглядывает даже под стол, нигде не находя утерянного заветного фиолетового цветка, но в конце концов оставляет это занятие и растворяется в празднике и улыбках родных. Её огорчает только то, что Бруно после поздравления племянницы и её новоявленного мужа исчезает, незримой тенью скользнув в дом – а она не может пойти за ним, просто не может исчезнуть тоже. Наступит ли когда-нибудь день, когда жители Энканто перестанут видеть в нём предвестника несчастий? Наступит ли день, когда он перестанет сбегать от толпы и шума празднеств в спасительную тишину? Потому что если нет – ей придётся сбегать вместе с ним. Каким он был детстве – мальчик, ещё не обременённый грузом своего дара, мальчик, мечтающий стать актёром, мальчик со столь же горячим темпераментом, как и у всего семейства Мадригаль. Сможет ли он когда-нибудь снова стать таким? А через несколько дней, уже совершенно забыв об этом, Мирабель случайно находит свой фиолетовый бутон в укромном уголке крыс в комнатке Бруно, куда они стаскивают всевозможную мелочь – и считает это добрым знаком. *** Солнечное игривое лето сменяется не менее солнечной игривой осенью; сентябрь – месяц Любви и дружбы, месяц, когда таинственные влюблённые дарят объекту своей симпатии подарки – шоколад, фрукты, букеты цветов, всё что угодно, но обязательно делают это скрытно, потому что человек должен сам угадать личность дарителя. — Бабушка, а почему? — Потому что так интереснее, mi alegría, — абуэла треплет любопытствующего Антонио по курчавым волосам. Время обеда, над накрытым во дворе столом щебечут птицы, солнце лениво продолжает свой дневной путь к горизонту, но семейство Мадригаль никак не может собраться к трапезе – родители и Луиза помогают сельчанам в сборе урожая и задерживаются, Бруно в углу стола ловко плетёт корзинки для фруктов, которые потом должна отнести в сады Мирабель, ну а пока она, подперев голову рукой, беззастенчиво следит за быстрыми движениями его пальцев, наслаждаясь его сосредоточенным на работе видом; остальные младшие тоже никак не могут угомониться, шепчутся, обсуждают подарки, и Альма непременно была бы недовольна неуместной суетой, если бы не счастливые воспоминания прошлого. Её Педро. — Но угадывать очень легко. Когда я была молода, я точно знала, что все подарки мне дарит твой дедушка. — А что он тебе дарил? — Мы были небогаты, cariño. Он не мог купить мне дорогие наряды или украшения, но каждый подарок очень дорог моему сердцу. — А у Мирабель больше всего подарков, — мечтательно вздыхает Исабелла, и ей наконец-то легко, что не она в этот раз завалена бессмысленными безделушками от пылких поклонников из города, делающими её к чему-то обязанной. Она больше не хочет быть прекрасным цветком, который нравится всем, а бабулите придётся смириться, что колючие кактусы нравятся немногим. — Боишься, что толпа твоих ухажёров перебежит от тебя к ней? Не волну-уйся, это всё подарки от дяди Бруно, — со смехом отзывается Камило, он ничего не может поделать со своим желанием подшучивать над кузинами, но Иса – всегда первая в списке его жертв. — Это не считается, так что не завидуй, завидовать нехорошо! И пока по заднему двору разносится звонкое «Эй, я не завидую!», а Камило, смеясь, уворачивается от летящих в него неострых цветочных шипов, от сказанного за столом резко замирают два человека. Мирабель не сомневалась. Самый лучший швейный набор из лавки госпожи Гарсиа, коробка разноцветных мелков, подушка для иголок в форме цветного сердца из лоскутков, незатейливые бусы, её любимые шоколадные конфеты, которые Мирабель не ела с самого детства, несколько книг, новая вышитая сумка через плечо, цветы, цветы... И приколотые бабочки в коробке под стеклом, но это как-то выбивается из общей картины – Мирабель не думает, что Бруно может подарить ей что-то… мёртвое. Особенно бабочек, которых она так любит. Это единственное, что роняло в её душу зерно сомнения. Как и то, что она даже не видела, когда Бруно покидал дом, чтобы выйти в город и купить ей всё это. Впрочем… если Бруно не захочет, чтобы его видели, его не заметит ни одна живая душа. Но зачем он… Сумасшедший, их же раскроют, да ещё и при бабушке, хотя они даже не сделали ничего такого, их же… Бруно не двигается тоже, и на секунду Мирабель кажется, что это у него, а не у Пепы, есть дар управлять погодой, потому что воздух вдруг сгущается, и в солнечный день над их столом словно нависает чёрная грозовая туча. Его глаза горят нездоровым зелёным, он отставляет готовую плетёную корзинку в сторону и встаёт, резко отодвинув стул, говорит с пугающими стальными нотками в голосе: — А вы считаете, что у Мирабель не может быть поклонников? Считаете, что ей больше никто не может дарить цветы и подарки, кроме родного дяди? — обводит взглядом притихших племянников и останавливается на Мирабель. — Она прекрасна, и в городе её любят. За её доброту, за внутренний свет, за её поддержку всех и каждого, за-за-за… да за всё! — как и всегда в моменты, когда яро что-то доказывает, он заикается совсем немного, но сейчас даже это не способно пошатнуть его грозный вид. — Я знаю, что юноши в городе восхищённо смотрят ей вслед. А все остальные рады видеть её вне зависимости от того, есть у неё дар или нет. И я надеюсь, что однажды в Энканто не останется тех, кто смеет её недооценивать. Альма опускает взгляд. Прошлое не сотрёшь никаким волшебством; «Если действительно хочешь помочь семье – просто не мешай», она говорила подобное слишком часто, игнорируя боль в глазах этой маленькой девочки и её тихие слёзы по ночам, в своём-то преклонном возрасте мудрости и опыта наделала столько непростительных ошибок, и хоть Мирабель окутала её своим всепрощением, она-то сама себя не простила. Поэтому теперь слова Бруно неожиданно бьют наотмашь, даже если обращены не к ней. — Дядя, да я же пошутил! — вскакивает со своего места Камило, он и подумать не мог, что его глупую шутку воспримут именно так. — Извини! Просто вы с Мирабель так много времени проводите вместе, она твоя любимая племянница, вот я и ляпнул… Опасный огонёк во взгляде Бруно гаснет. — Извинения принимаются, — мирно произносит он, а потом берётся за корзинки. — Мирабель, не утруждайся, я сам отнесу. — А обедать?.. — только и может тихо пискнуть она. — О, я не голоден, спасибо. И он скрывается быстрее, чем можно уследить, оставляя её наедине с фактом того, что он готов вставать на её защиту даже тогда, когда этого совсем не требуется. Она не может усидеть на месте весь обед, с трудом проглотив всего несколько ложек обжигающе-горячего ахиако, а после, расставив в кухне несколько плошек с едой на деревянном подносе, направляется в комнатку в застенках. Нужно отнести ему обед, если уж он снова ловко избежал участи сидеть с семьёй за одним столом. Но есть и другая причина. Нужно поговорить. — Дядя Бруно! Я принесла тебе поесть! — открыть дверь и протиснуться в помещение, когда руки заняты широким подносом, сложно, и Мирабель едва не опрокидывает на себя плошку с дымящимся супом, но Бруно вовремя подскакивает к ней – открывает дверь шире, пропуская её внутрь, и на мгновение оказывается так близко в узком дверном проёме, что у неё почти кружится голова. Она так и замирает с подносом в руках, зачарованная его близостью. — Спасибо, mi linda, — Бруно тоже чувствует это вязкое напряжение, ну конечно же, чувствует, поэтому разрывает магию взглядов, поспешно забирает поднос из её рук. Посуда на нём тоненько дрожит предвестником греха. — Но не стоило, правда. Я же сказал, что не голоден. — Так это было несколько часов назад. — Если бы я ел много, не думаю, что прожил бы в Касите десять лет незамеченным. — Ну да, ты прав, — неловко хихикает она. Уговорить его поесть всё-таки удаётся, призвав на помощь его абсолютное неумение ей отказывать, и во время еды Мирабель не отвлекает его, просто сидит рядом, но незаданные вопросы повисают в воздухе