do you want to be oddinary?

Тонкая чёрная фигура стоит за окном, наблюдая через треснувшее стекло за мирно спящим ребёнком. Небесный демон сидит на ветках засохшей липы. С его рук капает алая кровь, меняя цвет снега с белоснежного, как молочные зубы, на цвет свежей плоти. Топот копыт призрачных коней раздаётся в темном переулке. Мрачный кучер погоняет их крысиным хвостом. В повозке сидят люди в кроличьих масках, вместо разговора они лишь изредка плюют друг в друга ядом. Огромный глаз бога завис над городом, наблюдая за хаотичностью людей. Скелет, обмотанный гирляндой, крадётся по заброшенной дороге, преследуя запоздалого путника. Скрип прогнивших половиц под тяжелой подошвой и скрежет ногтей по стенам прерываются воем. Ворон клюёт обглоданные людьми кости трупа, изредка взмывая вверх, чтобы взглянуть на чёрную луну. Руки мертвецов роют землю, пытаясь выбраться из плена досок и червей. Хенджину не нужно сочувствие. На его губах мыльная пена, руки по локоть в дёгте, а в голове играет «сплин». Он вгрызается в глотки людей, перекрывая доступ кислорода, разрывая артерию. Ему не нужны чувства, он давно вырвал своё сердце щипцами для стрижки кустов. Во рту привкус крови, а на глазу бельмо из грехов. Он пытался стереть его хлоркой, но только выжег сетчатку. Заблудившийся ребёнок, — так называли Хенджина, а он продолжал заниматься оккультизмом. Люди не понимали его, а он видел их насквозь. Алчные, скупые, жадные до собственной выгоды, их интересует только материальное. Пнув жестяную банку, Хенджин обернулся на кирпичную стену, обклеенную объявлениями о пропаже: ключей, документов, кота, людей. Он усмехнулся. Зачем нужны эти пустые старания? Если то, что потерялось, захочет, чтобы его нашли, то подаст знак. В мире, где маньяки спокойно ходят по улице, глупо надеяться на справедливость. Чёрная кожаная куртка, рваные как душа джинсы, платок, испачканный в отхарканной крови, искусанные до мяса губы, карманы, забитые пожухлыми листьями фиалок — несменяемый вот уже несколько лет образ. Бледная кожа контрастирует с волосами цвета спелой вишни. Холодный шарик пирсинга обжигает разодранное нёбо. Кресты свисают с мочек ушей — он украл их с могил на заброшенном кладбище. Хенджин подходит к зданию университета. Оно наполнено ненавистью и недосыпом. Студенты каждый день покидают сладкие объятия Морфея и идут слушать монотонный голос старика Гым Юна и его бубнеж об устройстве человеческого мышления. Хван ходил туда для галочки, чтобы получать хоть какие-то копейки стипендии. Он не видел смысла записывать на подкорку мозга изжившие себя цитаты древних философов. Его сторонились, шарахались при виде него, как цирковые львы от плётки, считали странным, не таким, испорченным, неправильным. Он лишь слушал эти разговоры, похожие на крысиный писк, и отрывал засохшую кровь от раны. В его руках не учебники, а Арс Алмадель*. Вечерами он не проводит время в клубах, вливая в себя литры алкоголя, а обкуривает квартиру травами, изгоняя духов. Изгрызенные ногти впиваются в ладони, оставляя следы. Хенджин не слушает людей, а люди не знают, умеет ли он говорить. Последняя парта, изуродованная чёрным маркером, — его пристанище. Он не псих, но доказывать обратное не собирается. «Выхода нет…» Если видишь свет в конце туннеля — иди на него. «Скоро рассвет…» — Поприветствуйте нового студента, Ли Ёнбока, — кряхтит профессор, уподобляясь звуку пенопласта по стеклу. — Представься и займи свободное место. — Всем привет, я Ли Ёнбок, можно просто Феликс. Надеюсь мы найдём общий язык, — на ломанном, как судьбы людей, корейском говорит парень. Он проходит мимо рядов. Студенты ставят сумки на пустые места, выворачивая свои гнилые души, скалят острые клыки и смотрят гиенами. Феликс проходит к последней парте и вопросительно смотрит на Хенджина. Получив безразличие вместо ответа, он садится рядом, отодвигаясь на самый край — боится. — Как тебя зовут? — осмелев спрашивает Ёнбок. Феликс соткан из пушистых облаков, нежных звуков арфы, трепетных ромашек и морского бриза. Хенджин ничтожен, он состоит из ржавого металла, кровавых бинтов, горьких таблеток и свиста в ушах. — Хван Хенджин, — не отвлекаясь от книги, отвечает тот и делает сотую пометку на полях. Он не понимает, почему с ним заговорили. Трение подошв о старый линолеум режет слух, не