почти осязаемыми. И когда супа на дне тарелки ни капельки не остаётся, Бруно, поблагодарив и отставив чашки в сторону, обращает всё своё внимание на неё: — Ну, что? — Что? — от неожиданности повторяет она его вопрос. — Ты явно хотела о чём-то поговорить. Отступать некуда. — Да, хотела. Бруно, скажи, — но в итоге начинает совсем не с того, с чего собиралась: — Это ты подарил мне мои очки? Давно, десять лет назад, — и смущённо поправляет пальцами дужку очков, словно бы желая, чтобы он получше рассмотрел их. На его лице появляется какое-то сложное, но определённо радостное выражение: — Ты… помнишь?.. — Да! То есть, нет. То есть… знаешь, они мне очень дороги, я ношу их очень аккуратно столько лет, даже не меняя, их размер это позволяет, и мне всегда казалось, что они должны напоминать мне о каком-то человеке из моего детства. Они зелёного цвета, а ты же очень любишь этот цвет, правда? Прости, я совсем не помню тебя в своём детстве, всё так смазано, но… — Наверное, это и к лучшему, — усмехается он, протягивает руки и осторожным прикосновением поправляет очки у неё на переносице. — Я подарил их не совсем тебе, а Джульетте. Она так убивалась из-за того, что у её малышки плохое зрение. Тогда ещё никто не знал, что скоро вся семья будет убиваться из-за другого – ну, из-за отсутствия у тебя дара… Но я ей сразу сказал, что ты всё равно самая-самая лучшая, и тебя ждёт великое будущее, несмотря ни на что, а этот аксессуар только подчеркнёт твою индивидуальность, — он ловит её слабую улыбку. — И я очень рад, что мой подарок нравится тебе уже столько лет. Слушать его рассказы о тех временах, когда она сама была ещё несмышлёнышем, неспособным даже запомнить лица любящих людей рядом… странно. Какой он видит её сейчас? Может быть, всё той же малышкой, которая росла у него на глазах, хоть он и прятался в глухих уголках дома, всё той же его племянницей и не более, а она всего лишь надумала себе невесть что? Может быть, между ними всё действительно только по-родственному? — Мне и другие твои подарки тоже понравились, — боясь отступить, быстро говорит она. Выражение его лица становится ещё более нечитаемым. — Какие? — Бруно, — она вздыхает. — Спасибо за ту речь за столом, но… Может быть, меня и правда любят в городе, только вот явно не настолько, чтобы задаривать подарками. Да и про конфеты, которые я обожала в пять лет, знают только некоторые члены моей семьи, и ты явно в их числе. Поэтому, пожалуйста, ответь честно: всё это ты подарил? — Что ты, нет! — Я же просила честно! — Честно – не я, а Ромео. — Какой ещё Ромео… — начинает Мирабель, уже догадываясь, и Бруно подтверждает её догадку, на миг отвернувшись и перевоплощаясь – на этот раз перед ней не Эрнандо с накинутым капюшоном и не Хорхе с ведром на голове; Бруно всего лишь сцепляет отросшие волосы в хвост и поворачивается к ней с алой розой в зубах, вытащенной из-за пазухи, шутливо поигрывая бровями в лучших традициях типичных героев-любовников. Недавно он ещё и сбрил щетину, поэтому сейчас перед ней лицо совсем-не-пятидесятилетнего с озорным блеском в глазах. Он выглядит почти комично, пытаясь что-то сказать и не выронить при этом розу – но Мирабель совсем не смешно, когда от него, вот такого, вроде бы даже совсем не изменившегося и вместе с тем – другого, она внезапно ощущает наливающийся внизу живота жар. — Так значит, вот он, мой таинственный поклонник, — произнести на выдохе чуть удивлённо и сладко, податься вперёд. — Могу я в благодарность его поцеловать?.. Если это не её дядя, а его альтер-эго, то значит – можно? Можно, потому что он, Бруно, Ромео, кто бы ни был – произносит невнятное «угу» через сжатые на цветочном стебле зубы и кивает. А потом – убирает розу. Dios mío, означает ли это, что он не против, чтобы она поцеловала его в губы?! Мирабель, как сомнамбула, соскальзывает со своего места, оказавшись моментально у подлокотника его кресла, нервно впивается пальцами в подлокотник, смотрит на него снизу вверх. Волнение Бруно выдаёт только дёрнувшийся кадык, но карие глаза переливаются безумными, жаждущими зелёными всполохами. И в этот момент она понимает только одну простую истину: нет, между ними всё далеко не по-родственному, и – всё это взаимно. Madre de Dios. Вот только поцеловать его в губы, по-взрослому, по-настоящему она всё-таки не находит в себе сил. Неловко клюёт в щёку в опасной близости возле уголка его губ, но вот так – не считается. Отстраняется испуганно, ловит в его взгляде на секунду скользнувшее разочарование (или ей всего лишь показалось?), и внутренне ругает себя на чём свет стоит – за ненужную сдержанность, за страх, за упущенный шанс. Бруно грустно улыбается, стягивая чёрную ленту с волос, распуская хвост. Вот теперь точно – всё, больше он ей не позволит. — Мирабель! — а в следующую секунду оба вздрагивают, потому что за дверью, но пока ещё где-то в отдалении, на спасительном расстоянии, разносится голос абуэлы. Бруно побаивается её почему-то даже сильнее, чем всё младшее поколение семьи, но оно и понятно – для тех самой жуткой детской страшилкой всегда был их «двухметровый исчезнувший дядя-предсказатель». Мирабель подскакивает, натыкается на угол стола, забывает поднос, бросает невнятное «Я пойду» и спешно выбегает из комнатки, чтобы обойти секретным ходом и вынырнуть в коридор совсем с другой стороны, попутно поправляя волосы и юбку, и увидь её кто сейчас – ничуть бы не усомнился в греховности её недавнего времяпрепровождения. Она и сама сейчас ощущает себя удивительно греховно. «Но мы же даже ничего не сделали, Господь, пожалуйста». — Бабушка? — она тяжело дышит, нагоняя мерно идущую по коридору Альму. — Бабушка, ты звала? Абуэла смеряет её взглядом, привычно-строгим, но – в разы потеплевшим с тех пор, как их объятие вернуло магию в Энканто. У бабушки своеобразная любовь, нужно просто понять все тяготы, которые она пережила, понять и привыкнуть. Бабушка чуть улыбается, поправляет пальцами её сбившийся воротничок с вышивкой и говорит: — Где ты ходишь, Мирабель? К тебе гости. — Какие ещё гости?.. Помолчав секунду, Альма улыбается – от глаз расходятся лучики-морщинки: — Похоже, Брунито был прав: тебя действительно очень любят в городе. Помнишь Хуана, сына плотника? Ему тоже шестнадцать. Он хотел пригласить тебя на прогулку, — и нетерпеливо подталкивает: — Иди же, он ждёт тебя у входа. Закатить глаза, топнуть ногой, закричать, чтобы прекратили ей кого-то сватать, сделать всё, что хочется – нельзя из уважения к бабушке, Мирабель кивает, надеясь, что хотя бы тень недовольства на её лице отчётливо заметна, и быстро спускается по лестнице вниз, едва не споткнувшись о вдруг поднявшуюся плитку пола – сейчас Касита внезапно против. «Да, Касита, я тоже не хочу». Но Мирабель – хорошая внучка, Мирабель любит эту семью, Мирабель… Мирабель любит Бруно. Плохая внучка, ужасная племянница, позор семьи, на самом-то деле. С Хуаном они играли ещё в приснопамятном, нежно-мятном детстве, а сейчас он весь – подростковая неловкость, переминается с ноги на ногу, из зубастого мальчишки вырос в почти-симпатичного юношу и даже похож чем-то на Бруно – по крайней мере, копна волос на голове точно такая же, картину портят только непомерно-большие оттопыренные уши. Мирабель приветливо улыбается ему, искренне не понимая, чем заслужила сейчас его внимание, и продолжает терзаться в догадках, пока они перебрасываются парой ничего не значащих фраз. — Тебе понравился мой подарок?.. — видя на её лице лёгкое замешательство, он спешит уточнить: — Бабочки под стеклом. Просто я их коллекционирую и подумал, что ты тоже их любишь. Мой дедушка говорит, что ты сама как бабочка, всегда порхающая по Энканто. Вот в чём дело. Теперь всё становится на свои места. Единственный подарок, который ей подарил не Бруно. И Мирабель честно-честно старается не ранить чьи-то чувства, когда, тщательно подбирая слова, говорит: — Спасибо тебе, Хуан, я правда очень признательна! Но, видишь ли: я действительно люблю бабочек, только – живых. На свободе, а не под стеклом. И понимаю, что отказываться от подарков неправильно, но мне хотелось бы, чтобы они оставались в твоей коллекции, они невероятно красивы и достойны того, чтобы украшать её. Так будет правильнее, — казалось, что отказ осядет на душе тяжёлым камнем, но сейчас ей становится легче с каждым сказанным словом. Мирабель – не Исабелла, она не сможет наступать на горло собственным желаниям ради семьи. — И я не смогу прогуляться с тобой, и не хочу давать ложных надежд, потому что… если уж совсем начистоту… у меня уже есть человек, которого я люблю, — добавляет и сама пугается сказанных слов, этого бесповоротного факта признания. — О, всё в порядке, — уверяет её Хуан. — Честно, я очень рад за тебя! Серьёзно, поздравляю, — он показывает большие пальцы вверх. — Это круто. Тогда, ну, э… счастья вам. Я пойду? — Я провожу тебя до ворот Каситы, — вызывается Мирабель. — Передавай своим дедушке и отцу привет, хорошо? А бабочек я обязательно занесу тебе как-нибудь на днях, — заметив, что Хуан всё-таки выглядит понуро, несмотря на деланную бодрость, она поддерживающе кладёт руку на его плечо: — Ты тоже скоро встретишь свою любовь, уверяю тебя! «И твоя любовь уж точно не будет такой неправильной и отвратительной, как моя». Возвращается она многим раньше запланированного бабушкой, под её посуровевшим взором пробегает в свою комнату, ничего не сказав – а уже через час, когда ослепительно-багряный закат окрашивает небо, переодевается в новое жёлтое платье, действительно красивая порхающая бабочка, и вытаскивает Бруно гулять к речке. Бруно, единственный человек, с кем она хотела бы когда-либо прогуливаться на закате, держаться за руки, разговаривать о чём угодно, смотрит на неё с такой возмутительно-внеземной любовью, что она задыхается. Он смотрит на неё, игнорируя привычные косые взгляды людей на улице, перешёптывания и прочее из того, что обычно порождает его неприязнь к выходам в город, мир становится фоном, отдалёнными звуками усталого осеннего вечера; только заходящее солнце, порхающий подол её лимонного платья, свет, жизнь. Они устраиваются под деревом, и она снова ложится головой на его колени, и возвращаются в Каситу только тогда, когда начинает темнеть. Они не обращают внимания, что бабушка, заметившая явный отказ Мирабель Хуану и её последующий побег на долгую прогулку с Бруно, провожает их подозрительным взглядом. *** Мирабель неслышно крадётся за перилами второго этажа, прячась за раскидистыми растениями в кадках – здесь они когда-то шептались с Бруно после того, как он показал ей продолжение видения о спасении Каситы, здесь он сказал: «Как спасёшь волшебство – жду в гости», уже очевидно глубоко в неё влюблённый, а она пообещала вернуть его домой. Но теперь она здесь одна, а Бруно там, внизу – разговаривает с бабулитой. О ней, о Мирабель. И она просто обязана подслушать. — Брунито, ты сделал, что я тебя просила? — это её дорогая и любимая бабушка, да и произносит эти слова она тихо, но её голос отдаётся в ушах раскатом грома, карой небесной, гневом тысячелетнего божества. — Ты про то, чтобы погадать на будущее Мирабель? Да, мамита, — Бруно спокоен и расслаблен, будто владелец лавки предсказаний, какую, наверное, он и держит в какой-нибудь другой жизни, к нему приходят толпы страждущих, и каждому он даёт равнодушный исчерпывающий ответ, вот и сейчас отвечает вежливо-отстранённо, будто речь идёт вовсе не о его любимой племяннице. — Я заглянул в будущее. Я видел, что она будет счастлива с сыном плотника из города, так что тебе не о чем волноваться. Что?! Мирабель неосторожно задевает ногой керамическую кадку, едва не уронив большую сансевиерию с высокими тёмно-зелёными листьями, вскакивает, сандалии скользят по полу, но она, хоть и наделав достаточно шума, успевает скрыться незамеченной. Сбежать, сбежать подальше, не думать, не слышать, не знать, броситься на кровать в своей комнате, закрыться от всего мира. Не хочется видеть никого, даже Бруно. Особенно Бруно. Потому что это подло – гадать на её личную жизнь без её ведома (он что, настолько боится бабулиту?), даже ничего ей об этом не сказав, шушукаться с бабушкой за её спиной, говорить об этом дьявольском сыне плотника так спокойно и равнодушно, будто он сам совершенно ничего к ней не испытывает, будто он… Стоп. Он солгал. Мысль, простая и ошеломляющая, прорезает сознание так остро, что резко кружится голова; но если солгал, откуда он знает, что к ней приходил именно сын плотника, неужели следил, незримые глаза и уши в стенах этого дома? Она должна всё выяснить. Мирабель неловко поднимается с кровати и, протерев кулаками глаза, бредёт на поиски Бруно, первым делом нужно проверить комнату в застенках, он же уже вернулся после разговора с бабулитой? Вернулся; читает книгу в кресле, решивший облачиться сегодня в наряд, в котором напоминает дедушку Педро – кремовая рубашка с засученными рукавами и простые кофейные брюки. Он редко надевает это – в основном тогда, когда Джульетта решительно настроена отловить его и забрать привычные вещи в стирку, но этот образ каждый раз заставляет сердце Мирабель колотиться ещё быстрее. Ну и как с ним сейчас разговаривать – вот таким? Как на него злиться, когда хочется его – любить? — Скажи, что это всё неправда! — решительно преодолеть расстояние в три шага от двери к нему, выпалить без приветствия, сжав руки в кулаки. — Это всё неправда, — покорно повторяет Бруно её слова, копируя интонацию, а потом вопросительно наклоняет голову набок: — А ты про что? — Про твоё предсказание о моём будущем. Бруно заметно мрачнеет, откладывает книгу в сторону. — О. Так ты всё слышала. — Представь себе, не только Долорес в нашей семье обладает чудесным даром всё слышать! Ну так что, это правда или нет? — Правда, — убито произносит он и отворачивается кормить крыс завалявшимся пирожком, лежавшим здесь ещё со вчерашнего дня, прячет глаза, чем выводит Мирабель из состояния равновесия ещё больше: — Дядя Бруно, предупреждаю: если на этот раз не ответишь честно, я… я… я никогда больше с тобой не заговорю! — Да почему ты думаешь, что это неправда?! — Потому что… — «потому что я люблю тебя». — Потому что я знаю, что буду несчастна с ним, — Мирабель больше не хочет кричать и спорить, она садится на стоящий здесь старенький диван и обхватывает себя руками: — И с любым другим, — «кроме тебя». — Я не собираюсь выходить замуж, в этой семье и без меня есть кому продолжать род. Уж если быть чудачкой, то до конца. У Бруно во взгляде и в душе – боль такая, будто нож в сердце вставили и провернули; он поспешно подсаживается к ней на диван и осторожно приподнимает её голову пальцами за подбородок, чтобы пытливо заглянуть в глаза: — Ну эй. Послушай, в юности многие считают, что никогда не влюбятся и не встретят свою идеальную половинку. Я тоже так рассуждал, а потом… — но, будто сказав лишнего, тут же коротко встряхивает головой и обрывает мысль. — Ты обязательно влюбишься, mi linda. И будешь счастлива. — Что «потом»? — Мирабель на секунду отрывается от собственных переживаний, в голосе сквозит затаённая, несмелая ревность. — Ты же никогда не был женат. — Ну, я ― это отдельная история, — неловкий смешок, нервное движение плечом. — Прошу тебя, Мирабель, поверь мне, тебя ждёт прекрасное будущее. Поверить. Хорошо. Только сначала… кажется, у неё появляется идея. — Может быть. Тогда, — она вздыхает, словно приняв какое-то непростое для себя решение, — покажи мне его. — Кого? — Моё будущее. Ты уже провинился тем, что задавал провидению вопрос обо мне, не посоветовавшись со мной. Теперь я хочу увидеть всё собственными глазами и, если можно, получить табличку с предсказанием, которую с чистой совестью смогу разбить. Пойдём в башню! — Что? Нет-нет-нет, Мирабель, я