давая сконцентрироваться. Феликс молчит, мнёт ткань толстовки, кусая губы. Ему страшно, и Хенджин видит это. Оперевшись на руку, Хван рассматривает нового человека в своей жизни. Ли — синоним слов «чистота» и «безгрешность». Ему не место среди таких выродков, как Хван. Лектор заканчивает читать материал и пустым взглядом сверлит стену. Студенты молча покидают аудиторию, оставляя за собой равнодушие. Ёнбок плетётся сзади всех, он чувствует себе лишним, и Хенджин его понимает. Сложно найти своё место в мире, где быть серой массой — это норма. Ноги спотыкаются о камни безразличия. Хван идёт к таким же как он, разрушенным до основания. Они каждый день собирают себя из мелких осколков, чтобы вновь рассыпаться. Они ждут, когда им бросят спасательный круг, подают сигналы SOS, но люди слепы. Им все равно — они бездушные манекены, которые живут по установленным правилам. Задний двор университета усыпан крошками от сэндвичей вперемешку с трупами муравьев. Парень с волосами цвета синего неба сидит под кривым деревом. На его коленях блокнот, в котором он рисует острым, как колья Влада Цепеша, карандашом. — Хансоло*, рисуешь? — Хенджин садится рядом, выхватывая блокнот из рук парня. Он долго всматривается во множество линий, сложённых в единую композицию. — Кто-то знакомый. — Любой человек кажется знакомым, — нараспев изрекает Джисон. — Слышишь звон? Динь-динь, динь-динь, — он потряс рукой, изобразив что звонит в колокольчик. — Пустота? — Пустота, — соглашается Хан, смотря сквозь Хенджина. Он никогда не заглядывал людям в глаза. Глаза — это зеркало души, так говорят. В них видны те чувства и эмоции, которые обычно нельзя прочитать на лице. Они сидят под кривой, как горбатая ведьма, липой, два заблудившихся путешественника по галактикам. Каждый погружён в свои мысли. Хан думает о хитрой ухмылке и древних ящерах, Хенджин о порванных связках и гвоздях. Такие разные, совсем не похожие, но крепко связанные. — На нас смотрят, тот парень, — Хан указывает на столы возле корпуса. — Пусть выколет себе глаза и не смотрит, —безразлично выдаёт Хенджин. Он не хотел забивать голову странными людьми, тогда ведь не останется места для более важных вещей, например мыслей об улитках. — Это Феликс, новый в моей группе, странный он, познакомиться пытался. — Его не смутил твой вид? И эта оккультная писанина, которую ты постоянно таскаешь с собой? — младший удивлённо распахнул и без того большие глаза. Он вскочил на ноги, рассыпав разноцветные мелки на траву. Хенджин поднял красный мелок и покрутил его, пачкая руку — похоже на кровь. Ему не были интересны люди, он ограничивал их количество в своей жизни. Джисон тоже появился в ней спонтанно. Их дружба началась не с одолженной сигареты. Хенджин хоронил кошку и Хан предложил свою помощь. Оказалось у него был в этом опыт, уже несколько лет он каждый день хоронил себя. — Мой внешний вид устраивает меня, я не обязан подстраиваться под чьи-то стандарты. Это проблемы самих людей. Если их что-то не устраивает, пусть выпьют хлорки, — Хенджин продолжал смотреть на мелок в своих руках. Красный. Он знал, что его кровь не такая, она чёрная и гнилая. Он сам перекрасил ее сигаретным дымом, углём и чернилами. — Я одолжу? — спрашивает Хван, убирая мелок в карман к лепесткам фиалки. — Опять будешь рисовать свои спиритулические символы? Я не забыл, как ты осквернил дверь в моей комнате, нарисовав на ней аркхн! Рисовал ты, а от старосты блока получил я! — Спиритические символы — это раз. Анкх и крест нейрона* — это два. Я делал это для привлечения удачи — это три. Перестань коверкать слова — это четыре, — снова молчат, когда-то потерянные и так и не найденные. Они вгрызаются в жизнь, стирая зубы в каменную крошку. Их фундамент подмывают кислотные реки, ему не долго осталось. Когда он разрушится окончательно, они исчезнут. Хенджин уходит, а Хан не замечает этого, возвращаясь к рисункам в своём блокноте. Джисон старательно выводит линии, надеяясь, что когда-нибудь его рисунок оживёт. Хван идёт в дальнее крыло университета. Там находится заброшенный кабинет — его остров сокровищ, а сокровище — это спрятанная за батареей пачка сигарет. Заклеенные скотчем окна, толстый слой пыли и паутина. Здесь он чувствует себя в безопасности. Приоткрыв дверь, он заглядывает в темное помещение. Шестое