не могу! — Почему? У Бруно начинают лихорадочно бегать глаза, прежде чем он наконец выдаёт: — Просто моё пончо в стирке, а без него я буду выглядеть недостаточно… предсказательно. — Глупая отговорка, — Мирабель деловито скрещивает руки на груди. — Хорошо, тогда держи неглупую: я смертельно устал, потому что предсказания отнимают невероятно много энергии, а я сегодня уже сделал одно, за следующим приходите минимум через десять лет! — Неглупая, — соглашается Мирабель, кивая. — Но всё равно отговорка? — Мирабель! — Бруно… Пожалуйста, — теперь она смотрит на него уже совершенно серьёзно и с мольбой – точно так же смотрел на неё Антонио в день, когда боялся в одиночестве идти по длинной-длинной дороге в своё чудесное будущее, к своей чудесной двери, к своему дару, прося стать поддержкой и преодолеть этот путь вместе, и у младшего поколения семьи Мадригаль, наверное, действительно есть врождённый дар убеждения, даже у Мирабель – потому что Бруно, кажется, вот-вот готов дрогнуть и согласиться. — Пожалуйста, я имею право знать. И он соглашается. *** По бесконечной лестнице Бруно поднимается, как на эшафот, мрачнеет с каждой ступенькой, гуляющий здесь ветер гоняет песчинки – роковые секунды до, гулко стучит сердце. Подняться в гробовом молчании, долго приходить в себя на самом верху, делая вид, что нужно отдышаться, будто не пятидесятилетний даже – столетний и немощный, а на самом деле – просто тянуть время, потому что солгал, солгал – и матери, и ей, ведь так будет лучше. Он не решился бы заглядывать в её будущее, а теперь вот, кажется, придётся – и он боится, что увиденное не понравится им обоим. Его предсказания никогда никому не нравятся. Он подозревает, что там будет. — Ну, пойдём, — Мирабель дотрагивается до него пухлой рукой, и тянет за плотную круглую дверь, обиталище теней прошлого и кошмаров будущего. Ведёт его, как слепца, и даже в этом есть что-то от искусительницы, от грешницы. Но в просторном зале для предсказаний Бруно неуловимо меняется – хоть и бежал всегда из башни с этими невозможными ступенями и песочными барханами, это всё же – его комната, его обитель, здесь он чувствует себя в своей тарелке, расправляет плечи, становится уверенней и смелее перед неотвратимостью судьбы. Расположиться на песке напротив Мирабель в круге, бросить горстку соли через плечо, сделать все необходимые приготовления, разжечь костёр из сухих листьев. Поставить перед провидением чёткий вопрос. Взять Мирабель за руки – подумать только, когда-то он проводил здесь ритуалы без неё, а теперь даже представить не может, как это – заглядывать в будущее, не держа её тёплые руки – и дождаться, когда их захватит безумный вихрь, стирающий границу между настоящим и будущим. Вместе с вихрем приходит знакомая боль, раскалываются виски, но Мирабель об этом знать необязательно. Ни один мускул не дрогнет на его лице. Раньше он ещё задумывался, почему его дар приносит не только несчастья, но и адскую головную боль, пока остальные используют свой дар с лёгкостью, улыбками, смехом. Раньше он ещё боялся, что его дар – от дьявола. Потом, когда смирился, что он в принципе не такой как все – вопросы и страхи отпали. Да и, в конце концов, с ней – не так больно. Нужно сосредоточиться на её тёплых руках. Мирабель, заворожённая, смотрит в его ставшие ярко-зелёными глаза, изумрудной волной заливает радужку, вихрь треплет их волосы и одежду, круговорот песчинок становится всё сильнее, но ей не страшно – она давно уже в погибельном вихре с ним, в вихре чувств и эмоций, отрезавшим её от всего остального мира, и держать его за руки – самая правильная вещь на свете. Он такой красивый. Когда предсказывает и когда не предсказывает – тоже. У него самый красивый дар. Его глаза смотрят сквозь время, он сам становится проводником образов прошлого, и сейчас эти образы наконец принимают очертания. На этот раз всё не так страшно и гнетуще, как в видении о разрушении Каситы – в зелёных отсветах они видят незнакомых кудрявых детишек, бегущих к сотканной из песка, сияющей изумрудным Мирабель, одного из них она берёт на руки, в отдалении видна смеющаяся Долорес. — Так-так-так… Посмотрим… Кажется, Долорес всё-таки родила Мариано пять детей, как он и хотел! — начинает расшифровывать Бруно, отпустив её руки, но только затем, чтобы жестикулировать и указывать на появляющиеся образы. — Но их шесть! — силясь перекричать завывание вихря, ещё более громкое в замкнутом помещении, замечает Мирабель. — Значит, Мариано счастливчик! — Но при чём здесь я? — Я не знаю, Мирабель, я смотрю видение точно так же, как и ты! Может… Может, провидение хочет таким образом показать, что в семье Мадригаль и без тебя позаботятся о продолжении рода? — предполагает он, но что-то неясной болью отзывается в сердце, когда Мирабель-в-видении чмокает малыша на руках в нос так, будто это – её собственный ребёнок. — Подожди-подожди, там что-то ещё! — Где? — Вон-вон-вон там! О, это не «что-то», а «кто-то»! И он… он похож на Хуана! Ну вот, я же говорил! Человек в видении с копной густых волос подходит к ней, уже отпустившей ребёнка, поворачивает её лицо к себе и целует в губы; Мирабель, живая Мирабель застывает, наблюдая эту картину – она ещё ни с кем и никогда не целовалась, и стать свидетельницей поцелуя своей песочно-зеленоватой копии, себя-из-будущего, с… кем-то – странно, будоражаще, волнующе. Но не так уж неприятно, как она думала. Бруно тоже замолкает сзади, ничего больше не комментируя и даже, кажется, забывая дышать. Лицо её партнёра увидеть всё ещё невозможно – и Бруно молит богов, чтобы видение завертелось песочными завитками и рассеялось, рассыпалось на этом моменте, оставив после себя песок, сожаления, ещё больше вопросов – но застывшая в поцелуе пара наконец разделяется и поворачивается к ним, вставая так же, как и Мирабель в видении о пошедшей трещинами Касите. Бруно с ужасом смотрит на собственное лицо. И в этот момент, когда уже поздно, поздно – песочная картина рассыпается, выплёвывая табличку с предсказанием прямо ему в руки, как насмешку, как обвинительный приговор, как позор. Господь, если ты и правда существуешь, то зачем ты это делаешь? Зачем – вот так? Зачем – они вдвоём, с переплетеньем рук и одиночеств, точно такие же, как на их последнем общесемейном фото, только если отрезать от фотографии всех остальных? Спасибо хоть, на табличке не запечатлелся их поцелуй, этого Бруно бы уже не вынес. А в следующий миг – он даже не успевает что-то сказать или сделать, табличка от неожиданности выпадает из рук и – к счастью ли, к сожалению – не разбивается, утонув в мягком песке – Мирабель налетает на него с поцелуем, неловко тычется губами в губы, они и сами оба тоже улетают в песок, её очки падают в сторону, она наваливается на него всем телом и захватывает горячими губами его. Целует жадно и испуганно, без оглядки, и он сначала шокированно и протестующе мычит что-то в поцелуй, пытаясь отстранить её за плечи, но скоро сдаётся – не ей даже, себе. Ощущение, что песок повсюду – в волосах, под руками, попадает даже в рот, но что гораздо важнее – повсюду она, её жар, её мольба, вязкий страх, чтобы не оттолкнул. Торопится – и он мягко обхватывает её голову своими ладонями, ведёт в поцелуе, показывая, как нужно. Не то чтобы он сам это помнит, это было больше тридцати лет назад, в другой жизни, но хотя бы эти крупицы опыта не позволяют им обоим скатиться в постыдный по-подростковому мокрый поцелуй. Оба закрывают глаза – не от страха, но от наслаждения, у обоих бешено колотится сердце, словно желая пробить грудную клетку и броситься прямо навстречу друг другу. Отстраниться, тяжело дыша, когда не хватает воздуха – и снова губами к губам, сердцем к сердцу, деля одно горячее дыхание на двоих, зарываясь пальцами в чужие волосы. На протяжении всего поцелуя в его зрачках – зелёное пламя, как и во время ритуала с предсказанием, освещающее полутёмное помещение, когда он не закрывает глаза, но даже тогда, кажется – свет мерцает сквозь веки. Мирабель елозит по его телу под ней так, будто не понимает, что он – не железный, и приходится, подавляя вымученный стон, аккуратно ссадить её с себя на песок, всё же не находя в себе сил разорвать поцелуя, живительно-важного. Сейчас. Ещё немного. Ещё… — Ты моё будущее, — отстранившись, шепчет она прямо в его губы, касаясь своим носом его. — Ты. И это удивительно быстро отрезвляет. — М-мирабель, — произнести загнанным голосом, накрыть пальцами её припухшие от жадного поцелуя губы – словно поставить барьер. — Мирабель, нет. Достаточно. М-мы и так зашли слишком далеко. — Что?! — она резко садится, подслеповатым мышонком моргает пару раз – взгляд удивительно беззащитный, но потом нашаривает в песке очки и надевает себе на нос. — Но видение!.. — Мало ли, что говорит видение! — тоже садится он, Madre de Dios, ну зачем показал ей, зачем послушал её и пошёл сегодня с ней в башню, накликал беду себе на голову, грех на её душу. Ему плевать на свою – пусть его душа опустится в самые пучины Ада, пусть, но её. Её душа должна отправиться в Рай сияющей безгрешностью бабочкой, а не сгореть полетевшим на пламя мотыльком. — Послушай, я тебе не нужен. Вернее, тебе нужен не я, — и это ещё хорошо, что его башня не подчиняется магии Каситы, ничего, что происходит здесь, не долетит до ушей Долорес, а тяжёлая круглая дверь и вовсе надёжно заглушает все звуки – не докричаться, не достучаться, можно говорить свободно. Только, кажется, Мирабель сейчас так распалена, что её, не знающую о звуконепроницаемости его песочного убежища, даже это не волнует. — Тебя это разрушит и погубит! Я лучше других понимаю, как тебе было важно всегда заслужить гордость семьи. Но со мной тебя ждёт только позор и порицание. Нельзя, нельзя, ты должна идти вперёд, у тебя впереди – целая жизнь… — И я хочу провести эту жизнь с тобой, а если нужно, то и убежать с тобой на край света! — Нет-нет-нет-нет-нет, во-первых, Энканто окружают высокие горы, а во-вторых, даже я никогда не убегал, потому что… — Потому что ты любил эту семью, — медленно и тихо произносит Мирабель, глядя перед собой. И это – как осознание. — Да. Бежать куда-то – глупо, — он подползает к ней прямо по песку, садится рядом и робко обнимает одной рукой за плечи. — Послушай, если в пути ты поранишься, мои поцелуи не залечат твою рану так, как это сделает стряпня твоей мамы, — он аккуратно целует её в коленку, подтянутую к груди. — Если начнётся дождь или поднимется ветер, придётся искать укрытие, а не просто сказать твоей тёте Пепе, чтобы она вернула тепло и солнце. Мои дурацкие предсказания никогда не заменят тебе добрые советы бабушки. Я не смогу развеселить тебя так, как веселит Камило. Исабелла, Луиза и Долорес будут тосковать по своей любимой сестре и кузине, а твой папа и дядя Феликс – по любимой дочери и племяннице. И, уж конечно, сама ты будешь очень-очень тосковать по всей семье и особенно по Антонио, не видя, как он растёт. У Мирабель в глазах уже стоят слёзы; она понимает, что он прав. — Но я не могу выбирать между любовью к семье и любовью к тебе, — жалобный всхлип, и она утыкается ему в плечо, говорит глухо. — Я хочу быть с тобой. — Ты и так со мной, просто ты… запуталась и ещё не понимаешь кое-что. Давай я расскажу тебе одну легенду. Он скорее чувствует, чем видит, что она слабо кивает, не отрывая голову от его плеча в том месте, где на рубашке уже появляется небольшое пятно от её слёз. Эту легенду рассказывала ему ещё Альма – в часы его самой сильной тоски по отцу, которого он никогда не знал, но перед сном, проблемный ребёнок, всё мучился одним и тем же подсвеченным зелёным видением об отцовской смерти, о материнских слезах, о её тонкой вытянутой руке навстречу страшным-страшным людям на конях. Кто же знал, что Бруно может устремлять взгляд не только в будущее, но и в прошлое. И сейчас он рассказывает тихим голосом, всё крепче обнимая подрагивающие плечи Мирабель и другой рукой поглаживая её по волосам, как маленькой: — Далеко-далеко на свете жили две гусеницы – влюблённые друг в друга, тоскующие друг по другу. Их пугал большой-большой и страшный мир вокруг, который не переставал вращаться и меняться, но они встретились – и подумали, что наконец-то спаслись. Когда становился сильнее ветер, они только крепко держались друг за друга, зная, что они – это всё, что у них есть, боясь перемен, боясь разлуки. Однажды они почувствовали в себе что-то странное, но продолжали крепко держаться друг за друга. А скоро – превратились в прекраснейших бабочек с чудесными яркими крыльями, но всё равно не двигались и всё сидели в своём тёмном убежище, боясь разлучиться. Пока одним замечательным утром к ним не заглянул озорной солнечный лучик. Тогда они решили всё-таки вылететь наружу и посмотреть, что там. И увидели – красочные цветочные ковры, простор голубого неба, золото солнца, и множество других бабочек, которые звали их с собой. И они поняли, что не должны были держаться друг за друга слишком сильно – пришла пора измениться, разлучиться, изучать окружающие чудеса, не смотреть назад и искать путь к завтрашнему дню. «И даже разлука должна была стать для них началом чего-то нового», — задумчиво говорила Альма маленькому Бруно, только в этом находя силы для того, чтобы двигаться дальше после гибели Педро, перевернуть страницу жизни, хранить волшебство в свече, растить детей, наблюдать за тем, как стремительно разрастается семейное древо. — И даже разлука должна была стать для них началом чего-то нового, — говорит Бруно маленькой, хоть ей и шестнадцать уже, маленькой Мирабель, только в этом находя силы для того, чтобы оттолкнуть её чувства, зарыть в этом песке собственные вместе поцелуем и табличкой с предсказанием и поступить правильно. — Мир вокруг очень большой, Мирабель. И он ещё больше за пределами Энканто. Ты тоже будешь изучать его, видеть чудеса, порхать прекрасной бабочкой, которая вместе с другими вьётся над цветами. У тебя будет семья, и любовь, и весь мир, помимо меня, главное – мы с тобой не должны держаться друг за друга слишком сильно. Иронично, что он говорит это, обнимая её так крепко, будто от этого зависит его жизнь. — Ты просто пока ещё встречала мало разных людей, — убеждает то ли её, то ли себя. — Поэтому и почувствовала впервые такое… ко мне… к своему дяде. Но ты ещё встретишь правильного человека, которого полюбишь. А может быть, в тебе сейчас говорят не чувства, а патологическое желание всех спасать. Да, точно! Каситу – от разрушения, меня – от одиночества. — Нет! — Мирабель резко поднимает голову, смотрит на него шокированно, будто не веря, что он может говорить такое. — Нет, я люблю тебя. И ты меня. — Переживу, — дёрнув уголком губ, криво усмехается он. — И пророчество! И Касита пыталась нас сблизить, и… — Хватит, Мирабель, — Бруно поднимается с песка, заставляя подняться и её. — Уходи, — произносит тем же тоном, каким говорил «Пока» в их первую встречу в застенках, и смотрит куда-то в сторону, хотя всё, чего ему действительно хочется – смотреть на неё, только на неё, не скрывая пляшущих восхищённо-влюблённых зелёных безуминок в глазах, дотронуться до её горячей кожи, почувствовать жар её поцелуя на своих губах ещё хоть раз. А она смотрит на него – ладони сжаты в кулаки, праведный гнев и боль во взгляде, ярость отвергнутой женщины – и, закусив губу, то ли чтобы не разрыдаться, то ли чтобы не наговорить ещё больше, сбегает из пещеры гаданий, за массивную круглую дверь, через мост, вниз по лестнице, прочь из его комнаты, прочь, прочь. В пещере гаданий Бруно осторожно берёт в руки табличку с предсказанием, ладонью отряхнув с неё песок – в отличие от других, она не меняется, если её наклонить и посмотреть под другим углом, а это значит, что будущее неизменно. Joder!.. Бруно со злостью