чувство, которое обычно было отключено, подсказывало ему, что что-то тут не так. — Ох, п-привет, — Феликс сидит за старой партой. снова этот испуганный взгляд. Перед Ли лежит стопка книг, он выстроил из них крепость, которой отгородился от внешнего мира. — Я не знал, что здесь кто-то бывает, извини. — Бывают, — поправляет его Хван. — Я и призрак девушки. Она повесилась прямо над тем столом, за которым ты сидишь, поэтому этот кабинет заброшен. — Призрак? — вскрикивает от удивления вперемешку со страхом Ёнбок. Ничего удивительного, у всех была такая реакция. Люди боятся того, чего не могут объяснить. Хенджин игнорирует его, также как инквизиторы игнорировали здравый смысл, убивая «ведьм» в забытом богом городке под названием Салем. Да, он верил в призраков, реинкарнацию душ и в то, что нет белого и чёрного, есть лишь серый. Как не существует добра и зла. Каждый сам решает, что для него добро, а что зло. Невозможно жить по правилам, быть идеальным. Все совершают ошибки, но кто-то делает это чаще. — А призраки правда существуют? — робко спрашивает Феликс. Хенджина раздражает в Ли все: его вежливость, робкость, поведение, а особенно эти веснушки. Хочется поднести к ним зажигалку и испепелить вместе с кожей, а заодно и себя, чтобы исчезнуть из этого мира. Хван подходит к столу и берёт книгу, которую читал Ёнбок. Что-то о пиратах — очередной наивный мечтатель, который прячется в придуманном мире от реальности. — Скукота, — лениво бросает Хенджин, потягиваясь. Он достаёт сигареты из тайника и щёлкает зажигалкой. — В твоей голове может существовать что угодно: призраки, демоны, справедливость. — Предпочитаю, чтобы в моей голове были менее устрашающие вещи. Что плохого в том, чтобы верить в чудо? — Тц, потому что чудес не бывает, это жизнь. Вместо Санта-Клауса с мешком подарков к тебе придёт костлявая старуха с косой, — лениво объясняет Хенджин, вальяжно развалившись на широком подоконнике. За окном тусклый, будто в фильтре «сепия» пейзаж, в нем нет ни единой яркой детали, которая могла бы привлечь внимание. Порой в погоне за красками люди прибегают к особым методам, но стоит ли минутное ощущение эйфории тех часов страдания, которые следуют после? На слова Хвана Феликс отвечает долгим молчанием. Он будто сканирует Хенджина с головы до ног, пробирается под кожу, заглядывая в самые потаенные уголки души. Это приносит дискомфорт и звон в правом ухе. Хочется убежать, скрыться, спрятаться от Ёнбока и всего мира впридачу. Австралиец оказался не так прост, как показалось на первый взгляд, он будто видел все пороки, скрытые в самой глубине. Ли станет его ужасом, но в тоже время единственным путём к спасению. 。。。 Динь-динь, динь-динь, звенят колокольчики. Открывай дверь, поздние гости пришли. Динь-динь. Не бойся, мы не навредим. Давай же, ты ведь дома. Чего ты пугаешься? Динь-динь, динь-динь. Слышу как бьется твоё сердце. Ты как маленький, загнанный в ловушку умелого охотника зверёк. Динь-динь, динь-динь… Хотелось достать нож и срезать лицо, как шкурку с яблока, разбить все зеркала, чтобы не видеть своей ничтожности. Внутренности скрутило в тугой узел, они так и норовили покинуть тщедушное, слабое тело. Жизнь давно казалась сценой из хоррора, только в реальности за тобой охотится не поехавший старик в изрезанной маске, а твои собственные страхи. Изо дня в день повторяется один и тот же сценарий. День сурка. Дурная повторяемость. Тяжёлые капли дождя глухо ударялись о потрёпанный зонт. Древние боги горько плакали. Тучи плотно затянули серое небо, мир погрузился в состояние меланхолии. Вечерние сумерки плавно опускались на город. Наступало время, когда нечисть выползала на гранённые мостовые и вступала в свои законные права. Где-то на другом конце земного шара, среди тысячелетних льдов, заточенный в свои оковы, дремал дракон апокалипсиса. Придёт время и он очнётся от своего сна, звуки горна Перуна пробудят его. Произойдёт ли это в ближайшем будущем или в далёком прошлом? Срубленная ель с хрустом падает на землю, а лесной дух сдавленно кричит от боли за умершее дитя. «Скоро рассвет…» Если кажется, что всё потерянно — закончи всё перед тем, как пожалеешь. «…Выхода нет». Хенджин часто скитался по улице в одиночестве, не имея определённой цели. Это была своего рода привычка. В такие моменты он окончательно уходил в