разбивает табличку о камни. *** «Не думать о Бруно!» — Мирабель повторяет это каждое утро, мы не думаем о Бруно, мы не говорим о Бруно, мы больше не таскаем ему обеды и не тоскуем. Еду ему иногда заносит Джульетта, и Мирабель не знает, что было бы, попроси её мать однажды отнести ему поднос с тарелкой ароматных ареп. В том, что он не покидает своего логова в застенках, нет ничего удивительного ни для кого, но резкое избегание Мирабель дяди радует разве что Альму – для остальных может показаться подозрительным. Подозрительным кажется и её сонный вид, теперь она не высыпается, потому что лежит, уставившись в потолок, почти до самого утра, погружённая в мысли, пока в комнату не начинают пробираться первые лучи солнца. Проснувшись за несколько минут до завтрака, обнаруживает у себя на подушке – то крохотный цветок, то подтаявшую шоколадную конфету, то осколок того-самого-предсказания с зелёными переливами (ей больно, что он всё-таки разбил его), крысы отчаянно стараются их помирить и приносят подношения, и Мирабель даже задумываться не хочет, сами ли они проявляют инициативу, или всё это – робкие послания от Бруно. Ей хотелось бы, чтобы второе. Она бережно хранит осколки предсказания – в шкатулке, любовь к нему – в сердце, воспоминания о поцелуе – на своих губах. — Вы с дядей Бруно поссорились? — однажды спрашивает Антонио, и Мирабель не знает, что ему ответить. Как хорошо, что взрослые, погрязшие в своих заботах, не настолько любопытны и проницательны, как дети. — Ну что ты, сладкий, мы же Мадригали, мы все живём дружно! Просто дядя Бруно, кажется, немного устал от моего внимания, ну в самом деле, я иногда бываю такая навязчивая, — она издаёт фальшивый смешок. — Может быть, ты сам навестишь его? Расскажи мне потом, как он там, хорошо? — Есть рассказать тебе потом, как он там! — отдаёт честь малыш и убегает исполнять поручение. Взрослые не настолько любопытны и проницательны – но Мирабель, опасаясь возможных вопросов, решает начать готовиться к Карнавалу красок почти за полмесяца до его начала, просто чтобы загрузить голову и заполошно-суетливо бегать повсюду, помогать каждому, готовить с Исой цветочные краски, от которых оглушительно чихает папа Аугустин, нарезать флажки из цветной бумаги, оживлённо обсуждать с Камило его выступление с перевоплощениями, готовить с мамой на кухне, расставлять с Луизой вазы с цветами, выращенными Исабеллой, а по вечерам – падать без задних ног на кровать и засыпать без снов. (Снов, в которых Бруно её целует, целует, целует – а потом прогоняет, прогоняет, прогоняет). Не вспоминать Бруно. Это необычный карнавал – один из самых весёлых в Энканто, в этот день принято облачаться в белое и веселиться всю ночь в безумном вихре красок, а наутро по попавшим на одежду цветам краски можно предсказать будущее. Красный – страсть. Зелёный – удача. Синий – жизненная сила. Жёлтый – прочная дружба. Оранжевый – солнце и урожай. Фиолетовый – мистика и духовная любовь. Как же жаль, что своё собственное будущее она уже знает. И всё же надевает красивейшее белое платье, увитое нежно-фиалковыми цветами, с открытыми плечами и тонким-невесомым шлейфом нежно-фиолетовой же накидки позади. Она сейчас почти как невеста. В волосах – ярко-фиолетовый цветок, на шее – украшение, которое он подарил ей на день Любви и дружбы, не слишком-то вяжется с цельным образом, зато подходит под очки и всё равно – такое красивое. Она – такая красивая, но нет того, кто скажет ей об этом. Как же жаль, что сегодня ты этого не увидишь, потому что не покинешь свою комнату в застенках. А значит – можно делать всё, что угодно. Можно – незаметно от взрослых выпить пару-тройку рюмок крепкого агуардьенте, можно – расплакаться, мельком взглянув на целующуюся за воротами парочку, можно – танцевать, как в последний раз, с надрывом, со слезами, с отчаянием и безумным смехом. Утянуть за собой в горячий танец жмущегося к стене Хуана – и смеяться, смеяться с его удивлённо-неверящего выражения лица, ну чего он так удивляется, ах да – она же говорила ему, что у неё есть тот, кого она любит, да вот только где он теперь – благословил её на любовь с «правильным человеком», поступил как истинный дядя, а сам так и остался наедине со своим одиночеством и своими крысами. Ну и пусть. И она танцует, вытанцовывает свою боль, отчаяние и несбыточную любовь, движения становятся живее и распутнее, и есть в этом что-то неправильное, болезненное и надрывное, но никто не замечает ничего странного, все аплодируют и веселятся, и она кружится, кружится в вихре красок, не видя перед собой лицо своего партнёра по танцу, но видя только – безумную мешанину самых разных цветов… Изумрудно-зелёный. Стоп. Мирабель резко замедляется – это совсем не в такт музыке, невпопад, она отстраняется от Хуана, потерянно оглядывается и пытается понять, в какой стороне видела его глаза, боясь, что ей показалось, сердце стучит в быстром ритме то ли из-за танца, то ли от волнения. Не показалось: Бруно стоит тёмной тенью за одним из искусственных деревьев – не в белых одеждах, конечно же, а в привычном облачении из тёмно-зелёной руаны, рубашки и брюк; смотрит на неё в упор, и потусторонне-зелёное сияние в его глазах – дикая, первозданная ревность. Но в следующую секунду он уже смаргивает её, глаза потухают – и быстро уходит прочь, пока у Мирабель горят все внутренности. — Эй, ты в порядке? — осторожно дотрагивается до её руки Хуан. — У тебя, наверное, закружилась голова. Ещё бы, мы так танцевали! Давай, тебе нужно сесть, — он пытается довести её до ближайшего стула. — Нет-нет, я в порядке… Хотя, скорее, нет, — невнятно бормочет Мирабель, пытаясь прийти в себя и поправляя очки. — Знаешь, я лучше пойду в дом, мне нужно прилечь. И нет, провожать меня не нужно, я сама! Спасибо! — она убегает быстрее, чем Хуан успевает опомниться. Нужно идти за Бруно. Она нагоняет его уже на втором этаже – и, слава Богу, теперь ей известны все его потайные ходы в этом доме, он быстрым шагом идёт вперёд, преследуемый ею, как и тогда, когда впервые убегал от неё в застенках, а она едва не рухнула в зияющую пропасть между прогнивших досок, но он вернулся и протянул ей руку вместо того, чтобы скрыться – с этого всё и началось. Только вот теперь он идёт так, словно хочет, чтобы она пошла за ним. — Ты ревновал меня? — всё-таки догнав его, с восторгом говорит Мирабель. — Чшшш-тук-тук-тук-тук, стучу по дереву, — палец прижимается к губам, лёгкий перестук по ближайшим стенам, плавный переход в жест со скрещёнными пальцами, и он ускоряет шаг, направляясь по секретному ходу даже не в застенки – в свою башню, потому что Мирабель явно решила поговорить о чём-то-не-для-чужих-ушей. А ещё Мирабель пьяна. Хорошо; если она вдруг решит произнести что-то компрометирующее, он просто заткнёт её поцелуем. В конце концов, это лучше, чем давать Долорес повод для размышлений. К счастью, Мирабель молчит до самой его комнаты, а за плотной завесой песка магия Каситы, взаимосвязанная с даром Долорес и всех остальных, перестаёт работать, можно не опасаться быть услышанными. Бруно мысленно благодарит свою комнату хотя бы за это – вряд ли Мирабель сейчас доберётся по всем этим ступенькам до изолированной пещеры предсказаний наверху. — Вот здесь – можно. Здесь нас никто не услышит. — Ты ревновал меня, — уже не вопрос – утверждение, но всё тот же восторг. — Ревновал, сеньор-«ты-ещё-встретишь-правильного-человека»! Твои глаза выдают тебя. — Да, ревновал, — Бруно решает не отрицать; отвратительное дополнение к его дару – сияние глаз, когда он испытывает сильные эмоции, любовь, страсть, ревность, злость, плюсик к пугающему образу, он хорошо помнит, что лет в двенадцать в школе ему впервые понравилась девочка, помнит застывший в её глазах ужас каждый раз, когда они сталкивались взглядами, помнит то, как его избила за школой ватага хулиганов во главе с тем, кому эта девочка тоже нравилась, обзывая «дьявольским отродьем». И даже знание, что через семь лет этот парень трагически умрёт, уехав за пределы Энканто, не могло скрасить боли от разбитого носа того несчастного тонкокостного мальчишки. — Мне не нужно было, — тихо добавляет, опустив плечи. — Что не нужно было? — Мирабель осторожно подходит к нему. — Да что угодно! Приходить сегодня на карнавал. Показывать тебе видение о твоём будущем. Появляться в твоей жизни в принципе. Рождаться. Влюбляться… в… тебя. Я же приношу всем несчастья. — А я – позор семьи. Подходим друг другу, да? Мирабель мягко берёт его за руку, переплетает их пальцы: — Послушай… Если бы ты не появился в моей жизни, я бы не спасла магию. И всегда чувствовала бы себя несчастной, неправильной и одинокой даже в такой большой семье. И не узнала бы, что такое настоящая любовь. — Ты сегодня такая красивая, — невпопад отвечает Бруно. Ну надо же, он всё-таки сказал ей об этом. У Мирабель всё ещё немного кружится голова, как после танца, поэтому она закрывает глаза. У Мирабель зудят губы от нереализованной нежности, поэтому она спешит поскорее это исправить – приподняться на цыпочки, накрыть его рот своим, протолкнуться языком внутрь. Поцелуй плавно переходит от нежно-медленного к дикому и страстному, и вот уже они целуются как сумасшедшие, со стонами и рыком прямо в губы, вцепляются пальцами, вплавляются телами друг в друга – не разлучить никому, только попробуйте. Целуются – и не ощущают себя ни перед кем виноватыми за это. Она не виновата, что родилась его племянницей, чтобы стать его погибелью. Он не виноват, что родился, чтобы низвергнуть её в пучину греха. Как раз когда он гладит её ладонями по спине, увлечённо исследуя языком её рот, Мирабель отрывается от его губ и шепчет на ухо: — Платье расстёгивается сзади, — и, уловив на его лице непонимание, повторяет медленнее, соблазнительнее, маняще: — Платье. Расстёгивается. Сзади. — О. То есть, т-ты хочешь прямо сейчас? Вот так? Со мной? — Ну ты же не думал, что мы остановимся только на поцелуях. — Мне кажется, — Бруно задумчиво облизывает свои губы, словно желая распробовать её вкус, оставшийся на них, — что ты ещё не совсем трезва, чтобы это решать, mi linda. И, если ты не забыла, я твой дядя. — Ну спасибо, что только сейчас предупредил об этом! То есть, всё, что было до этого, тебя ни капельки не смущало? По-хорошему, тебе с самого начала следовало бы повесить на себя табличку: «Я твой дядя! Не влюбляться!» Следовало бы. — То есть, ты всё-таки хочешь?.. Ну хорошо-хорошо, — он примирительно приподнимает ладони, которые тут же снова устраивает у неё на спине. Так правильно. — Только скажи, ради всего святого: это свадебное платье? — и на секунду лишается возможности дышать, когда Мирабель, подавшись вперёд, выдыхает, касаясь своими губами его губ: — Для тебя – свадебное. И оно, свадебное и только для него, падает на песок к её ногам белой пенной волной, обнажая сразу – её неидеальную, как она думает, загорелую фигурку, неприкрытые груди, простое белое хлопковое бельё. Первое желание: взметнуть руки к грудям, закрыться, зажмуриться, но она пересиливает себя, сосредоточившись на зелёных всполохах в глазах напротив, и думает – что же это такое, она скоро зелёный этот безумный цвет будет видеть чаще, чем его естественный золотно-оливковый, у него же всегда такая щемящая нежность и любовь во взгляде, обращённом к ней, что это скоро будет ну просто невозможно от всех скрывать. А в следующую секунду к её ногам падает уже не только платье, но и он сам – стоя на коленях, как перед богиней, невесомыми прикосновениями крыльев бабочки выцеловывает низ её живота над хлопковой тканью белья, и внутреннюю сторону бёдер, и, когда она тоже встаёт на колени напротив него, переходит влажными и более смелыми поцелуями на её груди и ключицы. Ему так нравится её фигура. Ему так нравится, что она перед ним такая – живая, настоящая, открытая, солнце, чудо. И поцелуи не заканчиваются, и длится ночь. Бруно произносит ещё с десяток робких «Ты уверена?» и «Ты точно хочешь?», пока она стягивает с него руану через голову, растрепав тёмные пряди с проседью, пока расстёгивает его рубашку и проводит рукой по его впалой груди, жадно исследует, пока борется дрожащими пальцами с ремнём на брюках, прерываясь только на голодные поцелуи. Он взял бы её прямо сейчас, и совершенно неважно, что раньше никогда не доводилось это делать – разберётся уж как-нибудь инстинктивно, но ему важно знать, что она будет в порядке, что она действительно готова, что его прекрасная, милая Мирабель не передумала. Что готова быть с ним – недостойным даже её мизинца, неправильным, неподходящим, связанным с ней кровными узами, омерзительно. Но когда она слишком уж уверенно и напористо-непристойно проходится пальцами по его стволу, вырывая рваный стон, мир стремительно теряет очертания, и становится ясно простое – пути назад уже нет. Она впервые видит мужчину обнажённым, но как будто сама мать-природа подсказывает ей, как действовать, что делать, куда докоснуться, чтобы ему хотелось сразу – стонать, провалиться под этот песок, вознестись в небо. Избавить её от последнего элемента одежды, широкими ладонями оглаживая округлые ягодицы, застыть на секунду от открывшегося вида, но тут же – взять себя в руки, уложить её на ткань платья и руаны, чтобы острые песчинки не раздражали кожу на лопатках, целовать снова её всю, и гладить, и вылизывать шею и груди, и не понимать, за что такое счастье ему досталось. Какая же она горячая и призывно-раскрытая там, между ног, где он гладит её пальцами, слегка надавливая. Медово-мокрая. Когда он прикусывает её сосок, Мирабель вдруг заставляет его поднять голову, потянув за волосы на затылке, и он сначала пугается, что сделал ей больно, но она, разморенная, прерывисто дышащая, пьяно шепчет: — Бруно, — и его имя в её устах как самая сладкая песня, — Бруно, мой Брунито, ты только пообещай, что не оставишь и не бросишь меня никогда, даже если про нас узнают, никогда-никогда, — и в карих глазах под стёклами очков застывают слёзы капельками росы, и этого он пугается ещё больше. — Обещаю, — поспешно говорит, и прижимается своим лбом к её лбу. — Не оставлю, никогда-никогда. Бруно мучительно-нежен и осторожен, когда входит в неё, не отрывая от неё внимательного взгляда; Мирабель уже готова к тому, что будет больно и до крови – она знает, потому что дочка сеньора Альварез, того самого, у которого постоянно разбегаются ослы, однажды шепталась во дворе с подругой кое о чём, а Мирабель, дожидавшаяся у этого дома Луизу, случайно услышала. Они говорили о ещё одной девушке, которая согрешила до свадьбы, и её за это покарал Бог – кровь на простынях и боль такая, что встать та не могла два дня. Мирабель заранее готова к этому, потому что грешит ещё страшнее, но она согласна пойти на любые жертвы ради него, ради того, чтобы быть с ним, и только сильнее скрещивает ноги у него на пояснице – но боли нет, разве что совсем немного, и она сдавленно вскрикивает и запрокидывает голову, впиваясь ногтями в его худые плечи, а дальше – с громким стоном проваливается в пучину наслаждения. Было бы так же хорошо – с кем-то другим? Был бы кто-то другой – таким же бережным, обращался бы с ней, как с драгоценностью, или причинил бы боль? — Мирабель, моя Мирабель, mi linda, te amo, te amo, — шепчет он ей в ложбинку между ключиц, туда, где, наверное, и спрятана душа. — Y te quiero todas las mañanas y todos los segundos. Te quiero, ahora y por toda la eternidad. В процессе они, исцелованные и исцарапанные друг другом, всё-таки скатываются с одежд на песок, извалявшись в нём до невозможности, Бруно отплёвывается от попадающих в рот песчинок, которые Мирабель, оседлавшая его, неосторожно стряхнула с волос прямо на его лицо. И она заливисто смеётся, точно так же стряхивая крупицы всякого стыда, озорно приподнявшись