пучину своих мыслей, пропуская через себя все боль этого мира. Он как губка впитывал в себя страдания людей. Копил их в себе. Яркая неоновая вывеска тату-студии манила. «ODDYNARY» гласила надпись, необычный… Говорящие название. Люди приходили сюда, чтобы нанести на себя знаки отличия, оторваться от серой массы. Хенджин бывал здесь чаще, чем дома. Новое тату приносило хоть какие-то скудные эмоции в его мир. Как-то Хан назвал Хенджина стеной в заброшенном скейт-парке — такой же разноцветный и никому не нужный. Он расписывал себя замысловатыми узорами, не внося в них никакого смысла — как в жизни. В ней тоже нет смысла. Мелодичный звон колокольчика на двери похож на утреннюю росу. Запах краски, быстрорастворимого кофе и творчества окутывает его. Здесь царствовала фантазия безумного мастера. В своих клиентах он видел холсты для работы. Из тени салона вышел хмурый парень. Он будто жил в мире, где был лимит на улыбки, и у него была всего пара на всю жизнь. «Не собираюсь я строить из себя клоуна». Так говорил Ли Минхо, и был чертовски прав. — Я тебя видел, — приглядываясь говорит Хенджин. — Точно видел. — Точно, ты только умом тронулся, — констатирует Минхо. Он был похож на кота, но не ласкового домашнего любимца — нет, он был диким зверем, которого загнали в клетку. Его тянула свобода, он задыхался. — Видел, видел, видел! Белка тебя рисовала, а я думал, где я видел его и тебя, — вместо ответа Хван получает многозначительный взгляд, который не говорит, кричит: «заткнись, иначе вырву тебе язык, чтобы ты наконец замолчал». — Не трать мое время. Чаю? — Только полчашечки. — Оставь надежду всяк сюда входящий? — читает Хенджин, написанную корявым почерком надпись. — Твоя работа? Цепкий взгляд сощуренных глаз сканирует его. Грациозно, словно благородный кот, который знает себе цену, парень подходит к Хенджину. Не проронив ни слова он берет его руку и задирает рукав свитера. Осмотрев руку, на которой ещё осталось свободное место, он ухмыляется. Минхо снова уходит и возвращается уже с чайником и половиной чашки. Он ставит посуду на маленькую плитку шоколада и поджигает. Снова нужно ждать. Они ненавидели это, самым томительным было ожидание смерти. Чайник закипает, издавая протяжный вой, похожий на крик души в кладбищенской церкви. Кипяток льётся. Хенджин также ночами льёт слёзы, которые никто не видел, не видит и не увидит. — Зачем пришёл? — в список табу для Ли, помимо улыбок, входила пустая трата слов и времени, вошли и уже никогда не выйдут. Однажды он сам установил эти правила и теперь жил по ним, соблюдая их будто заповеди, данные тем самым Богом тому самому Моисею на той самой горе — только блаженства они не принесут. — Дорога привела, — также кратко отвечает Хван. Они молчат. Минуты тянутся. — Завтра годовщина смерти, — вспоминает Минхо. — Чьей? — Жаль, что не твоей. Тум тумтум, тум тумтум, тум тумтум — стучит сердце, а у кого-то оно уже остановилось. Ровно три года назад, без одного дня, умер Чан. Они ему завидовали. Жить не хотелось, а смелости взять нож не хватало. Чан был смелее, его рука не дрогнула. В тот день было солнце… или дождь, может снег? Наверное, именно снег, ведь это был июль. Мир сошёл с ума, и Чан вместе с ним. Никто так и не узнал, почему он решил выйти, возможно, просто окно было открыто. — Набьёшь мне… — начинает говорить Хенджин, но его перебивают. — Только если лицо. — Что угодно, — заканчивает фразу парень. — Хочу перекрыть шрамы, — он закатывает рукав, демонстрируя вереницу тонких полос от локтя до запястья. — Опять? — Не опять, а снова. Мне была нужна кровь, я вызывал духов, — да, Хенджин правда верил в потусторонний мир и хорошо в этом разбирался. Разговаривать с мертвыми было интереснее, они хотя бы молчали. Он не помнил, когда начал заниматься оккультными науками и точно не знал, как с такими страстями не попал в секту, как его брат Чонин. Младшего Хенджин не видел больше года. В какой-то момент тот просто исчез, но не как Чан. Все точно знали, что Чонин жив. — Как обычно? — Хо, черт бы тебя побрал! У нас пока нет лимита на слова, — раздраженно прошипел Хван. Его раздражало все, но безразличие больше всего. — Тебе зачитать Фауста? Тогда молчи, не трать мое время на пустую болтовню. Как обычно? — повторяет свой вопрос творец. Он ненавидел все, но ждать больше всего.