и насадившись снова, а он в отместку перекатывает её и, подмяв под себя, въезжается в неё так, что у неё перед глазами рассыпаются изумрудные искры. Но она продолжает смеяться, перемешивая смешки с долгими стонами от каждого резкого толчка, потому что вот оно, наконец-то – и всеобъемлющее счастье, и любовь, и бабочки в животе. Несвятой изумрудный свет в глазах Бруно не иссякает всё время, пока они переплетены так крепко, что кажется – навсегда. *** Удивительно, но никто ничего не узнаёт ни через день, ни через два, ни через месяц, ни через год. Они до безумия влюблены – но осторожны. Когда балансируешь на грани, страх рухнуть вниз не позволяет поступать опрометчиво – по крайней мере, если тебе всё ещё есть что терять. Семнадцатилетняя Мирабель приобретает привычку покачивать округлыми бёдрами, когда проходит мимо Бруно, становится как-то сразу взрослее и женственней, намеренно задевает его подолом платья; игриво и смущённо заправляет прядь волос за ухо, закусывая губу и напропалую стреляя глазами в его сторону за завтраком; всё так же приносит ему еду в маленькую комнатку в застенках, если он опять забывает выйти к столу или мучается головными болями из-за своих предсказаний. Эта комната надёжно хранит их долгие и сладкие беззвучные поцелуи, его песочная крепость хранит секреты ещё более тёмные и страшные – порочная близость, вязкое низменное желание, единенье двух обнажённых тел, грех, грех. Но пока его песочная крепость ещё не стала замком из песка, способным растаять под набежавшей волной семейного и людского осуждения – Мирабель счастлива, и этого достаточно. Песок становится их надёжным соратником, у них в волосах теперь постоянно тысячи крохотных песчинок, которые никак не вытряхиваются из густой копны, песок хрустит на зубах, как сахар – но заставляет вспоминать о жарких объятиях, недавних глубоких поцелуях, ритмичных движениях бёдер, в которых так неприлично много любви – и они привыкают к этому. Привыкают прятаться; Бруно – мастер в этом, Мирабель – его удивительно способная ученица, превосходящая своего учителя хотя бы в том, что не боится ходить по грани, рисковать, безумствовать за секунду до того, как они будут раскрыты. Он до сих пор помнит, как им пришлось спасаться от Альмы по крыше, держась за руки, с припухшими от развязного поцелуя губами и беснующимся сердцем – maldita sea, ещё бы секунда, и… Иногда Бруно почти умирает от того, что вынужден жить вот так, в такие дни он не может смотреть в глаза родственникам, улыбаться Джульетте, пожимать руку Аугустину или терпеть, как мамита треплет его по щеке, будто он всё ещё тот тощий пухлощёкий малыш; в такие дни их общая с Мирабель тайна душит его, изжигает изнутри, давит неправильностью. Да как он смеет жить здесь, в этом доме, сидеть со всей семьёй за одним столом, принимать их родственную любовь, при этом совершая такие ужасные богомерзкие деяния? Он смотрит на Мирабель – испытывает ли она то же? не жалеет ли? не хочет ли прекратить, чтобы встретить, наконец, того самого, правильного человека, молодого парня из города, доброго, честного, одобряемого семьёй, с которым можно – не таясь? Но пока Мирабель счастлива, и этого достаточно. Да и отдаст ли он её теперь – кому-то, даже самому доброму и честному, хорошему? Не отдаст. Потому что вряд ли кто-то будет любить её так же сильно, что пойдёт ради неё против Бога. «Всё тайное рано или поздно становится явным», – говорила мамита ему, ребёнку со взглядом взрослого, уже повидавшего боли – но поступки тогда были ещё детские, глупые шалости, слишком много неуёмной энергии, Альме было тяжело с ними тремя, а с ним, странным и нелюдимым, упрямым и всегда себе на уме, особенно. И она уговаривала его признаться в очередной шалости – его собственной или сестёр, а потом, натыкаясь на непроницаемый взгляд из-под тёмных кудряшек, устало повторяла эту фразу и оставляла его в покое. Так говорят «Бог тебя накажет» – когда сами уже ничего не могут сделать. Нет, мамита, тайное не всегда становится явным – ты не знаешь и половины моих тогда ещё глупых детских тайн, уже навсегда похороненных в детстве. Ты так и не нашла ко мне ключик, не нашла меня, хотя все эти годы я был у вас прямо под носом, и никто бы не нашёл, пока я сам этого не захотел. И моё теперь уже взрослое страшное тайное никогда не станет явным, пока я сам этого не захочу. Пока Мирабель счастлива. Мирабель теперь – в ожидании уже собственных племянников от Долорес и Мариано, а может, и из-за чего-то другого – всё чаще возится с соседскими малышами, собирает вокруг себя ватагу любопытных уличных ребятишек, рассказывает им ещё больше историй про чудесное семейство Мадригаль, и про то, какой у неё замечательный и любящий дядя Бруно, и самые разные сказки, и пьесу про тётю с амнезией, и Бруно думает, что она свяжет свою жизнь с детьми, недаром и в том видении была в окружении малышни – может, станет воспитательницей или учительницей. Но что-то в том видении всё же было не так, тот ребёнок у неё на руках… Бруно предпочитает об этом не задумываться, в конце концов, иногда его предсказания – полный бред, пфф. Сейчас Мирабель лежит в его комнатке в застенках на ковре, на животе, болтая в воздухе ногами, и раскрашивает собственноручно смастерённую книжку с картинками, пока крысы снуют рядом и то грызут кончики цветных карандашей, то утаскивают притягательные, похожие на сыр стиральные резинки. — Дядя Бруно, помнишь, ты рассказывал мне ту историю про двух бабочек? — наконец Мирабель с довольным видом отрывается от рисования. — Конечно, mi linda, — он снимает со своей головы запутавшегося в его волосах грызуна и смотрит в её сторону. — Я её закончила, — на обложке – две яркие бабочки, причудливо переплетённые крылышками так, что напоминают песочные часы. — Прочитать? — Конечно! — Ну, слушай… — Мирабель перебирается к нему на диван, садится рядом по-турецки и рассказывает, совсем не заглядывая в книгу: — Две бабочки разлетелись в стороны, полетели вместе с другими порхать над цветами, изучать мир, смотреть на окружающие их чудеса и искать путь к завтрашнему дню. Но очень скоро они поняли, что поодиночке несчастны. Мир для них друг без друга блёклый и неинтересный, цветы не такие ароматные, небо не такое голубое, солнце не такое яркое. Они ошиблись в том, что разлука стала для них началом чего-то нового – нет, она убивала их, иссушала их крылышки, заставляла страдать. Они тосковали всё сильнее, и однажды полетели навстречу друг другу. Вокруг порхали другие – казалось бы, точно такие же, и всё же они знали, что должны отыскать именно друг друга! И вот наконец они воссоединились – одна бабочка смиренно ждала вторую на другой стороне реки. И мир снова заиграл красками, и цветы запылали, и небо засияло синевой, а солнце – золотом. И тогда они поняли одну простую истину: только вместе они смогут полететь к чудесам и найти дорогу в завтрашний день. Продолжение, которое Альма никогда не рассказывала маленькому Бруно, потому что ему ещё рано знать, что однажды она воссоединится со своим Педро там, на другой стороне реки; не рассказывала, потому что ей и самой ещё рано – уходить к нему от своих детей, от своей большой семьи, оставлять их одних. Продолжение, которое Мирабель нашла, а может, почувствовала витающим где-то в воздухе и записала, интерпретировав по-своему, но так правильно. — Только вместе мы сможем полететь к чудесам и найти дорогу в завтрашний день, — с улыбкой шёпотом повторяет Бруно, привычно переплетая их с Мирабель пальцы. И это так просто. Но он знает, что просто не бывает, что он должен быть вдвойне осторожнее ради неё, что он должен стать ещё сильнее ради неё, что он должен защищать её и их обоих, пока она становится гордостью семьи, взрослеет, летит к чудесам и сама является чудом, но если нужно – он будет. Потому что поодиночке эти две бабочки и правда погибнут быстрее.